Текст книги "Меченная"

Автор книги: Ани Чоинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Остаток выходных проходит просто замечательно. Я помогаю братикам делать уроки, вручаю им маленькие подарки (я так делаю каждый раз, когда приезжаю). Не скажу, что у меня много денег, но учитель дает мне достаточно на карманные расходы, а еще гости монастыря часто в благодарность оставляют мне несколько купюр, так что если малышам требуется новая пара кроссовок, то я могу себе это позволить. Я знаю, каково это – быть самой бедной в классе, и не хочу, чтобы мои братья испытали то же самое. Еще я сходила на болливудский фильм и вернулась в превосходном настроении. По вечерам мы сидим за столом, едим мясной dhal bat, а родители рассказывают о своих старых друзьях.

Последняя ночь перед отъездом в монастырь. Я лежу в своей кровати, смотрю на пятно света на полу и никак не могу уснуть. Вся семья спит. Отец храпит, как старый мотор. Я слушаю его и улыбаюсь. Может быть, наша семья не хуже других… В конце концов, все мы, словно мухи, залетевшие в банку из-под варенья, бьемся о стенки этой жизни. Я решила уехать и изменить свою судьбу, но это не значит, что теперь я могу осуждать тех, кто остался.

Утром на душе у меня неспокойно. Несколько последних часов в кругу родных промчались как во сне; все старались проявить себя с лучшей стороны. После обеда я уезжаю – и при этом мне кажется, что я бросаю маму на произвол судьбы. Такси везет меня обратно в монастырь, а я судорожно сжимаю пластиковую сумку с едой – угощение для друзей. Машина подпрыгивает на ухабах, и я трясусь вместе с ней. Я напряжена до предела, не реагирую на слова водителя, который рассказывает о своей жене, которая должна скоро родить. Мне кажется, что два часа в дороге превратились в два месяца. Наконец мы въезжаем в национальный парк и, подобно гусенице на лепестке розы, начинаем медленное покорение горы: аккуратно объезжаем ямы и выбоины, минуем по самому краю глубокие лужи, преодолеваем бугорки. И в конце концов добираемся до монастыря. Я плачу и выпрыгиваю из машины, как чертик из коробки. Не могу больше. Такси целую вечность разворачивается на маленькой грязной площадке. Наконец свет фар машины исчезает вдалеке. Я бросаю сумки на землю, бегу в сторону от тропинки. Останавливаюсь возле цветущего куста, падаю на колени – и меня вырывает. Стоя на четвереньках, испачкав руки о жирную влажную землю, я поднимаю голову к тяжелому небу и вою. Вою истошно, выворачивая душу наизнанку, как собака, чтобы освободиться, очиститься от ненависти. Не хочу больше с ней жить. Но мне удается лишь скрыть ее на время, я знаю, что она рядом, готова воскреснуть в любое мгновение. Я очень хочу ее одолеть, но не уверена, что смогу это сделать. Она сильнее меня.

8

Над облаками

Когда я увидела его в первый раз, то подумала о Мохаммеде Али.

Я сижу в комнате для молитв и вдруг вижу, как мимо окна проходит незнакомец. Смотрю на него – и он смотрит на меня снаружи через стекло. Я впервые в жизни вижу настоящего чернокожего человека; он рядом, не в телевизоре! Поверить не могу. Как только церемония заканчивается, я бегу к Андреасу, немцу, который живет в Наги Гомпа уже несколько лет. Он прекрасно говорит по-тибетски и, как и я, входит в круг людей, приближенных к учителю. За время моей жизни в монастыре мы успели подружиться, я даже называю его Aba Gaga – дорогой папа.

– Ты видел черного человека? Кто он такой?

– Это американец из Солт-Лейк-Сити, профессор боевых искусств и рукопашного боя. Он приехал, чтобы послушать Тулку Ургьен Ринпоче, проведет у нас несколько дней.

Рукопашный бой… Монахиня монахиней, но моя любовь к Брюсу Ли никуда не делась. И желание научиться драться – конечно, уже не такое жгучее, как в Катманду, – по-прежнему живет в моей душе.

– Он обязательно должен обучить меня кун-фу, обязательно!

