Текст книги "Меченная"

Автор книги: Ани Чоинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Возвращаюсь домой, мешок с мокрой одеждой оттягивает руки, я стараюсь нести ее на бедре, чтобы не тревожить избитую спину, покрытую сине-красно-черными полосами. Это последствия очередной отцовской вспышки, во время которой ему под руку попался жгут из проводов. На перемене учитель похлопал меня по спине, чтобы похвалить за решение задачи по математике. Я думала, что взвою от боли, инстинктивно оттолкнула его руку, отшатнулась от него, словно от огня, и посмотрела на него черными глазами убийцы… Учитель не понял, чем была вызвана такая реакция, кажется, она его даже несколько обидела; он сказал, что я дикий и слишком импульсивный ребенок. Учитель отругал меня перед всем классом и выгнал за дверь.

Действительно, откуда ему знать, почему я отшатнулась? Тем не менее я все равно очень разозлилась на него. Я ведь никогда ему не рассказывала, почему иногда начинаю ерзать на стуле и морщиться. Я молча проглатывала боль. Я успела полюбить этого умного и проницательного человека. А он ничего не понял и накричал на меня.

Если соседские дети увидят, как я ковыляю со своим мешком, они начнут надо мной смеяться… Но мне повезло, я спокойно дошла до дома. Родители сидят и ждут меня. Мама смотрит на меня со странной нежностью в глазах, а папа выглядит очень счастливым. А еще в комнате находится человек, которого я прежде ни разу не видела. Это высокий худощавый монах. Он молод, ему не больше двадцати лет. Он кажется мне очень красивым.

– Помо, познакомься с Сонумом Гирме. Он монах из монастыря твоего учителя, Тулку Ургьен Ринпоче. У нас прекрасные новости для тебя, дорогая. Ты уезжаешь в монастырь. Доченька, ты скоро нас покинешь…

Папино лицо становится совсем грустным, но я смотрю на маму. В уголках ее глаз едва заметно блестят слезы. Три года я ждала этих слов… Три года я засыпала и представляла, как папа будет их произносить. Три года я мысленно собирала вещи и уезжала. Я сотни раз прокручивала эту сцену в голове. И вот наконец это случилось: папа решил, что я достаточно поработала дома. Наконец-то мое терпение вознаграждено.

– Я буду готова через десять минут.

Взрослые смеются:

– Подожди, Помо, не так быстро. Сонум Гирме вернется за тобой через три дня, и мы вместе поедем в монастырь.

Три дня после трех лет. Можно подумать, что они пролетят в мгновение ока. Но никогда прежде мне не казалось, что время течет так медленно. Последняя ночь была особенно бесконечной.

Я лежала и думала, что солнце никогда не выйдет из-за горизонта и я буду обречена всю жизнь ждать его первые лучи. Я ни на миг не сомкнула глаз. Мама, должно быть, тоже. Я слышу, как она ворочается в кровати. Наверное, она очень рада за меня, но грустит о собственной судьбе. Но я не могу сдержать ликование, остановить стремительный круговорот мыслей и сдержать безумное биение сердца. Я лежу неподвижно и смотрю в темноту. Никогда еще я не была так счастлива. Мне кажется, будто внутри меня зажглась свеча, будто в моей душе горит крохотный ласковый огонек, который отныне всегда будет согревать меня. Впервые в жизни я чувствую, что на меня снизошло благословение.

Я словно парю.

Я парю, пока мы едем в Наги Гомпа (путь занял несколько часов езды на машине). Я сижу на заднем сиденье маленького зеленого автомобиля «сузуки», принадлежащего Сонуму Гирме. На молодом монахе лежит ответственность за поездки в город. Дядя сидит впереди, а папа – рядом со мной. Между нами на сиденье лежит маленькая синяя сумка с моими вещами. На мне обычная одежда: синяя (как сумка) юбка, белая блузка, белые носочки и черные кожаные сандалии. Мама осталась дома, чтобы присмотреть за братьями, но так даже лучше. В моей голове все еще звучат ее последние слова и наставления: «веди себя хорошо», «не высовывайся», «слушайся учителя», – и я вижу, как она стоит на пороге дома – братики жмутся к ее ногам – и кричит что-то вслед уезжающей машине.

