Текст книги "Краткая история стран Балтии"

Автор книги: Андрейс Плаканс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)

Открытие прошлого

Вступление в качестве полноправных членов в наиболее важные западные экономические и военные организации означало, что посткоммунистическая фаза осталась для балтийских республик позади. Эти геополитические процессы происходили одновременно с попытками склонных к историческому мышлению интеллектуалов трех стран объяснить происшедшее и все еще происходящее. Любой прибалт-долгожитель, родившийся, скажем, в 1910 г., пережил две мировые войны, принятие двух деклараций независимости, оккупацию нацистской Германией и СССР, массовые депортации и эмиграции, значительные потери населения и его прирост, а теперь – беспрецедентную переориентацию в сторону Запада. Эту фрагментированную историю предстояло сделать единым целым, хотя бы для того, чтобы преподавать школьникам целостную, легко воспринимаемую историю родной страны. Данную задачу было существенно труднее решить, чем поставить, поскольку история всех трех стран Балтии в ХХ в. не имела сколько-нибудь выстроенной концепции, в отношении которой взрослые хотя бы пришли к согласию.

Но даже и отдаленное прошлое – за столетия до ХХ в. – также не имело общепринятого объяснения, основанного на единой концепции, не предполагающей двойных толкований. Исследователям оставалось только бросать завистливые взгляды на такие национальные государства, как Франция, Великобритания, США, Скандинавские страны, история которых, хотя и перемежавшаяся гражданскими войнами и всякого рода раздорами, все же имела давно устоявшуюся структуру и границы, внутри которых размещались все события. История же стран Балтии не имела подобной долговременной структуры. Эти государства были продуктом Первой мировой войны, и их недавнее возрождение как суверенных государств стало результатом неожиданного завершения «холодной войны» между глобальными сверхдержавами. Однако при этом было важно показать, что три балтийские республики как политические образования представляли нечто большее, чем просто побочный продукт мировых исторических процессов, в которых латыши, эстонцы и литовцы не были главной движущей силой. Напротив, требовалось доказать, что три народа являлись «деятелями», то есть, фактически, сами творили свою историю, пусть и в рамках, налагаемых внешними обстоятельствами.

Уже в третий раз на протяжении ХХ в. историописание на Балтийском побережье меняло свой курс. В первый раз это произошло после 1918 г., когда историки поставили под сомнение триумфалистскую историографию, созданную балтийскими немцами и поляками, в которой именно данные национальные меньшинства рассматривались как движущие силы на побережье, в то время как эстонским, латышским и литовским «крестьянам» отводилась роль пассивных наблюдателей. Второй раз это случилось после 1945 г., когда коммунистическая партия создала жесткую схему, в рамках которой русские и Российская империя изображались в качестве источников благодеяний для народов побережья начиная со времен Средневековья. Согласно этой схеме, в XX в., с его классовыми конфликтами, Советский Союз после 1940 г. помог «пролетариату» трех народов осуществить свою историческую миссию. Теперь, в 90-е годы, эти интерпретации оказались невостребованными, и десятки учебников, монографий и статей, выходивших из-под пера историков советского периода в соответствующих университетах и исследовательских институтах, утеряли доверие. Столь необходимая переориентация была психологически сложной по нескольким причинам. Посткоммунистическая эпоха наступила крайне быстро, и многие историки и писавшие на исторические темы оказались перед лицом задачи создать «новую» историю, в то время как еще совсем недавно они профессинально активно работали в советское время, писали в принятых тогда рамках, с той или иной степенью энтузиазма. Теперь коллеги принялись осуждать друг друга, решая, кто насколько «грешен» и кто может продолжать работать. Кто-то ушел на пенсию. Некоторые сменили профессию, другие стали создавать «новую» историю даже с большим рвением, чем «прежнюю», тогда как остальные продолжали работать, надеясь, что их «грехи» будут поняты и прощены обществом. Существовал и определенный разрыв поколений; молодым ученым, начавшим учиться в середине 80-х и кому только предстояло публиковаться, не приходилось извиняться за свои прежние работы. Более того, тем, кто взялся за разработку «новой истории», пришлось осознать, что «национальная история», которую они теперь пишут, не может сводиться к тому, чтобы просто вернуться к межвоенному периоду и затем продолжить описание в том же стиле, что был прерван в 1940 г. Прославляющие национальную историю труды не выдерживали критики иностранных коллег, поскольку историки западных стран также существенно изменили свои подходы с середины XX столетия. Нет какого-то одного европейского пути в написании истории; существует легион всевозможных конкурирующих интерпретаций прошлого. С 60-х годов XX в. историки Запада стали обращать внимание не только на богатых, успешных и могущественных, но и на маргинализованные слои населения, особенно на всякого рода меньшинства. Требовалось, чтобы «национальные истории» повествовали о женщинах, заключенных, сексуальных меньшинствах и нуждающихся. Интеллектуальная свобода, появившаяся после 1991 г., пришла одновременно с западными представлениями о том, как должна выглядеть «национальная история», и это теперь нужно было включать в исторические труды. Многим сказанное казалось крайне несправедливым, однако, поскольку вестернизация оказала с 1991 г. колоссальное влияние и на профессию историка, оказалось невозможно игнорировать новые, европейские способы писать историю – даже если некоторые и называли это «модой». Эстонские, латышские и литовские историки, планируя свою работу, должны были рассчитывать, как минимум, на две аудитории – читателей в собственных странах, которые последние полвека могли знакомиться только с крайне идеологизированными историческими трудами и теперь действительно хотели знать, что же на самом деле происходило в прошлом, и представителей мировой исторической науки, согласно которой национальные истории любых государств (которые продолжали писать в основном в виде учебников), в целом не рассматривались как серьезный вклад в багаж знаний человечества. К тому же в интеллектуальном пространстве Запада прошлое в целом затенялось более современной, актуальной и привлекательной популярной культурой, обращенной в основном к молодежи. Привычка к пассивному чтению, по всей видимости, проигрывала в битве с интерактивной культурой киберпространства.