– Если тебе нужен мой совет, то я вот что тебе скажу: хорошо позаботься о нашем госте, приноси ему завтрак по утрам, покажи ему монастырь, помогай ему во всем. А я попрошу его дать тебе несколько уроков.

На следующее утро, ровно в семь, я стучусь в дверь американца. Джерри Гарнер уже многие годы является последователем буддизма, он прекрасно знает правила монастырской жизни. Но вот меня он не знает.

– Доброе утро, вот ваш чай. Пожалуйста, угощайтесь и позанимайтесь со мной кун-фу.

Американец недоуменно смотрит на меня. Даже сидя на кровати, он возвышается надо мной. Да, он очень большой и очень мускулистый.

– Малышка, а ты кто такая?

– Меня зовут Ани Чоинг Дролма. И я совсем не малышка… Мне уже шестнадцать лет.

Я объясняю ему, что хочу научиться драться, что я очень крепкая и пусть его не смущает мой маленький рост – я сильнее некоторых мальчиков.

– Ты хочешь, чтобы я научил тебя драться, но мне кажется, что ты будешь использовать эти навыки из дурных побуждений.

– Неправда! Это вы хотите оправдать отказ меня учить из дурных побуждений: потому что я женщина и потому что я монахиня.

– Ну, хорошо. В таком случае лучше я обучу тебя тайскому боксу. Он позволит тебе защищаться и уклоняться от ударов, но не даст возможности атаковать.

И вот в маленьком саду перед домом, стоящим чуть в стороне от основных монастырских строений, в котором живет Андреас, Джерри проводит первый урок боевых искусств. Мы приходим туда рано утром, причем Андреас решил к нам присоединиться.

К тому времени, даже если я и вела себя как задира-сорванец, тело мое уже начало приобретать женские формы. Округлившиеся груди меня особенно смущали. Женская сущность постепенно одерживает верх, и я оказываюсь в весьма неудобном положении. Наполовину мальчик, наполовину девочка – осколок гранита, покрытый пеной.

В полдень, незадолго до обеда, я сижу на кухне, передо мной – Злюка. Она и представить себе не может, какие мысли скрывает мой лоб со шрамами. Недовольно смотрит на меня поверх очков. Если она решила, что это произведет на меня какое-либо впечатление, то она просто не знает, с кем имеет дело… Я никогда не входила в число застенчивых смирных монашек, которые говорят тихим голосом, смотрят в пол, смеются в ладошку, даже находясь к открытом поле, и думают, что получают благословение небес, если кто-то обратил на них внимание. Я гордая и признаю это. Я слишком высокого мнения о себе. Но я понимаю, что пока еще маленькая и почти ничего не знаю. А морщинистая Злюка, фигурой напоминающая бутылку, успела многое пережить. И ушедшие годы должны были наставить ее на путь мудрости. Но видимо, в день, когда перед ней открылся этот путь, она забыла дома очки…

– Ну, как ты, Чоинг, не устала? Столько дел, наверное…

– Да нет, думаю, успею еще поспать после обеда, но все равно спасибо за беспокойство.

У нее нервно дергается правая щека. Да, мне очень редко доставляет удовольствие выводить кого бы то ни было из равновесия, но Злюка – это исключительный случай.

Во время разговора я продолжаю делать свечи – в Наги Гомпа нет электричества. В прошлом месяце мужчина, одетый в европейский костюм, пришел в монастырь и предупредил нас, что в следующем месяце будут проводиться муниципальные выборы и если мы проголосуем за его кандидата, то нам наконец проведут электричество. И вот однажды утром в Наги Гомпа прислали автобус, который отвез монахинь в сельскую школу. Я еще слишком мала, чтобы голосовать, но все равно поехала – из любопытства. Все сестры поставили галочку напротив одного и того же имени и под бдительным взглядом официального наблюдателя опустили бюллетени в урну. Многие монахини даже читать не умеют, но их не очень беспокоило, за что и за кого они отдали свой голос. Ведь всем хотелось, чтобы в Наги Гомпа было электричество…

А пока его не провели, я делаю свечи – причем применяю свой собственный метод. В старую банку из-под консервов складываю огарки, которые собираю в храме stupa Боднатха, и осторожно нагреваю. Потом беру маленькую бутылочку (из тех, в каких продается сироп от кашля), просовываю в бутылочку тонкую веревочку и наливаю внутрь горячий воск, так чтобы фитиль был строго посередине. И ставлю бутылочку в сторону – остывать. Через два дня, когда воск достаточно затвердеет, аккуратно разбиваю бутылочку и получаю новую свечку!

