Текст книги "Краткая история стран Балтии"

Автор книги: Андрейс Плаканс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 38 страниц)

Это поспешное бегство означало также прекращение советизации; таким образом, социалистические преобразования не были завершены. Многие из тех, кто в 1940–1941 гг. смог приспособиться к советской системе, не успели покинуть Прибалтику и теперь были готовы к коллаборационизму. По мере того как в июне-августе 1941 г. советской власти в Прибалтике приходил конец, регион переставал быть линией фронта и становился источником снабжения немецких войск, направлявшихся к Ленинграду и далее на восток. Прибалтику «освободили» и тут же оккупировали снова. Эстонское, латышское и литовское общества были «обезглавлены» – депортации 13–14 июня 1941 г. лишили его всех сколько-нибудь значимых политических деятелей довоенного периода, советская политическая элита также покинула Прибалтику, а все разговоры о возрождении Эстонии, Латвии и Литвы как независимых государств были неактуальны для немецких оккупантов, имевших на регион собственные планы.

«Остланд» и немецкая оккупация

Рассчитывая на полную победу на Востоке, нацистский режим в Берлине разработал план реорганизации оккупированных восточных территорий. Трем Балтийским странам вместе с Белоруссией предстояло превратиться в административный регион «Остланд» (Ostland) с центром в Риге. Каждая из стран должна была представлять собой «генеральный округ» (Generalbezirk), а каждый округ, в свою очередь, подразделялся на более мелкие территориальные единицы. «Остланд» управлялся рейхскомиссаром, каждый округ – генеральным комиссаром, а каждое меньшее территориальное подразделение – гебитскомиссаром. Город Рига считался отдельной территориальной единицей, управляемой обербургомистром. Все эти чиновники были немцами, назначаемыми из Берлина, и жители оккупированных территорий полностью отстранялись от управления с самого начала немецкой оккупации. Данная система подчинялась Министерству оккупированных восточных территорий под руководством амбициозного и непредсказуемого рейхсминистра Альфреда Розенберга (этот член «ближнего круга» Гитлера родился в Эстонии и получил образование в Риге).

Планируя оккупацию, немцы с самого начала понимали, как можно использовать для формирования общественного мнения ненависть местного населения к политике советизации в период 1940–1941 гг. (названный потом «год террора»), и поэтому сделали несколько символических послаблений выражению национальных чувств. Так, на какое-то время было разрешено использование национальных символов – гимнов, цветов национальных флагов и другой символики, напоминавшей о национальном единстве до 1940 г.; однако было запрещено называть три Балтийские страны их довоенными наименованиями. Те, кто воспринимал немцев как «освободителей», готовы были поднять вопрос о восстановлении государственности (возможно, в связи с появлением марионеточного государства Словакии), но немецкие власти ясно дали понять, что будущее Прибалтики не станет обсуждаться до тех пор, пока Рейх находится в состоянии войны с коммунистами, а регион является важнейшим источником снабжения фронта. Это было уходом от ответа, поскольку никакие планы на будущее восточных оккупированных территорий не предполагали рассмотрения желаний населения этих земель. В действительности планы немецкого командования напоминали планы Германии времен Первой мировой войны: массовые депортации местного населения в глубины России, германизация оставшихся жителей и колонизация освободившихся территорий немецкими поселенцами. Таким образом, должны были реализоваться немецкие притязания на эту землю, декларированные еще в XIII столетии.

Хотя на бумаге схема управления «Остландом» выглядела рациональным способом контроля над оккупированной территорией, на практике эти земли управлялись довольно хаотично. Помимо военных, подчиненных своему командованию, и гражданских чиновников, подотчетных Розенбергу, здесь появилась третья группа ответственных лиц, когда экономическим управлением территорий стал руководить рейхсмаршал Герман Геринг. С самого начала оккупации в деятельности всех бюрократических структур участвовали также представители СС, подчинявшиеся рейхсфюреру Генриху Гиммлеру. Соперничество высокопоставленных нацистских чиновников в Берлине отражалось на управлении Прибалтикой, где постепенно сокращались полномочия чиновников Розенберга. Как выяснилось, последний не был ни талантливым администратором, ни успешным в интригах чиновником, и его Министерство оккупированных восточных территорий в Берлине стали презрительно называть министерством хаоса (Chaosministerium). Такая внутренняя борьба чиновников была характерна не только для Берлина; местные комиссары, управлявшие территориальными единицами, также постоянно спорили друг с другом из-за пересекающихся полномочий. Военные и эсэсовцы не могли договориться о том, что считать первостепенным – нужды войны или внутреннюю безопасность, а подчиненные Геринга пытались ввести пятилетний план экономической эксплуатации новых территорий.