Новые «национальные истории», которые начали появляться в 90-е годы, отличались и от того, что написано в советское время, и от исторических трудов периода «первой независимости», поскольку и те и другие несли в себе некое «представление о неизбежности», – что бы ни происходило на протяжении столетий вплоть до XX в., любые изменения должны были приближать либо появление независимых государств Балтии в 1918 г., либо «триумф пролетариата» в 1940 г. Теперь эти исторические события рассматривались, как любые другие, а не как некий закономерный результат исторического развития. Представление о том, что исторические изменения происходят благодаря «движущим силам» – землевладельческой аристократии в далеком прошлом, великим князьям и царям, «трудящимся массам», коммунистической партии, «прогрессивным силам», – сменилось гораздо более всеобъемлющим представлением о том, как происходит исторический процесс. Все население территорий современных Литвы, Латвии и Эстонии участвовало в событиях, заслуживающих упоминания; все жители этих земель были действующими лицами исторической драмы, разворачивающейся на протяжении столетий, независимо от того, какое общественное положение они занимали, на каких языках говорили и каких культурных норм придерживались. Такой более инклюзивный подход к истории смещал акценты с деятельности отдельных групп населения побережья на их взаимодействие между собой. Историческое описание стало в большей степени представлять собой историю территорий Балтийского побережья и населяющих его людей, чем историю какой-то из групп. В принципе, работа историка заключалась в том, чтобы описать все, что происходило в прошлом, – взаимодействие различных групп населения, а также населения и различных факторов, например технологических инноваций, и взаимодействие народов побережья с народами, живущими по соседству. Такой подход к прошлому был призван сгладить границы, разделявшие в прошлом различные группы населения побережья, а также положить конец представлениям о том, что прошлое являлось для местных жителей бесконечной историей эксплуатации, угнетения и жертвенности. Все это было частью истории, но не составляло всего ее содержания.