Этим я и занимаюсь, пока Злюка заполняет книгу приходов-расходов. Именно она руководит закупкой риса, картошки и остальной провизии, которой питаются те, кто состоят на службе у учителя.

– Я поговорила с Тулку Ургьен Ринпоче… не надо на меня так удивленно смотреть. Так вот, твое недостойное поведение, твоя дерзость и особенно твои ежедневные драки в саду Андреаса – это ужасный пример для всех остальных. И учитель хочет тебя видеть. Кстати, он ждет тебя уже пять минут.

И она меня не предупредила?! Я опаздываю на встречу, о которой ничего не знала. Но я не буду торопиться, не хочу доставлять Злюке такого удовольствия. Поэтому аккуратно выливаю воск в последнюю бутылочку, ставлю ее на стол и покидаю кухню.

Я без стука вхожу в комнату медитаций Тулку Ургьен Ринпоче. Вот уже несколько недель – с тех пор, как я в последний раз ездила в Катманду, – меня не оставляет смутная тревога. Я понимаю, что расслабилась: стала менее внимательной на совместном чтении священных текстов; вечером, перед тем как идти спать, мне хочется как можно быстрее произнести молитву, не тратя время на медитацию.

Учитель видит, что я пришла, но молчит. Я выразила ему свое уважение, зажгла благовония и села у его ног. Опустив голову и закрыв глаза, я пытаюсь усмирить бурю, которая уже много дней бушует в моей душе: она вот-вот вырвется на свободу. Лишь оказавшись рядом с учителем, я понимаю, насколько у меня внутри все перевернулось.

– Может, вместо того чтобы проклинать тьму, надо попытаться зажечь свечу?

Учитель явно имеет в виду не мои опыты с воском. Пусть я еще совсем юная монахиня и мало знаю о буддизме, но слова учителя, словно зерна мудрости, уже начали прорастать в моей душе. Я молча жду, когда он снова заговорит.

– Вместо того чтобы ждать чего-то от других и тратить свою энергию, свои силы и свой ум на то, чтобы осуждать и критиковать окружающих, попробуй изменить свое восприятие. Если в их душах живет зло, помоги им, ведь тебе удалось познать добро. Отдавай, если ничего не хочешь получить взамен. Не можешь повлиять на других – начни с себя. Пойми, что именно тебе не нравится в других людях, и постарайся развить в себе противоположные качества.

Учитель никогда не бывает многословен. Его уроки редко бывают теоретическими, он не привык давать ключи, он предпочитает действовать. Я наблюдаю за Тулку Ургьен Ринпоче, вижу его взгляд, полный любви, доброты, понимания и сострадания к другим, – и учусь. В тот день он говорил со мной дольше, чем когда-либо.

– Да, я знаю. Но я не могу усмирить ярость, которую пробуждает во мне отец. Я его не понимаю… Он явно не любит ни меня, ни мою мать. И эта несправедливость сводит меня с ума. Жестокость и ненависть вытеснили все остальные чувства из моего сердца, я бы очень хотела от них избавиться – но не могу…

– Чоинг, тебе знаком этот текст Будды? Послушай…

Учитель закрывает глаза и читает наизусть отрывок из «Дхаммапады», одного из самых древних буддийских текстов, которые дошли до наших дней.

Его едва слышный, спокойный голос заполняет комнату. Мне кажется, что меня оплетают родные теплые слова.

Посмотри, как плохо он со мной обращался,

                                                       как бил меня,

Как бросал меня на землю, обкрадывал меня,

Живи своими воспоминаниями —

                                    и будешь жить ненавистью,

Оставь эти мысли и живи любовью в мире.

В этом мире ненависть никогда не заставит

                                                   уйти ненависть,

Лишь любовь может изгнать ее из сердца,

И таков древний, нерушимый закон.

Последние слова учитель произносит едва слышно, словно вбирает их в себя. Слезы медленно текут по моим щекам. Мне хочется плакать, но в моем сердце нет печали. Меня просто переполняют слишком сильные эмоции.