Несмотря на ведомственные противоречия и внутреннюю борьбу, часть немецких оккупационных сил – те, что занимались государственной безопасностью (СС и СД), – проявляли полное единодушие относительно собственной миссии с момента вступления на территорию Прибалтики: миссия заключалась в уничтожении «нежелательных» элементов населения, таких, как функционеры прежнего, коммунистического режима, евреи, цыгане и душевнобольные. Этим занимались сотни сотрудников, иногда организованных в специальные подразделения – айнзатцкоманды (Einsatzkommandos) или айнзатцгруппы (Einsatzgruppen), – превративших первые полгода немецкой оккупации (с июня по декабрь) в наиболее кровавый период современной истории Прибалтики. С помощью различных средств пропаганды местному населению постоянно внушалось, что «коммунисты» и «евреи» – одно и то же; эта идея сочеталась с антисемитскими настроениями, долгое время бытовавшими среди местного населения. Таким образом, немецкие службы безопасности легко могли привлекать литовцев, латышей и эстонцев к «очистке» населения. Немцы командовали и обеспечивали большинство «акций» (как называлась эта организованная бойня), однако во многих случаях местное население действовало самостоятельно, без всякой внешней организации. Наиболее известными из подобных отрядов зачистки были «айнзатцгруппа А», возглавлявшаяся бригаденфюрером СС Вальтером Шталекером и действовавшая в Латвии, и «айнзатцкоманда 3» под командованием руководителя литовской СД Карла Егера. В Латвии, возможно, наиболее известной была команда Арайса (Arajs-kommando) – подразделение из двухсот латышей под руководством Виктора Арайса, получившего в свое время юридическое образование, а в 1940–1941 гг. считавшегося убежденным коммунистом. Однако после прихода немцев он стал главным палачом евреев в Латвии. В Эстонии, где до немецкого вторжения проживало чуть больше тысячи евреев, «чистки» носили менее систематический характер (но к ним также привлекались эстонцы).

Огромное большинство жертв среди евреев было в Литве и Латвии, где акции уничтожения начались практически сразу же после вторжения немцев в конце июня (в Паланге в Литве, в Гробине недалеко от Лиепаи в Латвии). Общий подход немецких функционеров, организовывавших акции, состоял в том, чтобы представить инициаторами местное население, но часто для этого предлога не требовалось. Во многих населенных пунктах, где после поспешно покинувших Прибалтику коммунистических чиновников власть переходила к местному населению, оно часто организовывало «чистки» без всяких прямых приказов. Стратегия немцев основывалась на эмоциях местного населения, вызванных недавними массовыми депортациями, на садистских импульсах отдельных людей, вдруг почувствовавших абсолютную власть над представителями неприятных им национальных меньшинств, на смешении понятий «коммунист» и «еврей», на полном отсутствии ответственности за свои действия и на нежелании основной массы населения, не участвовавшей в «чистках», вмешиваться в события, которым потакали новые власти.

Уничтожение евреев в Прибалтике, ставшее местным Холокостом, представляло собой процесс, на который ушло семь месяцев: сначала евреев лишали гражданских прав и свободы покидать места проживания, затем были созданы крупные городские гетто (самые большие – в Риге, Каунасе и Вильнюсе) и множество менее крупных, и в ноябре-декабре подавляющая часть населения этих гетто была уничтожена. В результате к ноябрю 1941 г. большинство евреев Литвы, Латвии и Эстонии были ликвидированы (приблизительно 200 тыс. в Литве, 90 тыс. в Латвии и около тысячи в Эстонии). Число же евреев, спасенных от смерти с помощью латышей и литовцев, наоборот, сравнительно невелико (менее 3 тыс. в Литве и несколько сотен в Латвии). Невозможно подсчитать количество представителей гражданского населения, которым эти действия оказались выгодны, но их число, видимо, значительно, поскольку пустые квартиры можно было занять, а имущество и ценности присвоить. Немецкие власти провозгласили все имущество евреев своей собственностью, но оказались неспособны в полной мере проконтролировать сам процесс перехода собственности.