Появление, исчезновение и повторное появление на карте мира в XX в. суверенных государств Эстонии, Латвии и Литвы, однако, гарантировало, что вопросы образования стран даже при более инклюзивном подходе к прошлому все равно будут вызывать первостепенный интерес. Работая над этим вопросом, историки сталкивались с другими, еще более сложными: например, означало ли длительное использование литовского языка на литовских землях такое же длительное присутствие, хотя бы на каком-то уровне, литовского национального самосознания? Формировалось ли данное самосознание вокруг исторической памяти о существовании независимого Великого княжества Литовского? Было ли это средневековое государство «прямым предком» независимой Литвы, образовавшейся в XX столетии? А поскольку у эстонцы и латыши в отдаленном прошлом не имели государственных образований, то тогда к каким событиям недавнего прошлого следует приурочить формирование их национального самосознания – к «национальному пробуждению» XIX в., событиям революции 1905 г., к хаосу Первой мировой войны? На подобные вопросы не было простых ответов, однако новые исторические труды создавали очевидное впечатление, что в дискуссиях о формировании национально-государственного самосознания предпочтение отдавалось концепциям, предусматривающим долговременную преемственность. Если не существовало прямых свидетельств того, что эстонцы и латыши когда-либо до ХХ в. мыслили в категориях собственных государственных образований, то подобное их желание все равно могло отражаться в постоянном использовании местных языков, в устной традиции, в социальных конфликтах между крестьянами (эстонско– и латышскоязычными) и землевладельческой аристократией (немецкоговорящей), городским патрициатом (немецкоговорящим) и российской администрацией (русскоговорящей). Эту преемственность еще легче было отследить в литовской истории из-за участия литовцев в так называемых польских восстаниях против русского владычества в 1830 и 1863 гг.

Историческая инклюзивность вновь вызвала интерес к вопросам, ранее отодвигавшимся на задний план и в значительной степени связанным с периодом Второй мировой войны. Их выдвинули на передний план общественного внимания столкновения различных точек зрения: большинство эстонских, латышских и литовских историков настаивали, что периоды 1940–1941 и 1945–1991 гг. следует считать временем оккупации, тогда как политические лидеры русскоговорящих меньшинств столь же уверенно утверждали, что в 1944–1945 гг. произошло «освобождение» побережья от фашизма Красной армией; в обществе присутствовало вполне понятное желание в полной мере задокументировать депортации 1941 и 1949 гг. и одновременно – столь же объяснимое желание оправдать участие местного населения в уничтожении евреев побережья в период немецкой оккупации 1941–1945 гг.; правительства же республик при этом стремились изменить календарь национальных праздников, отменив памятные даты советского периода и заменив их датами, эмоционально значимыми для титульных национальностей.

К концу 90-х годов XX в. все подобные фундаментальные исторические вопросы были тесно связаны друг с другом, порождая взаимные обвинения в «попытках переписать историю», «желании скрыть преступления советской власти против человечества», а также споры о том, в какой степени термин «геноцид» можно отнести к событиям Второй мировой войны и последующих десятилетий. Российская пресса и некоторые российские законодатели выступали на стороне тех, кто считал, что эстонцы, латыши и литовцы хотят «переписать историю». В ответ балтийские авторы обвиняли Россию в том, что она суется не в свое дело и стремится стать преемницей СССР, однако при этом не берет на себя ответственности за злодеяния не существующего более государства. Чтобы уменьшить взаимные обвинения, президенты трех республик (Леннарт Мери в Эстонии, Гунтис Ульманис в Латвии и Валдас Адамкус в Литве) согласились в 1998 г. создать в каждой стране специальные президентские комиссии, поставив перед ними задачи беспристрастно задокументировать события 1940–1945 гг. и последующих десятилетий. Комиссии должны были состоять из балтийских историков и компетентных специалистов из других стран, периодически проводить конференции и публиковать результаты своих исследований. Им предлагалось уделить особое внимание судьбе еврейского населения побережья, роли местного населения в убийствах евреев и подумать над правомерностью использования столь эмоционально окрашенного термина, как «геноцид». Работа этих комиссий должна продолжаться до тех пор, пока их члены не придут к выводу, что они использовали весь доступный им материал архивных источников. Эстонская комиссия представила результаты своих исследований на рассмотрение в 2006 г., тогда как в Латвии и Литве, где во время Холокоста были убиты десятки и сотни тысячи евреев, продолжали свои изыскания и после этого.

Однако споры и разногласия, связанные с пониманием событий Второй мировой войны и последующих пятидесяти лет, невозможно было таким способом утихомирить: они периодически вспыхивали, затихали и снова возникали, особенно когда политики балтийских республик и Российской Федерации манипулировали данной темой в своих интересах. И как будто этого было недостаточно, периодически открывались новые грани прошлого: например, публицисты балтийских республик и Российской Федерации представляли калькуляции, сколько именно одна стороны «должна» другой за «вред», причиненный в советское время; а правительства балтийских республик искали способы, для того чтобы как-то компенсировать своим гражданам несправедливости и страдания Второй мировой войны. Однако подобное постоянное проникновение прошлого в настоящее раздражало тех представителей общественности государств Балтии, которые хотели, чтобы их страны ориентировались на будущее и имели соответствующий имидж, – но, однако, эта коллизия еще некоторое время будет порождать беспокойство.