– Я не говорю, что ты должна его простить, в конце концов, это не так важно. Я понимаю твою злость. Но она не принесет пользы ни тебе, ни кому-либо другому. Она ударит тебя снова – и ты будешь ранена дважды. Неужели ты думаешь, что твоему отцу доставляет удовольствие тебя бить? Мне кажется, что он болен; он легко поддается эмоциям и не может с ними бороться. Я уверен, что после того, как он изобьет тебя или твою мать, ему самому очень тяжело. Он страдает от этого. У тебя есть возможность научиться покорять свои эмоции. Из вас двоих тебе повезло гораздо больше, Чоинг…

Учитель говорит едва слышно: я не разбираю и половины его слов. Тем не менее я стараюсь быть очень внимательной, ведь это Тулку Ургьен Ринпоче, человек, которого я бесконечно уважаю. Он по-настоящему любит меня и никогда не посоветует плохого. Учитель желает мне только добра. Но кулаки сжимаются против моей воли…

– Что ты сделаешь, если увидишь на улице больного человека? Неужели ты не предложишь ему помощь? Так почему же ты поделишься с незнакомцем тем, в чем отказываешь собственному отцу? Думай о том, что он сделал тебе хорошего, вместо того чтобы вновь и вновь воскрешать дурные воспоминания. Тебе кажется, отец причинял тебе лишь боль, которую ты никак не можешь забыть. Но ведь он заботился о тебе с самого рождения, когда ты была еще малюткой и тебя могла утащить крыса, он кормил тебя и дал возможность ходить в школу. В том, что ты здорова и сидишь сейчас рядом со мной, есть и его заслуга. Не надо быть к нему несправедливой: если вспоминаешь все его дурные поступки, не забывай о хороших.

Я стараюсь воспользоваться советом учителя. Вижу, как отец сажает меня на плечи, чтобы я могла поверх толпы наблюдать за церемониями в храме; как он работает с утра до ночи без защитной маски, дышит ядовитыми испарениями химических продуктов, когда красит статуи; как идет вместе с мамой гулять по Боднатху и кушать momos… Конечно, мой папа не монстр. Если такие воспоминания помогут мне избавиться от тяжкого груза ярости, я обязательно буду так делать.

Мне надо обдумать сказанное учителем. Уже стоя на пороге комнаты, я поворачиваюсь к Тулку Ургьен Ринпоче: он смотрит на меня и улыбается.

– Подумай еще вот о чем: лотос рождается в грязи, но цветок его всегда остается белым и чистым. Такова наша главная задача: выжить в мире проблем и не дать им затронуть свою душу. В этом и состоит радость свободы.

Я выхожу из комнаты для медитаций и полной грудью вдыхаю свежий воздух. Разноцветные молитвенные флажки громко хлопают в небе. Я одна. Надо мной летают вороны. Я вижу, как вдалеке копается в огороде монахиня, но не могу различить ее лица. Мне холодно. Я подхожу к самому краю земляной площадки, туда, где обрывается в пустоту монастырский холм. Сажусь скрестив ноги на влажную траву, руки ладонями вверх кладу на колени – я часто наблюдала, как учитель медитирует в такой позе. Злюка права: до сих пор я была ленивой. Мне некого винить, я сама отказывалась развиваться и работать над собой. Я научилась драться, но что если я до сих пор шла по ложному пути? Недостаточно просто закалять тело, необходимо тренировать еще и разум.

В сотне метров от меня, в туманной дымке облаков, парит орел – практически на одной высоте со мной. Учитель говорил, что я тоже смогу полететь, если захочу. Надо лишь медитировать снова и снова. Я верю, что взлечу, если как следует сосредоточусь. Для начала я стараюсь утихомирить беспокойные голоса в моей голове. Их надо заставить замолчать, выключить, как мы выключаем радио одним нажатием кнопки. В моей голове жужжит тысяча мыслей: отец; учебник по английскому языку; «Изумруды для твоего сердца», последний индийский фильм, который я посмотрела в Боднатхе; немецкий гость, уехавший на прошлой неделе… Я напеваю мантру, ту самую, что часто шепчет учитель перед сном. Чувствую, как мои ладони гладит напитанный влагой туманный воздух, как горячая кровь бурлит в моих венах, надувается живот, медленно распрямляются плечи. И постепенно успокаиваюсь.