Я счастлива: уже совсем скоро я стану настоящей монахиней. Не просто ребенком, который об этом мечтает. Я на самом деле парю. Я уверена, что по прошествии нескольких минут попаду в рай. Мое сердце переполняет счастье.

Мимо нас проплывают поля, деревни, снова поля, снова деревни. Через сорок минут мы оказываемся перед въездом в национальный парк Шивапури. Неподалеку отсюда, у подножья холма, расположен монастырь. Мужчины в форме охраняют высокие каменные ворота с аркой. Один из них подходит к машине, монах объясняет ему:

– Мы едем в Наги Гомпа. Эта девочка будет монахиней.

– А как ее зовут?

– Ани Чоинг Дролма!

Я сама испугалась тому, как громко произнесла свое новое имя. В первый раз я называюсь так незнакомцу. Мы с мамой долго тренировались произносить это новое имя, чтобы оно звучало отчетливо и естественно. Папа поворачивается, удивленный тем, что я подала голос. Могу поручиться, в этот момент он гордится мной.

Мужчина в форме внимательно смотрит на меня через стекло и пропускает нашу машину. Маленький автомобиль «сузуки» Гирме отважно пробирается по покрытой камнями дороге с рытвинами, которая выглядит так, будто ее буквально прогрызли в джунглях. Кажется, что двигатель никогда не оправится от такого испытания. Все молчат. Пассажиры стараются подстроиться под отчаянные скачки автомобиля, норовящего выйти из-под контроля, но получается не всегда, и папа несколько раз ударяется головой о потолок. После двух остановок машина окончательно застревает в большой яме, и отцу приходится вылезать, чтобы с натугой оттащить в сторону пару камней. Идет дождь, колеса буксуют по грязи. Я прижимаюсь к двери и там, на дороге, менее чем в ста метрах от цели, впервые ощущаю страх. В животе у меня громко бурлит. Я и не думала, что монастырь Наги Гомпа на самом деле затерян в джунглях. Папа садится в машину, выжимая промокшую от дождя рубашку, и смотрит на меня с улыбкой. Это страх перед неизвестностью? Недоверие перед лицом внушительного, но не особо дружелюбного зрелища? Я улыбаюсь в ответ и думаю, что на самом деле отец не так уж и плох. А кто знает, что меня ждет впереди?

За долгие годы страданий я научилась с недоверием относиться к окружающему миру. Я знаю, что он суров и жесток. А что, если я сбежала из одного ада только для того, чтобы оказаться в другом, совсем незнакомом? Что, если я попаду к жестоким людям, окажусь в полном одиночестве и рядом не будет даже мамы, которая обнимет меня и успокоит, и братиков, которые пухлыми ладошками утирают мои слезы, когда я молча плачу? Сотни вопросов теснятся в моей голове. Что бы ни случилось, я смогу за себя постоять. Зато я наконец избавлюсь от отцовской жестокости. И потом, везде будет лучше, чем дома. Уже в девять лет я поняла, что раз мне довелось родиться девочкой, то вся моя жизнь будет состоять из бесконечной домашней работы, а вот моих братьев она никоим образом не коснется. В десять лет я узнала, что, когда выйду замуж, стану кухонной рабыней мужа. Я боюсь мужчин и не доверяю им. Я еще не успела стать женщиной, но уже начала сопротивляться их власти. А когда я буду монахиней, проблема решится сама собой, потому что те мужчины, с которыми я буду жить в монастыре, испытывают неподдельное уважение к женщинам. Тулку Ургьен Ринпоче отличается от других. Я почувствовала это уже при первой встрече с ним, то есть два года назад. Когда я вышла из монастыря, то буквально на пороге столкнулась с прислуживавшей учителю молодой монахиней. Она рассказала, что этот великий человек открывает женщинам знания, которые в обычной жизни доступны лишь мужчинам, например Chö – тантрическую технику, позволяющую контролировать болезненные отрицательные эмоции: страх и ненависть. То, что сказала монахиня, поразило меня до глубины души. Наверное, если бы передо мной в тот момент стояла богиня, я смотрела бы на нее с меньшим изумлением.