Точное число других «нежелательных лиц» неизвестно и составляет приблизительно 7–8 тыс. человек. Многим среди представителей данной категории удалось выжить – по разным причинам. Высокопоставленные немецкие чиновники расходились во мнениях относительно того, следует ли оставить крепких и здоровых евреев в живых для работы на Германию, по крайней мере, до победы в войне, и поэтому некоторым сохраняли жизнь с этой целью. Других евреев прятало и спасало от смерти местное население. Также были убиты не все бывшие советские функционеры: некоторых использовали в своих целях немецкие спецслужбы, других заключили под стражу, кто-то скрывался. Есть причины полагать, что иногда мелкие чиновники на местах предоставляли руководству завышенные цифры результатов «чисток». Проблему усугубляет отсутствие данных переписей населения: в Латвии последняя перепись состоялась в 1935 г., единственная перепись в независимой Литве – в 1923-м и последняя перепись в Эстонии – в 1934 г. Также нужно учитывать, что до Второй мировой войны и в период 1939–1941 гг. наблюдалась значительная миграция населения в страны Балтии и из них, поэтому неизвестна точка начала подсчета числа выживших. Тем не менее в результате Холокоста в Прибалтике были уничтожены около 90 % еврейского населения, 60–70 % цыган и практически все душевнобольные. Менее чем за 12 месяцев геноцид практически уничтожил все еврейское население, сложившиеся на территории Латвии с XIX в. и на территории Литвы с XVI в.

В первый год оккупации Прибалтики немецкие власти не смогли выработать устойчивую позицию, как именно следует поступать с националистическими стремлениями эстонцев, латышей и литовцев, хотя и категорически отрицали любые предположения о том, что довоенные республики все еще имеют право на существование. Генрих Гиммлер считал, что необходим дифференцированный подход к оккупированным западным территориям; соответственно, к народам Прибалтики, подвергавшимся советизации лишь в течение года, следовало отнестись иначе, чем к тем, кто жил в Советском Союзе четверть столетия. Также нацистская расовая теория не имела четкого определения для народов Прибалтики: эстонцы казались близкими к скандинавской (нордической) расе, латыши на протяжении столетий жили под влиянием немцев, а литовцы, несмотря на существенное влияние поляков, которых нацисты относили к «низшей» расе, все же имели общие корни с древними пруссами и к тому же были убежденными католиками. Тем не менее Прибалтика являлась оккупированной территорией, и ее население не имело никакого права чего-либо требовать от немецких властей; те права, которых заслуживали местные жители, они могли получить только от оккупационных властей.

Таким образом, считалось полезным, чтобы цепочка управления в «Остланде» в ее нижней части имела звено, связывающее германские власти и гражданское население. Условия создания самоуправления местных жителей (Landeseigene Verwaltung) были различными в каждой из стран. В Литве группа «советников», возглавляемая генералом Пятрасом Кубилюнасом, подчинялась генеральному комиссару Литвы Адриану фон Рентельну; в Латвии группа «директоров» под руководством генерала Оскарса Данкерса – генеральному комиссару Латвии Отто Генриху Дрехслеру; в Эстонии «директоров» возглавил Хяльмар Мяэ, лидер движения ветеранов в 30-е годы, подчинявшийся генеральному комиссару Эстонии Карлу Литцману. К концу 1941 г. меры такого рода в Эстонии и Латвии обрели более корпоративный характер, чем в Литве, но в любом случае немецкие власти четко дали понять, что ни одна из этих квазиправительственных групп не станет настоящим органом самоуправления. Все, что касалось евреев, немцев или военных действий, находилось за пределами компетенции чиновников из числа коренного населения; они могли заниматься вопросами местной экономики, коммуникаций, образования, заурядными полицейскими делами, а также следить за выполнением законов, касавшихся местных жителей, но даже в этих сферах все важные решения должны были получить одобрение, спущенное по цепочке немецкой администрации. Характерно, что заявления о самоуправлении, сделанные Альфредом Розенбергом и позволившие сформировать эти структуры, больше запутывали, чем проясняли границы их юрисдикцию. Разумеется, в вопросах, касавшихся безопасности, требования органов безопасности отменяли любые решения институтов коренного населения. Несмотря на то что рядовым гражданам Эстонии, Латвии и Литвы могло быть немного легче оттого, что их незначительные жалобы и проблемы рассматривают соотечественники, никакого независимого от германской политики решения таких вопросов невозможно было добиться.