По прошествии нескольких дней – я как раз стираю белье в ручье – ко мне подходит учитель и присаживается на камень:

– Это пятно сегодня не отстирается, Чоинг, грязь слишком сильно въелась в ткань.

– Знаю, но я тру, тру, и пятно становится все бледнее и бледнее.

– Ты будешь отчищать его с каждой стиркой, и однажды оно исчезнет навсегда. То же самое с ненавистью. Нужно мыть снова и снова…

Поучения Тулку Ургьена Ринпоче всегда опираются на мелкие, незначительные на первый взгляд явления окружающего мира.

Буддизм… Это уникальное таинство, каждый человек находит в нем что-то свое, близкое, неразделимое, – поэтому мне трудно объяснить его суть. Нужно работать над собой день за днем, год за годом, каждый миг, медитировать, медитировать и снова медитировать. Это долгий, трудный путь – и идти придется по извилистой каменистой дорожке у самого края пропасти.

Каждый день я сижу на большом камне, и передо мной раскидывается зеленая долина. Я медитирую, стараясь очистить свой разум. Джерри Гарнер уехал в Соединенные Штаты, а я перестала тренировать руки, чтобы лучше драться. Теперь я втираю лосьон в ладони, чтобы они были мягкими. Я наслаждаюсь моментами освобождения. Меня неудержимо влечет поставленная цель – научиться летать. После медитации я отчаянно выворачиваю шею, чтобы посмотреть, не проросли ли крылья. Но спина остается совершенно гладкой – ни намека на оперение, да и во всем обозримом пространстве – ни перышка, если только орел случайно не оставит свои перья рядом с камнем. Моя душа крепнет с каждым днем, меня совсем не тянет драться. Теперь я хочу вернуть людям все, что они мне дали. Сама того не осознавая, я поднимаюсь над землей. И вскоре тоже воспарю над облаками.

9

Взросление

Мама аккуратно разворачивает шелковую упаковку, при этом ее щеки краснеют от удовольствия. Кончиками пальцев – словно от резкого движения чудо может исчезнуть – достает золотую цепочку:

– Родная моя, ну зачем же, это слишком прекрасно…

– Слишком прекрасно для кого, мама? Ее будто специально для тебя делали, подходит идеально…

– Наверное, стоит ужасно дорого…

– Мама, сколько раз я тебе говорила, что в монастыре мне дают достаточно денег. А мне так нравится тебя радовать – больше, чем тебе получать подарки!

Я поднимаю мамины косы и застегиваю цепочку. Первый раз в жизни у меня есть достаточно денег, чтобы подарить маме нечто по-настоящему дорогое. Как и все восточные женщины, мама обожает золото. А я обожаю смотреть в ее счастливые глаза.

Я только что вернулась из Сингапура, куда уезжала почти на полтора месяца: меня пригласила одна очаровательная женщина, буддистка-китаянка Лим Хсиу Мей, которую я называла крестной. Мы познакомились в прошлом году, она приехала в монастырь, чтобы побеседовать с учителем. Перед отъездом Лим Хсиу Мей настойчиво предлагала мне отправиться с ней. Но для этого необходимо согласие Тулку Ургьен Ринпоче. Я сгорала от желания повидать мир, открыть для себя то, что прежде манило меня с экрана телевизора. Но учителю не хотелось меня отпускать, моя помощь была нужна ему в монастыре. Прошло несколько месяцев, в течение которых я регулярно говорила с ним о путешествии, истратила весь свой запас воображения (надо признать, безрезультатно) – и вдруг мне представился уникальный шанс. С того момента, как Лим Хсиу Мей пригласила меня к себе, прошел год, и тут учителю понадобилось уехать в Тайвань (он должен был отсутствовать несколько недель). Раз его не будет в монастыре, значит, ему не нужна моя помощь! Наконец, устав бороться со мной (и втайне восхищенный моим упорством), он разрешил мне отправиться в путешествие.