И вот «сузуки» останавливается. После целого часа зверской тряски все мысли у меня в голове перемешались. Пока мы поднимаемся по ступеням монастыря, успеваем целиком вымокнуть от проливного дождя. Лестница длинная, папа с дядей начинают задыхаться. Я смотрю на их согнутые спины, слушаю усталое пыхтение. Да, они уже совсем старые. А у меня впереди вся жизнь. В тринадцать лет я наконец-то стану свободной. Я тихо прислушивалась к этому новому для меня чувству, такому незнакомому, такому долгожданному… А бесконечная лестница – всего лишь незначительное испытание на пути к счастью. Мне кажется, что сумка легче капель дождя, я могу шагать через четыре ступеньки за один раз, но надо сдерживать себя. Необходимо произвести впечатление умной, спокойной и послушной девочки – хотя бы в первый день… Мы проходим мимо длинных серых бараков военного типа (это такие глиняные хижины с соломенными крышами).

И снова бесконечные ступени. В конце концов, впереди показался монастырь. Я делаю глубокий вдох и перепрыгиваю через последнюю ступеньку.

На земляной площадке, поросшей кем-то посаженной травой, возвышаются три здания с плоскими крышами. Чистые дорожки, мощенные камнем, соединяют их друг с другом. Думаю, что главное строение, где проходят самые важные церемонии, расположено в центре. От самого здания с плоской крышей, двумя колоннами по обеим сторонам резной двери и небольшим крыльцом исходит ощущение мира и гармонии. Молодая монахиня, кутающаяся в бордовое стеганое покрывало, выходит нам навстречу с радушной улыбкой. На вид ей не на много больше лет, чем мне.

– Меня зовут Ани Гьянатара. Добро пожаловать, Ани Чоинг Дролма. Пойдемте, я вам все покажу. Чоинг, оставь сумку здесь, никто ее не украдет.

Ани Гьянатара показывает мне верхний этаж главного здания. Здесь, в совсем маленькой комнате почти под открытым небом, живет Тулку Ургьен Ринпоче. Справа, позади главного строения, возвышается дом, в котором несколько этажей, где живут паломники, пришедшие в монастырь, гости; также туда приходят монахини, чтобы обрести себя и хоть на время избавиться от своего одиночества. Многие из них живут неподалеку от монастыря в отдельных домиках, соединенных в бараки, которые мы видели по дороге сюда. Там всего лишь одна крохотная комната. Справа – деревянная лестница, ведущая наверх, в некое подобие кухни. Все самостоятельно покупают себе еду и принимают пищу по отдельности, за исключением больших праздников. Я очень скоро узнала, что в монастыре, как и в остальном мире, богатые живут совсем не так, как бедные.

– Но ты будешь жить не здесь, ведь учитель назначил тебя своей помощницей.

Это новость для меня. Я понятия не имею, что Ани Гьянатара имела в виду и как я смогу помочь учителю, но, тем не менее, мне очень приятно. Только бы мне не пришлось стирать его рубашки… Вдруг молодая монахиня разворачивается и показывает на горизонт. Я смотрю и в один миг осознаю, что у моих ног распростерлась вся долина Катманду. Сюда, на гору, не доносятся шум, пыль, крики, горе и нищета. Зато с высоты видна красота уснувших на полях холмов и деревень, где уже зажглись теплым светом несколько окон, темнота густого леса и блеск огней большого города вдалеке. Мне кажется, что я сижу в кино и смотрю фильм о жизни: все выглядит очень правдоподобным, но чужим, далеким и несущественным. Мне просто хорошо. Легкий ветер доносит до моих ушей звуки джунглей. Я понимаю, что тут наконец-то буду в безопасности. Словно этот спокойный и величественный монастырь, приютившийся на склоне горы, все эти годы ждал, пока я покину страну бурь и приду к нему. Я буквально только что переступила порог Наги Гомпа, но уже стала его частью.