Хотя немецкая администрация в Прибалтике в 1941–1944 гг. в целом руководствовалась долгосрочными планами, определявшимися идеологией, реальности управления и военных нужд требовали достижения самых разных компромиссов. Несмотря на провозглашение немецкого культурного превосходства, во всех трех странах продолжала существовать национальная культура, хотя немецкие власти и контролировали ее проявления, чтобы не допустить «избыточного национализма». Оккупационные власти не стремились минимизировать использование местных языков. Писатели, пережившие «советский год», продолжали писать и публиковать книги. Весь период оккупации работали национальные оперные театры, художники выставляли свои работы, проводились певческие праздники. Высокопоставленные немецкие чиновники следили за тем, чтобы их фотографии на этих мероприятиях появлялись в немногочисленных газетах, издаваемых под жесткой немецкой цензурой. Оккупанты не прикладывали усилий для насаждения в местной культуре нацистской идеологии. Более чем вероятно, что циничная толерантность к «местной культуре» была продиктована убеждением, что лояльное отношение немцев к проявлениям национальной культуры заставит эстонцев, латышей и литовцев активнее работать на победу Германии.

Со своей стороны, три народа побережья, не предназначенные оккупантами к немедленному уничтожению, стали все больше разочаровываться в немецких «освободителях», особенно по мере того, как военные успехи Германии на Восточном фронте шли на убыль и фронт перестал продвигаться в глубь советских территорий. И в сельской местности, и в городах ощущался значительный недостаток продовольствия; представители «местного самоуправления» в лучшем случае могли решать незначительные проблемы, но никак не продвинулись в вопросах расширения национальной автономии. В соответствии с системой принудительных трудовых повинностей, оккупанты отправляли молодых мужчин и женщин на работы в Германию, навстречу неопределенному будущему. Большинство мер по национализации, предпринятых советской властью в 1940–1941 гг., не были отменены, невзирая на обещания; в этом смысле советский тоталитарный строй оказал немецким оккупантам большую услугу. Утрата иллюзий породила циничный взгляд на вещи, и, по воспоминаниям современников, сложилось общественное мнение, согласно которому немецкие оккупанты ничем не лучше их русских предшественников. Надежды на поражение Германии в войне и уход немцев из стран Балтии переплетались в общественном сознании с предположениями, что это вернет на побережье советскую власть. Случаи сопротивления немецким оккупантам отмечались с 1941 г.; в Латвии и Литве это сопротивление стало более организованным с 1943 г., а в Эстонии в 1944 г. Но из-за ситуации, в которой оказались народы побережья, цели борцов с нацистским режимом неизменно оставались различными: в то время как одни стремились к восстановлению национальной независимости, другие хотели вернуться в Советскую Прибалтику, то есть желали восстановления положения, существовавшего до вторжения немцев.

Когда в 1942 г. военная удача начала отворачиваться от Германии, немецкие стратеги стали рассматривать возможность отказаться от своей первоначальной точки зрения – не давать оружия в руки местного гражданского населения. Эта позиция уже была поколеблена ранее, когда создавались так называемые «добровольные полицейские батальоны» из местного населения, служившие на территории своих стран. К 1942 г. в таких батальонах служило около 20 тыс. литовцев, 14 тыс. латышей и 12 тыс. эстонцев. Новая политика состояла в создании национальных военных подразделений, чтобы посылать их на фронт, сражаться вместе с войсками вермахта. Организационно эти подразделения должны были стать частью военных частей СС (Waffen-SS); тех, кто в них служил, называли «добровольцами» (Freiwillige); на уровне полков там командовали эстонские, латышские и литовские офицеры, подчинявшиеся вышестоящим немецким военачальникам.

Новая политика привела к различным результатам в трех балтийских странах. В Литве активное подпольное движение способствовало негативному отношению к призыву, поэтому никаких национальных подразделений на стороне немецкой армии сформировать не удалось. Чтобы пресечь влияние оппозиционных идей на молодежь, немецкие власти закрыли Каунасский и Вильнюсский университеты, арестовали около 50 активистов и отправили их в концентрационный лагерь Штутгоф в Германии. В Эстонии успехи немцев в этом направлении оказались лишь чуть более значительными: в 1943 г. была сформирована 20-я эстонская дивизия Waffen-SS, изначально насчитывавшая 5 тыс. солдат (так называемый Эстонский легион). В численном выражении наибольшим успехом подобная политика увенчалась в Латвии, где в 1943–1944 гг. были сформированы 15-я и 19-я латышские дивизии Waffen-SS, в которых в конечном счете служило более 100 тыс. солдат (так называемый Латвийский легион). Латышский и эстонский «советы самоуправления» активно способствовали созданию упомянутых подразделений, но, несмотря на все их усилия, уклонение от службы стало повсеместным, и вскоре термин «доброволец» перестал отражать истинное положение вещей. Местное население призывали в эти части по достижении соответствующего возраста, и уклонение сурово наказывалось. Тем не менее эстонцы призывного возраста продолжали бежать в Финляндию (около 3 тыс. человек), и аналогичное поведение латышей привело к тому, что только 15–20 % состава латышских дивизий были истинными добровольцами. Как во времена войн за независимость 1918–1920 гг., эстонцы, латыши и литовцы сражались по обе стороны фронта: ряды Красной армии и советских партизан насчитывали примерно 30 тыс. эстонцев, 75 тыс. латышей и 82 тыс. литовцев. В конце 1944 – начале 1945 г. произошло несколько боев, в которых друг с другом с обеих сторон сражались «национальные» подразделения.

К лету 1944 г. население побережья стало понимать, что поражение Третьего рейха неизбежно. Продвижение немецкой армии на Восточном фронте давно прекратилось, и началось отступление (хотя использования этого термина избегали); в сентябре Красная армия начала полномасштабное контрнаступление. На Западном фронте после высадки союзников в Нормандии 6 июня 1944 г. немецкие войска также перешли к обороне. В Прибалтике любые публичные выражения беспокойства по поводу возможного возвращения советской власти жестоко карались как «пораженческие настроения», но слухи о грядущем поражении Германии только усиливались. Эти настроения сказывались и на немецких оккупантах, которые принимали отчаянные меры, особенно в сфере набора рабочей силы, – все большее количество местного населения привлекалось к принудительному труду. Отмечено много случаев, когда людей хватали на улице и отправляли в Германию, 16-17-летних юношей приписывали к различным вспомогательным службам (Hilfswillige), а немецкие гражданские власти стали занимать более снисходительную позицию, говоря о возможной автономии (и даже независимости) трех стран после победы Германии. Но к осени 1944 г. немецкие власти полностью потеряли кредит доверия в глазах большей части населения побережья; какую бы добрую волю теперь ни демонстрировали оккупанты по отношению к «коренным», все теперь интерпретировалось ими лишь как попытки призвать к сопротивлению местное население, при том что немцы вернутся к себе на родину.

В данном контексте чрезвычайно актуальным стал вопрос бегства жителей побережья, переживших «советский год», за границу, особенно когда стало ясно, что немцы предоставят места для беженцев на транспортных судах, идущих через Балтийское море (из портов «Остланда» в оккупированную Польшу). Также использовался сухопутный маршрут через Западную Литву в ту же Польшу, хотя он становился все менее доступным, поскольку советское контрнаступление в Литве означало быстрое продвижение к побережью Балтики. Еще одной альтернативой было бегство в Швецию на рыболовецких судах и траулерах, однако с весны 1945 г. это стало рискованным из-за советских бомбардировок. Фактически, с лета 1944 г. и до конца войны использовались все три способа, и все большее количество беженцев из Балтии прибывало в Германию или Швецию. Впрочем, точные цифры навсегда останутся неизвестными, поскольку нет информации, сколько человек погибло в пути. Большинство исследований подтверждают, что в последние десять месяцев войны покинули родину и отправились на Запад приблизительно 80 тыс. эстонцев, 160 тыс. латышей и 64 тыс. литовцев. Однако большинство жителей побережья никуда не бежали, поскольку одни не хотели покидать родину и разлучаться с родными, другие верили в свою способность выжить при любом режиме, включая советский, третьи искренне приветствовали возвращение советской власти; к тому же линия фронта, стремительно двигавшаяся на запад, скоро сделала побег оставшихся невозможным. Социально-экономическое положение беженцев различалось, но среди них было значительное количество тех, кто пострадал или мог пострадать от репрессий 1940–1941 гг.; это интеллектуалы, учителя, художники, писатели, духовенство, правительственные чиновники и политики, пережившие «советский год». Также среди них были те, кто предполагал, что возвращающаяся советская власть станет крайне широко толковать словосочетание «содействие фашистским оккупантам».