Подобная перспектива меня пугала и радовала одновременно. В монастыре моя новая «эксцентричная» выходка вызвала неудовольствие у многих почтенных монахинь. Ну и пусть! Я уже поняла, что никогда не смогу жить с ними в полном согласии. Для меня имело значение лишь мнение Тулку Ургьен Ринпоче. Таким шансом нельзя пренебречь! Несколько поездок с семьей в Индию – вот и весь мой опыт путешественника. А теперь я поеду в далекую страну, где люди живут совсем не так, как мы. Особенно меня волнует то, что я полечу на самолете! Совсем одна… Я надолго запомню этот полет; он был одновременно восхитительным и ужасным. Восхитительным, потому что мне все нравилось: приветливые стюардессы, их чистая форма, замысловатая еда, которую подавали в невероятно маленькой порционной посуде. А еще в самолете так здорово пахло! Ужасным, потому что через пару часов меня укачало. Я вся вспотела, голова кружилась, было невыносимо тяжело дышать. В конце концов меня стошнило. Какая-то морская болезнь… Я чувствовала себя очень неуютно, за весь полет не сказала ни слова, только вжалась в кресло, отодвинувшись как можно дальше от соседки, которая старалась не смотреть в мою сторону. Я так и не смогла заснуть.

Крестная приехала за мной в аэропорт, и тут я забыла о своем недомогании. Все силы уходили на то, чтобы изумляться. Специальный ковер на мраморном полу, куда складывали пассажирский багаж, роскошные бутики с сияющими витринами, перед которыми чинно выстроились блестящие такси, стюардессы, похожие на красавиц из Болливуда, – у меня глаза разбегались от такого пестрого великолепия. С урчащим от страха животом и глупой улыбкой на лице я вышла из аэропорта Сингапура.

Высунув голову в окно автомобиля крестной, я с жадностью всматриваюсь в проносящийся мимо город, словно он может исчезнуть в мгновение ока. Меня поражают его контрасты: с одной стороны – ультрасовременные башни, пронзающие облака, с другой – старые дома с сохнущим на веревках бельем (сначала я приняла его за занавески)! Больше всего мне запомнилась автомойка: огромные пенные валики, странные звуки, доносившиеся снаружи в салон автомобиля – казалось, что мы находимся в центре торнадо, – и страх, соперничающий с новизной впечатлений…

Я мучаюсь от неожиданной жары и сильно потею в своем плотном одеянии. На третий день крестная предлагает мне подобрать что-нибудь не такое монашеское из одежды:

– Ани, ты не можешь ходить вот так, с тебя пот течет ручьем. Почему бы тебе в виде исключения не переодеться во что-нибудь нормальное?

Я не могу выдавить из себя и двух слов, кое-как объясняю крестной, что на улице люди смотрят на меня и я чувствую себя очень неуютно. В Непале так много монахов и монахинь, любая толпа пестрит красно-рыже-желтыми пятнами, и никто не обращает на них внимания. А здесь прохожие часто оборачиваются и начинают меня разглядывать, а мне это не очень нравится. Крестная прекрасно понимает, каково мне, поэтому буквально на следующий день покупает шорты-бермуды и пару футболок того же цвета, что и мои монашеские одежды, так что я чувствую себя гораздо лучше. Теперь я почти не выделяюсь на улицах Сингапура.

Дни бегут один за другим, я снова приступаю к занятиям. По утрам я хожу в лингвистический центр, где австралийский профессор, похожий на актера Робина Уильямса, занимается со мной английским. Я бы осталась в Сингапуре еще дольше, но виза закончилась, и через пять недель я вернулась в Непал, с сумками, полными подарков.

– Расскажи, расскажи, как там, за границей!..

Я успела уже раз пять рассказать родителям и братьям о своей поездке, но начинаю снова, поскольку всем это очень нравится. И мне тоже. Я описываю невероятно прямые улицы, бутерброды с плавленым сыром, женщин в мини-юбках, толпы в метро, светофоры, гудки кораблей в порту, подростков, целующихся прямо на улице, рекламные плакаты…

– А это правда, что все иностранцы живут во дворцах и разговаривают только о любви, красивой одежде и вкусной еде?