Я чувствую покалывание в затылке, оборачиваюсь: папа молча смотрит на меня. Я успела заметить, как почтительно он относится к молодой монахине. А теперь он с некоторой тревогой переводит взгляд с нее на меня и обратно. Словно хочет сказать что-то, но сдерживает себя. Он всегда знал: я ему не принадлежу, и сколько бы он меня ни бил, это ничего не могло изменить. И сейчас он искренне рад за меня. Попасть в монастырь – большая удача.

Молодая монахиня быстро проводит нас через несколько комнат, и мы наконец попадаем в кухню, где горит большой костер. Вокруг него суетится еще одна монахиня, улыбчивая и довольно тучная. Она готовит суп. Аппетитный аромат щекочет мой нос, и я внезапно понимаю, что проголодалась. Ведь сегодня утром мой переволновавшийся желудок отказался принять даже завтрак.

– Вы побудьте здесь с Ани Тара, – говорит Ани Гьянатара, – а я сообщу учителю о том, что вы приехали.

Нас угощают ароматным, обжигающе горячим чаем. Мы стоим посреди кухни и чувствуем себя немного неловко. Отец переступает с ноги на ногу и постоянно обводит взглядом комнату – ему явно не по себе. А мне хорошо. Ани Гьянатара возвращается спустя десять минут. Не заходя в кухню, она делает нам знак, чтобы мы следовали за ней. Мы поднимаемся по бетонной лестнице, а я все время смотрю на нижний край платья нашей провожатой: подол, словно шелковая щетка, скользит прямо передо мной со ступеньки на ступеньку. Меня одновременно переполняют нетерпение и страх. Мы входим в просторную комнату, украшенную красно-золотыми колоннами; пол покрыт толстым разноцветным ковром. Из окна открывается потрясающий вид на долину. Несколько цветов, небрежно поставленных в вазу, настенные часы, простая кровать в левом углу – вот и вся обстановка. Просто и гармонично. Учитель сидит в глубине комнаты и медитирует в позе лотоса, раскрытые ладони, обращенные вверх, спокойно лежат на коленях. Мы подходим к нему с тремя поклонами, как того требует традиция. Мне кажется, что я наконец-то попала в тихую гавань, словно я всегда была частью этого места и лишь по какой-то нелепой ошибке столько лет жила вдали отсюда. Отец протягивает учителю маленькую бронзовую статую, которую он отлил специально для него. Тулку Ургьен Ринпоче благодарно улыбается ему и поворачивается ко мне. Учитель молчит, но по его глазам я вижу, как он рад тому, что я теперь дома. Я дома. Я действительно дома. И мне это не снится. Меня уже давно здесь ждали.

Пришло время для новой церемонии. Я должна войти в свой новый дом и отказаться от прошлого мира. Учитель снова наклоняется ко мне и срезает тонкую прядь. Я склоняю голову и замечаю, как мои черные волосы плавно опускаются на ковер и практически сливаются с его узорами.

– Отныне тебя зовут Ани Чоинг Дролма.

«Ани» по-тибетски значит «сестра». Я чувствую невероятное облегчение, словно за все эти годы ожидание и неуверенность успели окаменеть в моей душе и этот тяжкий груз мешал мне дышать полной грудью. И вдруг он исчез. Я дышу. Я вновь живу. У меня такое чувство, что я могу взлететь. Я настолько взволнована, что практически не замечаю, как проходит остаток церемонии. Слишком много эмоций. Другая монахиня (позже я узнала, что ее зовут Ани Анга) приносит мне платье – мои первые монашеские одежды, отрез бордового хлопка. После того как Тулку Ургьен Ринпоче благословляет одежды, меня уводят вниз, а папа с дядей остаются в комнате учителя. Теперь нужно обрить мне голову.