Трудности «нормальной жизни»

Вступление Эстонии, Латвии и Литвы в 2004 г. в Евросоюз и НАТО означало, что описательная категория «посткоммунистические» становится все менее подходящей для этих стран. Добившись соответствия множеству жестких критериев, необходимых для вступления, три республики Балтии теперь могли считать себя «нормальными» европейскими государствами. Им предстояло и дальше бороться с социально-экономическими проблемами, часть которых восходила еще к советскому периоду, но, в конце концов, ни одна из стран – участниц Евросоюза тоже не свободна от различных проблем. Сравнительные международные рейтинги могли классифицировать государства Евросоюза как более или менее богатые, сильнее или слабее пораженные коррупцией в частном и государственном секторах и как в большей или в меньшей степени соблюдающие права своих граждан. Но подобные рейтинги слишком поверхностный критерий, чтобы судить о фундаментальных характеристиках страны: необходимо принимать во внимание все свидетельства, и теперь балтийские республики могли с удовлетворением ощущать, что сдали все многочисленные тесты на «нормальность». Остаточные ощущения несоответствия, более низкого статуса и положения «бедных родственников» все еще сохранялись у населения, но теперь это были «внутренние проблемы», никак не меняющие статус балтийских государств.

Полноправное членство в ЕС и НАТО означало, что эти организации считают политическую систему трех стран Балтии достаточно стабильной, чтобы они могли выполнить все обязательства, налагаемые членством. Парламентские выборы во всех трех государствах проходили регулярно (в Эстонии в 1999, 2003, 2007 гг., в Латвии в 1998, 2002, 2006 гг., в Литве в 1996, 2000, 2004, 2008 гг.[29]29
  Со времени написания книги парламентские выборы состоялись в Эстонии в 2011 г., в Латвии – в 2010 г. и внеочередные в 2011-м, в Литве – в 2012 г.


[Закрыть]). Победители формировали коалиционные правительства, проигравшим приходилось ждать следующих выборов. В каждой из стран коалиционные правительства приходилось регулярно распускать и формировать заново, но при этом удавалось обходиться без повторных парламентских выборов[30]30
  В Латвии в 2011 г. Сейм был распущен по инициативе президента Валдиса Затлерса, обвинившего депутатов в коррупции. После того как большинство граждан на референдуме поддержали решение президента о роспуске парламента, в октябре того же года были проведены новые выборы.


[Закрыть]. Многопартийная система гарантировала, что даже партия, набравшая наибольшее число голосов, не имела абсолютного большинства мест в парламенте. Президентские выборы (всенародные в Литве, парламентские – в Эстонии и Латвии) в целом обеспечивали, что во главе каждой из стран Балтии оказывались вполне заслуживающие доверия люди, – некоторые из них были политическими лидерами до избрания, другие осваивало ремесло политика, уже находясь в должности. В Эстонии пользующийся популярностью у населения Леннарт Мери, впервые избранный президентом в 1992 г., оставался на этом посту до ухода на пенсию в 2001 г., когда на смену ему пришел Арнольд Рюйтель, агроном по образованию, с 70-х годов занимавший высокие посты в Коммунистической партии Эстонии, но выступивший за независимость страны и являвшийся главой государства в переходный период. Однако в 2006 г. эстонский парламент выбрал президентом бывшего эмигранта, вернувшегося в Эстонию из Америки, – Тоомаса Ильвеса (р. 1953), в 1990 – 2000-х гг. зарекомендовавшего себя эффективно работающим дипломатом на посту министра иностранных дела Эстонии, где демонстрировал свою прозападную ориентацию. В Латвии в 1999 г. на смену Гунтису Ульманису пришла бывшая эмигрантка, недавно вернувшаяся на родину из Канады, – Вайра Вике-Фрейберга, психолог, фольклорист и профессор Монреальского университета, не принадлежавшая ни к одной из политических партий Латвии. В 2007 г. ее сменил Валдис Затлерс, известный рижский врач-ортопед, до того момента не проявлявший заметной политической активности[31]31
  Переизбран на второй срок в 2011 г. Президент В. Затлерс находился на своем посту до 2011 г. После окончания президентских полномочий основал и возглавил Партию реформ Затлерса. После него на пост президента был избран Андрис Берзиньш (Союз «зеленых» и крестьян).