Наша соседка – мы даже не заметили, как она вошла, – тоже хочет получить свой кусочек мечты. Как и многие жители Тибета, никогда не покидавшие родную страну, она свято верит, что за границей все именно так, как показывают в кино. Да и мое мнение о мире до поездки в Сингапур было на редкость наивным, но теперь я поняла, насколько экранная жизнь отличается от жизни настоящей. Мои друзья работают по десять часов в день, почти не бывают дома, возвращаются поздним вечером, усталые и вымотанные. Мне порой кажется, что они постоянно бегут за чем-то недостижимым. Я успела привыкнуть к долине Катманду, раскинувшейся у моих ног, а они живут на куда меньших пространствах. Мне очень понравилось в одиночку гулять по огромному Сингапуру, ездить на автобусе, часами разглядывать витрины, пробовать необычные блюда, обладающие невообразимым вкусом. Я смогла ощутить и полюбить непрерывное биение сердца большого города, с удовольствием вспоминаю приветливость тех, с кем успела встретиться, но все же я бесконечно рада тому, что вернулась домой.

– А себе-то ты что купила?

Я показала две пары туфель, которые подарили мне друзья. Обожаю туфли. Если бы я не была монахиней, то обязательно стала бы fashion victim – жертвой моды! Мне безумно нравится красивая, хорошо скроенная одежда из дорогих тканей. Наверное, это у меня от отца… Религиозные одеяния не отличаются особым разнообразием. Лишь в том, что касается обуви, я могу проявить хоть немного фантазии. Я всегда стараюсь выбирать простые и элегантные туфли. Это единственная уступка истинно женскому кокетству. Мои китайские друзья знали о моей маленькой слабости и любезно подобрали мне красные мягкие туфельки и коричневые мокасины.

Отец до сих пор молчал и с задумчивым наслаждением нюхал свою рубашку. Я подарила ему французские духи. Он словно опьянен, но на этот раз счастьем. Больше всего его сводят с ума зеленые купюры, весьма своеобразным способом разложенные на столе. Он не может оторвать от них взгляд, ему кажется, что там сотни долларов. Часть банкнот отец распределил по кучкам, часть лежит просто так.

Невольно я жду хоть какой-то благодарности. Мне достаточно одного короткого слова «спасибо». Но отец молчит. Я поворачиваюсь к нему. Мы смотрим друг другу в глаза. Этот молчаливый обмен взглядами заменяет тысячи слов. Я все прекрасно слышу и чувствую. Его гордость. Счастье. Восхищение. Его дочку пригласили на другой конец света, и вот она вернулась домой, с множеством подарков. Он никак не может в это поверить. Хотя понимает, что в глубине души всегда знал, что его Чоинг – не такая, как все. По выражению отцовского лица я вижу, что радость переполняет его сердце.

За пять недель, проведенных в Сингапуре, я старалась экономить каждую монетку. Первый раз в жизни я откладывала что-то про запас. Там я получала множество приношений; по буддийской традиции люди дарят подарки монахам и монахиням, чтобы те молились об их благополучии. Жители Сингапура оказались очень щедрыми, и мне удалось скопить около тысячи долларов. Я аккуратно складывала купюры в красную кожаную сумочку, которую мне подарила подруга. И каждый раз, когда я клала туда очередную бумажку, то думала об отце, о том, как я приеду и протяну ему целую пачку долларов.

С тех пор как шасси самолета коснулось асфальта аэродрома, у меня из головы не выходила лишь одна мысль: отдать все деньги отцу. В сумочке было столько купюр, что я с трудом могла ее закрыть.

– Держи, это тебе!

Как только я переступила порог родного дома, сразу протянула деньги слегка озадаченному отцу:

– Держи, говорю, это вам.

Пытаюсь приглушить нотку триумфа в своих словах, но не могу. Никогда еще я так собой не гордилась. Я всегда хотела сделать свою семью счастливой!

– Тебе больше не понадобится содержать меня, обещаю. Отныне я буду заботиться о вас…

И я говорю правду. Учитель постоянно повторял мне, что родители – самые важные люди в нашей жизни. Надо относиться к ним очень бережно, отдавать им всю любовь, которую они подарили нам, когда мы были еще беспомощным пищащим свертком. Они заботились обо мне после того, как я родилась, а теперь я должна о них позаботиться. Для буддиста нет более почетной и добродетельной обязанности. Родители подарили мне самое драгоценное – жизнь. Я никогда не смогу отблагодарить их за это сполна. До конца их дней я отдавала им все, что могла, и не попросила ни гроша.