Вновь одна из монахинь проводит меня в маленький сад. Под ногами у меня расстилается долина Катманду, клубящиеся серые облака поблескивают, словно озеро, покрытое рябью. Моросит дождик. Я сижу на стуле, вокруг меня – четыре монахини. Ани Анга руководит процессом, она держит в руках большие ножницы. Остальные монахини молча смотрят на меня. А потом вдруг начинают говорить о каком-то концерте, задают мне множество вопросов, не прекращая при этом заниматься делом. Одна намыливает мне лоб при помощи кисточки для бритья, отчего у меня вся голова покрывается пеной; вторая начинает стричь волосы – они у меня едва скрывают уши. Третья бреет мне голову – сначала надо лбом, постепенно переходя к затылку. И вот тут я впервые ощущаю, как капли дождя падают на мою голую макушку. Кап, кап, кап… Капли совсем маленькие, но, когда они разбиваются о мою свежевыбритую макушку, мне кажется, что я слышу легкий звон. И мне это очень нравится. Меня переполняет гордость, поэтому я сижу с закрытыми глазами – вдруг монахини решат, что я слишком сильно радуюсь? Четвертая монахиня протирает мне голову полотенцем, снимая остатки пены. Всего за пять минут я стала настоящей монахиней! Как необычно ощущать прикосновение свежего ветра к голове – словно мой мозг сливается с природой. Я ощущаю небывалую легкость, впервые в жизни меня ничто не сковывает и не удерживает. Я свободна.

Затем меня раздевают, словно куклу. Чувствую себя так, будто я уже на небесах. Все еще лучше, чем я себе воображала. Прежде мне крайне редко доводилось ощущать себя ребенком, которого заботливо направляют и поддерживают. Ани Анга быстро укутывает меня в широкую ткань, плавные отточенные движения монахини выдают многолетний опыт. Потом она аккуратно расправляет складки сзади, после чего я немного напоминаю себе подарок в праздничной упаковке. Затем быстро проверяет, все ли в порядке с подолом, – и вот я уже полностью одета, хотя даже не успела понять, как это произошло.

– Ну же, идем, надо представить учителю нашу новую сестру, новую Ани!

С того момента как я покинула комнату на последнем этаже, прошло, наверное, минут тридцать, а я уже иду обратно. Но для меня за эти полчаса успела завершиться одна жизнь и началась новая. Возрождение. Как гусеница становится бабочкой, так и я сбросила с себя остатки старого кокона и обрела крылья. Девочка, представшая перед учителем, отцом и дядей через тридцать минут, это уже не Помо. Папа понял это, едва я переступила порог комнаты. Он смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и постепенно удивление в его взгляде сменяется уважением. Я иду к учителю, а все, кто при этом находится в комнате, внимательно изучают мой новый облик. И мне это нравится, ведь я вступаю в новую жизнь.

Глаза учителя полны любви и радости за меня.

– Добро пожаловать, Ани Чоинг! – говорит он и поворачивается к моему отцу. – Уверяю вас, мы позаботимся о вашей дочери, с ней все будет хорошо. Не волнуйтесь за нее…

Отец воспринимает это как вежливый намек, что пора уезжать. Близится ночь. Папа встает, отряхивает костюм, хотя в этом нет никакой необходимости. Все уже сказано.

– Помо… То есть Чоинг… Ну, я пойду.

– Хорошо. До свидания.

И он уходит в сопровождении Ани Анга. А что еще я могла сказать? В глубине души я искренне радуюсь тому, что он ушел. Я смотрю на его широкую спину; отец выше дяди на целых две головы. Хотя сейчас он идет ссутулившись и опустив голову, поэтому кажется удивительно маленьким.

А меня уже увлекает за собой Ани Тара.

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Мы с тобой соседки.

Приготовленная для меня комната совсем маленькая. Она расположена как раз над кухней, куда нас провели, когда мы приехали; фактически это своего рода средний этаж, куда ведет лестница, состоящая из нескольких ступенек. Я сразу влюбляюсь в свою комнатку. Она как раз подходит мне по размерам; дверь едва ли больше окна. А самое лучшее то, что она находится прямо в сердце монастыря, рядом с дровяным сараем и печной трубой, у которой монахини сплетничают, готовя еду. Так что я не буду одинокой – и это очень хорошо.

Остаток дня пролетает незаметно: мы ужинаем, болтаем, а потом кухня вдруг пустеет. Каждый уходит в свою комнату. Перед тем как пойти к себе, Ани Тара помогает мне донести сумку и желает спокойной ночи. Она обещает еще заглянуть ко мне, помочь разобраться с вещами, и я терпеливо жду ее. Но она, видимо, заснула и так и не пришла. И вот я сижу и не решаюсь разложить свой небогатый багаж: несколько учебников, фотографии великих духовных наставников, заботливо уложенную одежду красного, оранжевого и коричневого цвета – родители купили ее в супермаркете Боднатха незадолго до моего отъезда, взяв меня с собой в магазин.