[Закрыть]. Только литовцы сделали неверный шаг, выбирая главу государства. В 1998 г. они выбрали на эту должность эмигранта из Америки, Валдаса Адамкуса, а следующие выборы 2003 г. привели в президентское кресло гораздо более молодого Роландаса Паксаса (р. 1955), популярного бывшего мэра Вильнюса. Однако после года у власти Паксас был отстранен посредством импичмента за теневые экономические махинации, и в 2004 г. страна вновь вернулась к Адамкусу[32]32
  В 2009 г. президентом Литвы была избрана Даля Грибаускайте, переизбранная на второй срок в 2014 г.


[Закрыть]. Оценивая руководство страны, общественное мнение быстро менялось от энтузиазма сразу после выборов до негативного отношения вскоре после этого. Даже популярные президенты находились под огнем критически настроенной прессы, обвинявшей их в «превышении полномочий» – то есть в выходе за конституционные рамки. Однако никакие негативные моменты политической жизни стран Балтии не носили экстраординарного характера: недолгая жизнь межпартийных коалиций была характерна и для стран – старейших членов ЕС. США в 1998 г. тоже прошли через импичмент президента, и низкая оценка избирателями работы политических лидеров, по-видимому, становилась типичной для политической культуры множества западноевропейских демократических обществ.

Относительная политическая стабильность в трех балтийских республиках после 2003 г. сопровождалась статистически заметным экономическим ростом, если судить по ежегодному росту валового внутреннего продукта (ВВП) примерно на 6–7 % (в Эстонии данный показатель в некоторые годы взлетал до 10 %). Поэтому в 2004 г. Евросоюз признал, что новые его члены не являются бедными странами, поскольку ценность производимых ими товаров и услуг продолжала расти, и некоторые энтузиасты присутствия этих государств в ЕС даже стали говорить о «трех балтийских тиграх». Агрегированные экономические измерения, разумеется, могли завуалировать хронические проблемы. Около 50–60 % роста ВВП обеспечивала во всех трех республиках расширяющаяся сфера обслуживания, что не только отражало «современную» модель роста, но и указывало на то, что страны Балтии находятся в поиске своей ниши в общеевропейской экономике. Ни одна из них еще не ассоциировалась с каким-то конкретным сектором экономики (или группой связанных между собой секторов), где бы демонстрировала действительно выдающуюся производительность и результаты. Кроме того, различные меры, связанные с «развитием человеческого потенциала», показывали значительные различия в экономическом развитии различных регионов каждой из стран: положение в городах было намного лучше, чем в сельских областях, некоторые регионы (например, Латгалия в Латвии) оставались «бедными» по сравнению с остальной страной, и даже в городах между различными слоями населения отмечалось существенное неравенство, судя по национальному доходу. Демонстративное потребление «новых богатых», получивших такую возможность благодаря рыночной экономике, напоминало остальному населению (особенно занятому в государственном секторе), что его доходы увеличиваются лишь незначительно. К счастью, уровень инфляции оставался относительно низким (4–5 %), и крупнейшие национальные банки демонстрировали возрастающую осведомленность об опасностях высокой инфляции и действовали соответственно. Однако ни одна из этих экономических характеристик не делала балтийские республики чем-то необычным на пространстве ЕС; выраженное экономическое неравенство и неравномерное развитие регионов были характерны для множество стран – членов ЕС, особенно на юге континента.