В 1991 году, когда отец решил построить новый дом, чтобы переехать, я помогала родителям как могла. Дела у отца шли хорошо; каждый раз, уезжая за границу, я увозила с собой его статуэтки на продажу. В Гонконге и Тайвани они стоят больше, чем у нас, в Катманду. Некоторые монахини из Наги Гомпа не очень хорошо относятся к тому, что я занимаюсь торговлей. Именно в это время злые языки дали мне прозвище Бизнес-монашка. Но мне было все равно, потому что у меня была одна четкая цель – сделать свою семью счастливой. В тот год я очень много времени провела в Боднатхе. Мне приходилось руководить работами, потому что отец был на это явно не способен. Как наивный ребенок, он доверял сомнительным подрядчикам, постоянно уходил со стройплощадки и был слишком сговорчив с рабочими. Я – нет.

Я приезжаю в Боднатх так часто, как могу, стараюсь заключить самые выгодные контракты, ищу архитекторов, руковожу процессом и внимательно слежу за тем, чтобы нас не обвели вокруг пальца. Я нахожусь на стройке с восьми утра до восьми вечера. Мое постоянство и серьезный подход к делу сначала вызывают любопытство у соседей, а потом они начинают меня искренне уважать. Однажды мужчина, друг моих родителей, которого я едва знаю, подходит ко мне (я заметила, что он и его жена часто за мной наблюдали) и замечает:

– Твоим родителям очень повезло, что у них есть такая дочь, как ты!

– Спасибо. Мне тоже повезло. Я занимаюсь этим, потому что мне нравится.

– Да, я вижу…

Он явно чувствует себя немного неудобно, поэтому начинает рыться в кармане. Достает фотографию и неловко протягивает ее, широко улыбаясь.

– А я тебе уже рассказывал о своем сыне? Он живет в Сингапуре, занимается государственными делами… Хороший мальчик. Что скажешь насчет того, чтобы стать моей невесткой? Мы с женой будем очень рады ввести в семью такую преданную, отважную и работящую девушку. Да ты к тому же еще и такая милая…

Он снова улыбается, его самоуверенность и у меня вызывает желание смеяться. Я решаю воспринять его слова как шутку, чтобы он не почувствовал себя неловко, а еще для того, чтобы поскорее прекратить этот нежелательный разговор. Мне двадцать лет, и я действительно довольно симпатичная. Я прекрасно вижу, что нравлюсь мужчинам, даже несмотря на религиозные одеяния. В квартале меня называют прелестной монахиней. Иногда девушки, слишком рано пришедшие в монастырь, потом меняют свое решение и выходят замуж. Уступая просьбам и желаниям мужчин, они отказываются от монашеской судьбы и вступают в брак. Я знаю, что это случается чаще, чем люди могут себе представить. Но со мной этого не произойдет. Когда я начала путешествовать и вести себя не так, как «традиционные» монахини, родители испугались, что я уйду из монастыря. Многие сплетничали за моей спиной, и мало кто верил в мою твердость. Но я никогда бы не осмелилась опозорить родителей перед лицом всего общества: в нашей стране очень плохо относятся к тем, чья дочь отказалась от религиозной стези. Я, конечно, ни за что на свете на это не пойду. И уж тем более ради соседского сына. Хотя в прошлом году, в Наги Гомпа, мне довелось встретиться с молодым странствующим монахом, который мне очень понравился. Я видела его всего три или четыре раза. Он сопровождал своего учителя и провел у нас в монастыре несколько дней. Я с ним ни разу не заговорила. Но когда мы смотрели друг на друга, наши взгляды были красноречивее всяких слов. Во всяком случае, для меня… Монах был очень красив: чистая гладкая кожа, белые зубы, добрая улыбка. Все, что было между нами, это случайные прикосновения рукавов в коридорах монастыря, ищущие взгляды, легкое покалывание в затылке от того, что кто-то тайком смотрит на тебя, запах, разливающийся в воздухе, запах, который пьянил меня… Когда я видела молодого странствующего монаха, мое сердце стучало так сильно… И я спрашивала себя: «Неужели ты этого хочешь? Уйти из монастыря с мужчиной и стать его женой?» Ответ приходил незамедлительно – громкий, пронзительный, как крик в голове: «Нет! Нет! Нет!»