Я одна, в незнакомом месте. Внезапно мне становится тяжело дышать. За тринадцать лет жизни я еще ни разу не была совсем одна. Все ночи проводила с родителями и братьями в одной и той же комнате. А теперь мне страшно. Я ведь ничего не знаю, кроме родного дома и его единственной комнаты с кроватями, стоящими практически впритык друг к другу. Больше всего меня пугает столь непривычная тишина: раньше ночи были наполнены городским шумом, сонным сопением братиков, храпом отца, и эти знакомые звуки убаюкивали меня. В этой маленькой необжитой комнате я чувствую себя потерянной. Мое сердце бьется, как у животного, попавшего в западню. Мне кажется, что если я шевельнусь, то что-то ужасное прыгнет на меня из темноты. Я медленно отступаю к стене, прижимаюсь к ней спиной и сползаю вниз. Жду, обхватив колени руками. С верхнего этажа доносится смех. Кто-то прошел прямо над моей головой. Хлопнула дверь. Я обвожу взглядом свою комнату. Надо успокоиться. Тут нет никого, кроме монахинь. Я только сегодня покинула место, которое могло бы куда сильнее испугать людей. И оказалась в обители мира и покоя. Все будет хорошо, я уверена в этом. В темноте я различаю кровать и этажерку – больше здесь ничего нет. «Твоя комната» – так сказала Ани Тара. Теперь это мой дом. Впервые в жизни у меня есть свое личное пространство. Тут я замечаю, что все это время я подсознательно сдерживала дыхание. Все, теперь я могу спокойно дышать. Забираюсь в кровать и сворачиваюсь под теплым мягким одеялом. Я улыбаюсь. Сегодня начинается новая жизнь.

5

Возрождение

Той ночью я почти не спала. Слишком много волнений, слишком много тишины. Но в шесть часов утра меня буквально выкинуло из пушистой полудремы – в мой сон бесцеремонно вторгся звон металлических кастрюль, доносящийся с кухни. Я недоуменно моргаю, пытаюсь сообразить, где это я. Бух! Громкий стук в дверь, и в комнату осторожно заглядывает Ани Тара:

– Ты что, еще не готова? Поторопись!

Не понимая, о чем идет речь и куда надо торопиться, я соскакиваю с кровати и пытаюсь завернуться в свое новое платье. В спешке не различаю, где верх, где низ, натягиваю на себя цилиндр из ткани и неловко пытаюсь завязать пояс сзади. Я так мечтала об этом дне, о том, что он наконец настанет, воображала себе таинственный ритуал, который завершит мое превращение в монахиню… А вместо того я кое-как расправляю складки сзади, одергиваю подол, словно это самое обычное платье.

– Ну, кто так одевается! Иди-ка сюда…

Ани Тара с видом опытного эксперта расправляет спереди, разворачивает меня, перевязывает сзади, снова одергивает подол. Все, я готова. Да, мне потребуется немало времени, чтобы научиться так одеваться.

– Пойдем, пойдем! Сегодня особенный день: в монастыре устраивается пышная церемония.

Так вот почему столько суеты… Праздники организуются по лунному календарю, то есть пять раз в месяц: восьмого, десятого и пятнадцатого числа – в дни полнолуния, и двадцать пятого и тридцатого числа – в новолуние. Мне не терпится принять участие в церемонии. Я выхожу на центральную площадку и попадаю в красно-золотой водоворот. Монахини торопливо ходят в разных направлениях, смеются, на ходу делятся новостями, но я почти ничего не понимаю из их слов. Я отвлеклась на минуту, и Ани Тара успела куда-то исчезнуть. Тогда я решаю, что мне надо самостоятельно обойти монастырь. Все утро я посвящаю этому: исследую кухню, где готовятся пельмени momos и рис с овощами; захожу в зал для молитв, где монахини расставляют свежие цветы и раскладывают подушки на полу; с равнодушным видом брожу по коридорам и тайком заглядываю в приоткрытые комнаты, чтобы посмотреть, как живут другие. Все заняты каким-нибудь делом, и я чувствую себя совсем бесполезной. Только путаюсь под ногами. Монахини легонько отталкивают меня, словно неуклюжего щенка, которого никто не хочет обидеть. Я тут явно самая маленькая. Утренняя суета наполнена радостью и весельем, и все, кроме меня, знают свою роль в сегодняшней церемонии.