После 2004 г. беспокойство тех, кто заботился о национальной репутации и об уверенности в себе, стал вызывать еще один момент, связанный с неравноправием, а именно несоответствие относительно стабильных зарплат в трех странах Балтии и уровня зарплат в других странах, давно ставших членами Евросоюза. После 2004 г. препятствий на пути движения рабочей силы за пределы границ национальных государств стало меньше, и в результате сложился незначительный, но стабильный отток людей трудоспособного возраста (особенно молодежи) в Европу в поисках заработка. Статистика по этому вопросу никогда не была точной, но расчетные оценки на 2007 г. показывают, что общее количество эмигрировавших эстонцев (в возрастной группе 15–64 лет) составило около 20–30 тыс. человек (в Финляндию, Великобританию, Ирландию), латышей – около 80-100 тыс. (в Швецию, Великобританию и Ирландию) и литовцев – около 200 тыс. человек (в Польшу, Германию, Великобританию и США)[33]33
  Численность населения Латвии на 1 января 2011 г. составила 2,07 млн человек. Это на 13 % меньше, чем в 2000 г., и примерно столько же, сколько в 1959 г. Численность населения Литвы на 1 января 2013 г. составила 2,972 млн человек, что примерно равно численности населения в 1941 г. Численность населения Эстонии на 1 января 2013 г. составила 1,28 млн человек, что находится на уровне 1965 г. См. сведения национальных статистических служб: Латвии – Centrālās statistikas pārvaldes (CSP) (http://www.csb.gov.lv/statistikas-temas/ieprieksejas-tautas-skaiti-sanas-33597.html); Литвы – Lietuvos statistikas departamentas (http://osp.stat.gov.lt/documents/10180/601214); Эстонии – Eesti statistika (http://www.stat.ee/public/rahvastikupyramiid/).


[Закрыть]. В отличие от «гастарбайтеров», приезжавших из Южной Европы в Западную Германию в 50-60-е годы эти мигранты из стран Балтии были в том числе образованными людьми, часто имевшими дипломы о высшем образовании и тем не менее предпочитавшими лучше оплачиваемый физический труд за границей низкооплачиваемому интеллектуальному труду по специальности на родине. Их долгосрочные планы оставались неясными: некоторые хотели быстро заработать значительную сумму и вернуться домой, другие, очевидно, планировали надолго сменить место проживания. Интервью с такими уехавшими в поисках работы демонстрируют их не только неудовлетворенность низким уровнем доходов, но и ощущение невостребованности или недооцененности в родной стране. Хотя национальные правительства и выражали обеспокоенность эмиграцией (по масштабам самой значительной со времен Второй мировой войны), они мало что могли сделать, чтобы уменьшить ее, поскольку свободное передвижение рабочей силы являлось одним из требований Европейского союза.

Другим источником беспокойства, особенно в Эстонии и Латвии, были возможные негативные последствия для «нормального» государства от наличия значительного числа постоянно проживающих в государстве неграждан (которых во всех других странах называют иностранцами, постоянно проживающими в стране), большинство которых составляли этнические русские. Процесс натурализации был запущен после 1991 г. и получил одобрение ОБСЕ и других международных структур, но в последующие годы он давал слишком незначительный результат – несколько тысяч натурализаций ежегодно. К концу первого десятилетия после обретения независимости, невзирая на идущий процесс натурализации, около 278 тыс. русских и русскоговорящих жителей Латвии оставались без латвийского гражданства (тогда как 363 тыс. человек из этой категории населения были гражданами Латвии), а в Эстонии без гражданства оставалось 100 тыс. человек (около 150 тыс. представителей данной категории населения имели гражданство). Эта проблема, как и несколько других, привлекала внимание различных активистов, охотно эксплуатирующих разногласия в обществе; обсуждение подобных вопросов, каким бы рациональным ни выглядело вначале, неизменно переходило на глубокий эмоциональный уровень, что логично вытекало из весьма различного отношения к последним пятидесяти годам истории Прибалтики. Многие этнические русские чувствовали себя дискриминированными из-за чрезмерно, по их мнению, жестких законов о гражданстве; эстонская и латвийская стороны, напротив, считали, что вынуждены модифицировать натурализационную политику исключительно ради того, чтобы улучшить имидж своих стран в глазах Европы. В этих обсуждениях постоянно звучали такие обвинения, как «этнократ» и «оккупант», а европейские комментаторы периодически вмешивались, характеризуя ситуацию как «тревожную».