В полдень я сижу в комнате отдыха, где обитатели монастыря обычно собираются после обеда. Я немного устала ото всех сегодняшних открытий и впечатлений, поэтому уютно устроилась в кресле. Через некоторое время я понимаю, что кроме меня в комнате почти никого нет. Вдруг из комнаты для молитв до меня доносится звук гонга. Несколько глухих ударов. Старая монахиня, торопившаяся на молитву, останавливается на пороге комнаты и удивленно смотрит на меня. Потом понимающе улыбается:

– Малышка, ты чего сидишь, пойдем, все уже начинается.

Не задавая лишних вопросов, я иду за ней, сначала по лестнице, потом через двор, – и наконец попадаю в молитвенную комнату. Сотни монахинь, живущих в монастыре, сидят на земле, образуя несколько рядов, а некоторые стоят вдоль стены. Зал наполнен шепотом и бормотанием. Меня удивляет отсутствие Тулку Ургьен Ринпоче. Наверное, его что-то задержало. Но это не страшно! Как и все остальные, я кланяюсь три раза и иду вперед: хочу сесть где-нибудь ближе к центру, чтобы не пропустить ничего интересного. Поэтому я занимаю свободное место в первых рядах. Вижу, что на меня с улыбкой смотрит незнакомая старая монахиня; кажется, она руководит хором и обучает пению. Я, не задумываясь, пересаживаюсь поближе к ней. Меня переполняет энтузиазм, поэтому я не замечаю удивления в ее взгляде. В ее глазах я вижу только доброту. Внезапно я понимаю, что все, кто сидит рядом, почему-то молчат и как-то странно смотрят на меня. Тогда я решаюсь заговорить со своей соседкой – согласитесь, совершенно естественное поведение в такой ситуации.

– Как тебя зовут?

– Ани Дармазоба…

– Ничего, если я посижу здесь?

Несмотря на все свое дружелюбие, Ани Дармазоба не отвечает мне. Вместо этого она отводит глаза, начинает беспомощно озираться по сторонам; ее явно что-то беспокоит, но при этом она продолжает улыбаться. Я ничего не знаю о монастырских обычаях, никто не рассказал мне о том, сколько запретов может скрываться за молчанием. Поэтому молчание Ани Дармазобы я воспринимаю как согласие. Ошибка. Кто-то сильно трясет меня за плечо:

– Эй, ты! Иди-ка отсюда, тебе здесь не место.

Я смущенно оборачиваюсь. За мной сидит монахиня со странным, неправильно-морщинистым лицом. Я не могу назвать ее уродливой, но есть в ней что-то злое, что сразу вызывает у меня неприязнь. У нее довольно грубый, неприятный голос.

– Тебе нельзя тут сидеть, это места для заслуженных монахинь… иди отсюда!

Этой женщине на первый взгляд лет столько же, сколько моей матери. Она встает, снова хватает меня за плечо и пытается вытащить из ряда. При этом она что-то невнятно ворчит, а я, забыв, где нахожусь, начинаю упираться. Монахиню буквально переполняют важность и чувство собственного достоинства, поэтому у меня возникает инстинктивное желание сопротивляться. Чем сильнее она тянет, тем сильнее я упираюсь. Наше молчаливое противостояние привлекает всеобщее внимание. Некоторые монахини начинают тихо смеяться, прикрываясь рукавами, остальные смотрят на меня крайне неодобрительно.