Опросы общественного мнения показывали, что события Второй мировой войны и последующих десятилетий советской власти также очень по-разному воспринимались латышами и эстонцами – с одной стороны, и русскоговорящим населением – с другой. Существующие противоречия периодически подпитывались заявлениями российских политиков о том, что Россия должна «защищать» своих соотечественников, где бы они ни жили. Эксперты по вопросам гражданства не могли предложить простых решений данной дилеммы: «нормальные» государства не должны иметь на своей территории значительного количества населения «без гражданства», но при этом государства имеют право сами определять условия получения гражданства. Хотя никакого решения не было предложено, оставалась возможность, что с течением времени проблема решится сама собой. В обеих странах происходили микропроцессы, снижающие эмоциональный накал восприятия острых вопросов. Многие русскоговорящие родители не возражали, чтобы их дети обучались в школах на эстонском или латышском; необходимость изучения государственного языка уже не воспринималась как нечто нежелательное. Спустя пятнадцать лет после обретения независимости большинство русскоговорящего населения, чья работа требовала общения с людьми, по-видимому, научилась, как минимум, понимать государственный язык и обмениваться на нем необходимой информацией. Относительно большое количество межнациональных браков (особенно в Латвии) способствовали формированию родственных связей между латышами, эстонцами и русскими. Для тех представителей старшего и среднего поколения, кто не захотел учить государственный язык из принципа или по сохранившейся от прошлого привычке считать русский язык «главнее» латышского или эстонского, отсутствие гражданства, хоть и продолжало быть раздражающим фактором, не помешало экономическому выживанию. Например, в Латвии стала популярной броская фраза-преувеличение: «Латышам принадлежит политическая система, а русским – экономика». Участие этнических русских граждан в политической жизни привело к тому, что на каждых парламентских выборах значительную под держку получали партии, защищающие русскоговорящее население. Такие партии никогда не приглашались в коалиционные правительства, но и не оттеснялись на задний план; латыши, руководящие такими партиями, и этнические русские, выучившие государственный язык, вполне преуспели в том, чтобы сделать такие партии политически жизнеспособной альтернативой для избирателей[34]34
  По итогам выборов в Сейм Латвии в 2014 г., объединение политических партий «Центр согласия» сохранило положение самой крупной фракцией в парламенте, получив 24 места из ста.


[Закрыть].

Проблема интеграции этнических меньшинств продолжала серьезно рассматриваться правительствами двух балтийских государств: в 2000 г. Эстония начала программу «Интеграция в эстонское общество, 2000–2007» и продлила срок ее действия в 2008 г.[35]35
  В настоящее время действует «Программа интеграции и сплочения общества Эстонии 2020».


[Закрыть]; Латвия в 2004 г. создала в Министерстве иностранных дел отдельное подразделение социальной интеграции. При этом предполагалось, что проблема не только в социальной интеграции; необходимо было поощрять экономические, образовательные и социальные процессы, которые бы разрушали географически замкнутые анклавы русскоговорящего населения (в Эстонии – в Таллине и на северо-востоке Нарвского района; в Латвии – в Риге, других крупных городах, в Латгалии). В Латвии серьезно обсуждался вопрос, следует ли предоставить негражданам право голоса на местных (городских и окружных) выборах[36]36
  Такое право есть у неграждан Эстонии.


[Закрыть].

К 2001 г. три республики Балтии, как и другие посткоммунистические государства Восточной Европы, были успешно интегрированы в большинство значительных европейских международных организаций, и население этих стран уже могло в полной мере чувствовать себя европейцами. Активно продолжалась «интернационализация» географического и культурного пространства побережья. «Самореклама» правительств государств Балтии в европейской прессе способствовала росту туризма, и из Таллина, Риги и Вильнюса предлагались полеты в другие европейские города по крайне низким ценам, как и полеты на восток, в города Российской Федерации. Для людей со средствами стали обычными отпуска в Европе, а одним из самых развивающихся секторов экономики стал туристический бизнес. Средства массовой информации трех стран Балтии уделяли зарубежным новостям столько же внимания, сколько и внутренним, укрепляя в читателях и слушателях ощущение принадлежности к более широкому миру. Восприятие «западной» популярной культуры и подражание ей стали стремительно развивающейся тенденцией, в результате чего быстро исчезла разница между эстонским, литовским и латвийским вариантами поп-культуры и популярной культурой «остального мира». Государственные и частные предприятия и учреждения – от министерств и академий наук до небольших частных фирм – обозначали свое присутствие в интернет-пространстве, что делало информацию о них доступной по всему миру. Растущая популярность блоггерства также способствовала тому, что все точки зрения стали равными. Однако появление этого нового «компьютерного мира» означало и определенный разрыв поколений между теми, кто мог позволить себе стать его частью и чувствовать себя свободно в его многоязычной, интернациональной, мультикультурной, быстро меняющейся реальности, и теми, для кого эта территория была чуждой. Национальная идентичность переосмыслялась заново, на этот раз не из-за захватнически настроенных соседних государств, но из-за обезличенной культуры, и в данной ситуации идентифицировать «врага» было намного труднее.