– Малышка, тебе лучше пересесть назад, тебе оттуда все будет видно, обещаю…

Ани Дармазоба наконец-то решила подать голос. Я чувствую, что она не желает мне зла, поэтому охотно выполняю ее просьбу. Скорее всего, я допустила какую-то ошибку. Мое место среди молодых и бедных, которые стоят у стены позади всех. Злюка (так я прозвала морщинистую монахиню) с довольным видом садится обратно. Потом она заставила меня дорого заплатить за мое открытое сопротивление. Я мысленно ругаю ее последними словами, и тут чья-то маленькая ручка тянет меня за рукав. Разворачиваюсь и в тот же миг понимаю, что в монастыре у меня обязательно будет друг.

Эта девочка старше меня на год, не больше, одного со мной роста, только плотнее. Ани Дикхи живет здесь уже много лет. Ее мама тоже монахиня; Дикхи родилась до того, как ее родители развелись и мать ушла в монастырь. Ани Дикхи очень затейливо подмигивает мне и прижимает указательный палец к губам, чтобы я молчала: церемония сейчас начнется.

Почти два часа монахини читают мантры, поют священные песни; трубы, цимбалы, колокольчики и самые разные традиционные религиозные инструменты (я даже названия их не знаю) задают ритм. Я взволнована, меня буквально околдовывает ощущение единства, сосредоточенности, опьяняют запахи благовоний, наполняющие залу и сплетающиеся со слаженными голосами монахинь. Тем не менее это не мешает мне рассматривать остальных участников церемонии, хотя я пока и не понимаю, кто есть кто, кому я могу доверять, а кого лучше остерегаться, кто сумеет меня рассмешить и с кем можно будет поиграть.

После церемонии все расходятся по комнатам или возвращаются в свои домики. Дикхи разговаривает с какой-то монахиней и изредка поглядывает в мою сторону. Могу поклясться, они говорят обо мне. Ну вот, сегодня только первый день в монастыре, а я уже успела навлечь на себя недовольство одной из самых влиятельных монахинь. Мне придется над собой поработать, но это не страшно: ничто не может омрачить мою жизнь в Наги Гомпа.

Не надо готовить, стирать белье, убираться, терпеть побои и таскать на разбитой спине непоседливых маленьких братьев. Всего через два месяца я чувствую себя так в монастыре, будто живу тут всю жизнь. Дикхи подсказывала мне, кто есть кто, как надо себя вести, и помогала, когда я ошибалась. Теперь мне ничего не страшно. Я наконец-то поверила в свое счастье. Я – одна из пяти монахинь, прислуживающих Тулку Ургьен Ринпоче. Хотя на самом деле я почти ничего не делаю. Просыпаюсь, гуляю по монастырю, общаюсь с другими монахинями, обедаю, смотрю на лениво плывущие по прозрачному осеннему небу облака. Дышу. Я словно узник, наконец-то выпущенный на свободу. Попав в монастырь, я будто вернулась на несколько лет назад. Мне тринадцать, останься я дома, меня могли бы уже выдать замуж, а я веду себя как беззаботная девчонка.

Я не привыкла быть счастливой и подсознательно жду, что в любой момент у меня отнимут мою сказку и отправят обратно в жестокую действительность. Я часто вспоминаю маму и переживаю: как она там без меня? Мне бы очень хотелось с ней поговорить, но у нас дома нет телефона, так что я не получаю никаких новостей от родителей. Иногда по ночам я не могу уснуть, ворочаюсь и думаю о том, как мы гуляли с братиками вокруг храма. Я вообще плохо сплю, пугаюсь каждого шороха, каждой тени.

Теперь я иногда ночую в комнате Ани Тары. Никак не могу привыкнуть спать совсем одна (честно говоря, это единственный момент монастырской жизни, с которым у меня не получается примириться). Ани Таре двадцать пять лет, и я ясно вижу, что ее не очень радует перспектива делить кровать с тринадцатилетней девчонкой; она привыкла к тому, что ничто не ограничивает ее личное пространство. И она совсем не боится спать одна! А я не осмеливаюсь рассказать кому-нибудь о своем страхе – вдруг надо мной будут смеяться или сочтут меня глупой? Но учитель прекрасно понимает, почему я тру глаза и тайком зеваю во время молитвы. Наверное, он сам поговорил с Ани Тарой, потому что однажды вечером, перед тем как все отправились спать, она подозвала меня к себе и сказала: