Текст книги "Русская армия в войне 1904-1905 гг.: историко-антропологическое исследование влияния взаимоотношений военнослужащих на ход боевых действий"
Автор книги: Андрей Гущин
Жанр:
Военная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
§3.
ВЛИЯНИЕ КОНФЛИКТОВ В ОФИЦЕРСКОМ КОРПУСЕ РУССКОЙ АРМИИ НА ХОД БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ В 1904-1905 гг.
Развитие конфликта в офицерской среде и его пагубное воздействие на ход боевых действий можно детально проследить на примере истории 5-го стрелкового полка в ходе Мукденской операции. Согласно данным главного санитарно-статистического управления, эта часть потеряла убитыми 1 офицера и 3 нижних чина, ранеными – 2 офицеров и 26 нижних чинов {336} . Остальные 8 офицеров и 1211 солдат сдались в плен {337} . Кроме официальных документов по этому делу мы располагаем воспоминаниями командира части Я.К. Циховича и 11 офицеров, выступивших с обвинениями в его адрес {338} .
Непосредственно перед тем как отправиться в состав так называемого рекогносцировочного (рекогносцировка – от лат. recogosco —осматриваю, в военной терминологии означает разведку и сбор сведений. – А. Г.)отряда, полк переводился с места на место: «Частью с боем, частью выполняя тяжелые саперные работы», – указывал в своих воспоминаниях командир батальона В.А. Кременецкий {339} . 21 февраля 1905 г. полк прибыл в Мукден и был включен в рекогносцировочный отряд. Начальником отряда назначался подполковник Генерального штаба Я.К. Цихович, присланный из штаба главнокомандующего {340} . Несмотря на протесты полковника С.П. Романовского (ему поручалось комплектование отряда), Циховичу пришлось, по версии офицеров полка, оставить свою часть, сдав полк на командира батальона В.А. Кременецкого {341} . Однако подполковник Я.К. Цихович утверждал в своих воспоминаниях, что ко времени прибытия его в полк там не оказалось ни одного полковника. Действующий же командир оставил свой полк из-за плохого самочувствия {342} .
В этой ситуации ярко проступают проявления предвзятого и недоверчивого отношения к прикомандированным офицерам как к потенциальным конкурентам при занятии вакантных должностей. В.А. Кременецкий и Я.К. Цихович, не будучи даже лично знакомы, тем не менее уже оказались в неприязненных отношениях. Получив полк во временное командование, командир батальона В.А. Кременецкий имел старшинство в чине в полку. Но вступление в должность командира части нового, незнакомого с ней офицера, в равном чине, но младшего по возрасту, послужило нарушением принципа старшинства. В рамках этого принципа, по устоявшейся традиции, видимо, считал возможным временно занять должность полкового командира В.А. Кременецкий {343} . Косвенно именно назначение на место выбывшего по болезни полковника, а не отстранение по приказу командующего подтверждает такой небезынтересный факт, как отсутствие подписи полковника С.П. Романовского под коллективными воспоминаниями офицеров полка {344} . Казалось бы, он, как наиболее пострадавший от произвола начальства, должен быть сам в числе инициаторов выступления в печати с обличением и требованием исторической справедливости. Но он этого не сделал, и его подписи под коллективным творением 11 офицеров 5-го полка мы не находим. Инициатором выступления в печати, на наш взгляд, был сам подполковник В.А. Кременецкий, оставшийся без столь желанной должности командира полка. Более того, вновь прибывший подполковник Генерального штаба Я.К. Цихович имел возможность увидеть лично полковника Романовского. Встреча отражена в его воспоминаниях: «Был со мной на сборном пункте любезен (автор имеет в виду полковника Романовского. – А.Г.),досады у него я не видел» {345} . В воспоминаниях офицеров 5-го стрелкового полка приводится речь Я.К. Циховича, которая якобы стала причиной того, что между «случайным начальником и подчиненными сразу же установились недоброжелательные отношения» {346} . Речь действительно носила провокационный характер: «Если замечу со стороны кого-либо произвольное оставление строя, то постараюсь пустить ему пулю в лоб», – писал в своих воспоминаниях Я.К. Цихович о знакомстве с полком {347} . Офицерские воспоминания также указывали на прозвучавшее в речи выражение «пущу пулю в лоб» {348} . Наверное, слова, высказанные молодым офицером (Я.К. Циховичу было только тридцать три года), произвели на слушателей не лучшее впечатление {349} . Негативное влияние усиливалось тем, что с частью Цихович не был знаком и личного повода для такой речи у него не было. В так называемый рекогносцировочный отряд кроме 5-го стрелкового полка вошли 10-й стрелковый полк и Сводно-стрелковый полк, а также батарея артиллерийской поддержки. Ситуация осложнялась тем, что командовал 10-м стрелковым полком немолодой заслуженный офицер в чине полковника {350} . Но, согласно приказу главнокомандующего, он должен был подчиняться начальнику рекогносцировочного отряда, подполковнику Я.К. Циховичу. Офицеры 5-го стрелкового полка указывали на то, что якобы сам командующий 2-й армией генерал А.В. Каульбарс желал видеть в качестве командира отряда полковника К.А. Мисевича {351} . Но непреклонная воля А.Н. Куропаткина помешала, согласно версии, изложенной офицерским составом 5-го полка, назначению Мисевича на должность командира рекогносцировочного отряда. В свою очередь, Я.К. Цихович писал о том, что он как младший предложил полковнику Мисевичу [31]31
В той ситуации Цихович условно считался младшим. Во-первых, он был младше в чине, во-вторых, по должности, т.к. полковник Мисевич к началу Русско-японской войны уже 4 года командовал 10-м полком. См.: Список полковникам по старшинству. Составлен по 1-е сентября 1903 г. С. 340.
[Закрыть] стать фактическим начальником отряда {352} . Отношения установились своеобразные: фактически подполковник Генерального штаба Я.К. Цихович исполнял обязанности начальника штаба полковника Мисевича. Полковник Мисевич, в свою очередь, заявил, что в случае выделения 10-го стрелкового полка для самостоятельных действий подполковник Я.К. Цихович вновь становился начальником отряда из Сводно-стрелкового полка, прикомандированной батареи и 5-го стрелкового полка {353} . Когда вопрос касался 5-го стрелкового полка, Сводного полка и батареи – частей, бывших в прямом подчинении подполковника Генерального штаба Я.К. Циховича до встречи с 10-м стрелковым полком, то с докладами направляли прямо к подполковнику Я.К. Циховичу. Последний считал, что «ущерба делу не было, ибо помещались в одной фанзе (полковник Мисевич, я)» {354} . Офицеры 5-го стрелкового полка считали, что благодаря этой вынужденной предупредительности между старшим персоналом отряда установились ненормальные отношения. Это находило выражение, по их мнению, в том, что «являвшихся с приказаниями и донесениями подполковник Я.К. Цихович направлял к полковнику Мисевичу, а этот последний к первому» {355} . Дальнейшие события развивались очень стремительно: 5-й стрелковый полк занимал позиции у дер. Тахентунь. В ходе Мукденского сражения русские армии отступали неорганизованно. Согласно данным, приводимым офицерами 5-го полка, они вели упорный бой: «Шимозы (снаряды, начиненные шимозой, взрывались при ударе о любое препятствие, давая грибовидное облако удушливого дыма и большое количество осколков. – А. Г.)и шрапнели (артиллерийский снаряд, наполненный круглыми пулями. Предназначен для поражения главным образом живых открытых целей. – А. Г.)буквально засыпали нас» {356} . По воспоминаниям подполковника Я.К. Циховича, бой был, но «впереди нашей цепи снаряды рвались не ближе 1/ 2версты (500 метров. – А.Г.)» {357} . Подполковник Цихович, ознакомившись с опубликованными воспоминаниями офицеров 5-го стрелкового полка, недоумевал, зачем понадобилось офицерам вводить в мемуары «этот не существовавший для нашего отряда артиллерийский огонь» {358} . Согласно официальному изданию Главного санитарно-статистического управления, в 5-м стрелковом полку были убиты только один офицер и 3 нижних чина, ранеными числились 2 офицера и 26 нижних чинов {359} . Но офицерские мемуары приводили данные о 176 убитых и 567 раненых {360} . Такое число потерь понадобилось, на наш взгляд, для оправдания сдачи в плен. Данные, приведенные офицерами 5-го полка, не выдерживают критики. На каждого конкретного пленного солдата в японском плену поступало жалованье от русского правительства, поэтому цифры в санитарно-статистическом ведомственном очерке достоверные. Офицеры 5-го полка приводили в своих воспоминаниях два факта, явно свидетельствовавших против подполковника Я.К. Циховича. В качестве первого факта указывали на то, что подполковник Я.К. Цихович 24 февраля не находился среди защитников деревни Тахентунь {361} . Второй факт сводился к тому, что при общем отступлении 5-й полк получил приказание об отступлении с двухчасовым опозданием {362} . Первый факт объясняется тем, что 5-й полк перестал входить к 24 февраля в состав рекогносцировочного отряда и составил с 24 февраля часть первого боевого участка. 24 февраля командир 5-го полка С.П. Романовский объявил подполковнику Я.К. Циховичу, что ему приказано снова вступить в командование полком {363} . Подполковнику Генерального штаба Я.К. Циховичу предписывалось прибыть в распоряжение штаба отряда генерал-майора В.У. Сологуба (деревня Ляодофынь), что он и выполнил {364} . Второе обвинение опровергается самими офицерами 5-го полка. Они писали, что записка была отправлена, судя по пометке, в 2 часа 20 минут, но получили ее спустя 2 часа, то есть в 4 часа 20 минут {365} . Подполковник Генерального штаба не должен, как конный ординарец, собственноручно отвозить приказания в цепь, в задержке его личной вины не было. Формально за защитников деревни Тахентунь и их своевременное отступление отвечал начальник боевой линии полковник А.А. Максимовский.
5-й полк отступал вместе с 10-м полком. Известно, как из воспоминаний офицеров 5-го полка, так и из мемуаров Я.К. Циховича, о ряде резких взаимных сцен с характерными диалогами. Воспроизводить диалоги офицерских пикировок мы не считаем нужным, а основные мысли и так понятны из предшествующих цитат. В ходе беспорядочного отступления подполковник Цихович пытался собрать из бредущих солдат цепь для прикрытия отступления полка. Об этом известно из источников личного происхождения, принадлежавших и самому подполковнику, и офицерам 5-го полка {366} . Из мемуаров Я.К. Циховича и воспоминаний офицеров полка также следует, что подполковник 5-го полка В.А. Кременецкий отказался от предложения Я.К. Циховича личным присутствием поддержать стрелковую цепь {367} . Наблюдая апатию среди офицеров 5-го полка и разбредавшихся нижних чинов, Я.К. Цихович решил самостоятельно выходить из окружения вместе с тремя казаками-ординарцами, что и было успешно выполнено. 5-й полк бесславно сдался в количестве 1211 здоровых нижних чинов и 8 офицеров.
Официальное судебное разбирательство пошло по пути формально-юридическому. Все свели к факту потери полком знамени. Об этом в июле 1905 г. сообщил военный следователь 4-го Сибирского армейского корпуса, собиравший сведения об этом эпизоде {368} . Ни один из офицеров полка не был привлечен к суду. Понес наказание только знаменщик унтер-офицер Лалуев {369} . Он был ранен в грудь; поскольку рядом не было офицеров, Лалуев, опасаясь за судьбу знамени, сорвал его с древка, полотнище засыпал пылью. Японцам знамя отыскать не удалось, а вернувшийся из плена в Россию унтер-офицер предстал перед судом за халатное обращение со знаменем и был приговорен к увольнению со службы.
На наш взгляд, 5-й пехотный полк привели к гибели противоречия, существовавшие в офицерской среде русской армии. В случае, когда сразу несколько основных из возможных направлений противоречий сходились в масштабах одного соединения и не находилось возможностей для нейтрализации конфликтогенов, подразделение ждала катастрофа при первом же серьезном боевом столкновении. Назначать нового командира за два дня до крупной войсковой операции – ошибка главнокомандующего, так как подобное назначение само по себе является введением дополнительного конфликтогена во взаимоотношения комбатантов. В конфликте командира батальона В.А. Кременецкого и подполковника Я.К. Циховича легко прослеживается конфликт поколений: молодой подполковник Цихович и зрелый подполковник Кременецкии при равных чинах оказались на разных ступенях иерархической лестницы, то же направление противоречий наблюдается и между Циховичем и полковником Мисевичем, командиром 10-го полка. Поэтому офицеры с приказами посылались то к одному, то к другому, чтобы не обидеть седого полковника Мисевича, оказавшегося в подчинении у начальника рекогносцировочного отряда. В качестве катализатора конфликта поколений выступило пресловутое старшинство в чине, свою роль сыграли противоречия, существовавшие между представителями Генерального штаба и строевыми армейскими офицерами. Никак не могли взять в толк офицеры 5-го полка, что причисленный к Генеральному штабу подполковник руководил отрядом двое суток, пока отряд выполнял рекогносцировку местности. Назначение Циховича, видимо, объяснялось соответствующим уровнем знаний офицера Генерального штаба, а не желанием в обход «коренных» офицеров сделаться полковником. Сразу после выполнения соответствующего задания Я.К. Цихович перестал быть начальником рекогносцировочного отряда. Отряд, куда входил 5-й полк, поступил в боевую линию со своим законным командиром, полковником Романовским. Поэтому обвинения офицеров 5-го полка в оставлении Циховичем их части безосновательны, так как он приказом был откомандирован в распоряжение генерала В.У. Сологуба. Конечно, сам подполковник Я.К. Цихович начал строить свое знакомство с полковой семьей посредством угроз. Угрозы и страх перед наказанием, в том числе и дисциплинарным, как доказывал сам ход боевых действий, переставали работать в случае сбоя «системы» армейского организма или нахождения комбатантов в так называемом переходном состоянии от нормального состояния системы в положение условного сбоя {370} . Паника при отступлении 5-го полка по Мандаринской дороге под Мукденом лишила подполковника Генерального штаба властного ресурса, а взамен он не смог за два дня приобрести уважения и расположения общества офицеров. Хотя, судя по тому, что в плен он не сдался и смог с тремя казаками пробиться сквозь окружение, Цихович обладал личным мужеством.
Может быть, зависимость боеспособности от тех или иных противоречий среди офицеров определенного подразделения, безусловно, отрицательно влиявших на конечный результат, трудно представить в наглядных количественных таблицах (или статистических данных), но отрицать взаимосвязь, как следует из привлекаемого нами материала, невозможно. Когда практически все известные типы противоречий накапливаются в рамках одного подразделения и участники конфликта не ищут путей выхода из него, это, безусловно, негативно отражается на ходе боевых действий, как и случилось с 5-м стрелковым полком в битве под Мукденом.
Трудно определить правоту или ошибочность поведения как вновь назначенного командира, так и офицеров 5-го полка. Но это и не входило в мои задачи. Детальное описание действий 5-го полка при помощи перекрестного сопоставления источников очень хорошо продемонстрировало спектр возможных противоречий в офицерской среде, их влияние на ход боевых действий.
* * *
Взаимоотношения внутри офицерской корпорации, применительно к младшим и старшим офицерам копировали типологию конфликтов среди высших начальников. Уместно говорить как об исторически сложившихся предпосылках своеобразного противоборства между гвардейскими и армейскими офицерами, офицерами Генерального штаба и строевыми офицерами, очереди старшинства и назначений на должность, минуя старшинство в чине, так и о ранее неизвестном в войне 1904-1905 гг. конфликте поколений, прежде не проявлявшемся так масштабно и глубоко ни в одной из войн, в которых участвовала Россия. Однако в чистом виде встретить какой-либо из перечисленных конфликтов очень сложно. Чаще всего на уровне источников личного происхождения исследователь сталкивается с переплетением целого ряда противоречий в рамках какого-то определенного подразделения.
Конфликты среди офицеров являются обычной частью повседневной жизни любой кадровой армии {371} . Но, пожалуй, армия территориально большой империи оказывается зачастую наиболее подверженной конфликтам. Это объясняется вполне объективными причинами. К таким причинам следует отнести отсутствие моноэтнического состава офицеров и нижних чинов, региональную разнородность, характерное для всех империй противостояние центра и окраин. Вооруженные силы дореволюционной России представляли собой довольно сложный механизм. Этот механизм в силу специфики своего развития сам оказывался генератором конфликтов в офицерской среде (принадлежность к родам войск, Генеральному штабу, гвардии и пр.). Капитан А.А. Свечин – впоследствии известный военный теоретик, а в период Русско-японской войны – артиллерист, прикомандированный к 22-му Восточно-Сибирскому полку, – считал главным уроком боевых действий 1904-1905 гг. необходимость воспитания в армии чувства солидарности всех защитников родины в ущерб развитию «эгоизма отдельных частей» {372} . Отсутствие в русской армии специальных офицерских должностей для регулирования взаимоотношений среди личного состава только способствовало развитию конфликтов. В то же время есть основания поставить под сомнение некоторые положения, утвердившиеся в отечественной историографии. П.А. Зайончковский в своей работе «Самодержавие и русская армия на рубеже XIX-XX столетий: 1881-1903» описывал проблему взаимоотношений различных родов войск императорской армии в категориях своеобразной отчужденности и даже розни между представителями отдельных родов оружия: «Гвардейцы смотрели свысока на армию, кавалеристы относились презрительно к пехоте, между конной и пешей артиллерией существовала также неприязнь» {373} . Но, по его мнению, военный конфликт способен локализовать подобного рода проявления корпоративности так, чтобы они не влияли на ход боевых действий. «Однако вся эта рознь, – утверждает А.П. Зайончковский, – даже рознь между гвардией и армией, была не глубока» {374} . По нашему мнению, в мирное время степень развития противоречий и конфликтов в вооруженных силах оценить практически невозможно, да и важно их наличие, а масштаб заслуживает специального исследования на материалах военного времени. Мое исследование позволяет утверждать, что военный конфликт не столько сглаживает, сколько обостряет противоречия внутри вооруженных сил, которые негативно влияют на ход боевых действий. Мы считаем, что изучение конфликтов среди офицерского корпуса позволяет комплексно рассмотреть причины неудачных действий русской армии в войне 1904-1905 гг. В целом картина конфликтов между младшими и старшими офицерами является слепком противоречий среди генералитета русской армии. Основными конфликтогенами выступали старшинство: в чине, принадлежность к роду службы (Генеральный штаб), место части в системе иерархии вооруженных сил (гвардия, гренадеры, пехотные и стрелковые части), военная специальность и принадлежность к роду войск (артиллерия, пехота, кавалерия и пр.), предыдущий опыт службы (крупные войны и локальные военные конфликты), учебное заведение.
Глава третья.
ВЗАИМООТНОШЕНИЯ НИЖНИХ ЧИНОВ И ОФИЦЕРОВ В РУССКО-ЯПОНСКУЮ ВОЙНУ
Основная задача данной главы – разобраться в природе и повседневных практиках взаимоотношений нижних чинов и офицеров дореволюционной армии в период Русско-японской войны.
Я считаю обоснованным выделить две характерные для начала XX в. модели взаимоотношений нижних чинов и представителей офицерского корпуса. Первая модель в воспоминаниях поручика князя В.В. Оболенского получила название «дисциплина кулака», вторая – «дисциплина разума» {375} . Полковник Д.П. Парский, занимавший в Русско-японскую войну должность старшего адъютанта 3-й армии, указывал на то, что дисциплина бывает двух видов: внутренняя и внешняя, причем первая являлась сущностью, вторая лишь ее формой, т.е. стороной подчиненной и важной лишь постольку, поскольку она являлась выражением первой {376} . Понятие о том и другом виде дисциплины часто смешивалось в русской армии начала XX в. в служебной обстановке. Наружность, некая своеобразная обрядность заслоняли собой суть, а чаще всего даже поглощали ее. Происходило это оттого, что внутренняя дисциплина, в основе которой лежало чувство долга и вера в начальника, требовала от офицера, по мнению полковника Д.П. Парского, «глубокой внутренней работы» {377} . В свою очередь, соблюдение внешней стороны дисциплины – чинопочитания опиралось только на заученные алгоритмы в обращениях к старшим по званию. Внутренняя дисциплина формировалась на заработанном офицером у нижних чинов нравственном авторитете. Модель взаимоотношений, предполагавшая обращение с нижними чинами как с равными, но при этом без всякой тени панибратства и фамильярности, в офицерских мемуарах получила название «дисциплина разума» {378} . Подполковник Генерального штаба, старший адъютант 35-й пехотной дивизии А.А. Незнамов писал: «В солдате с самого поступления его на службу надо видеть человека и обращаться с ним, как с человеком» {379} . Равного нельзя было подвергать телесному наказанию без суда, словесному оскорблению перед строем, из этого следовало «полное и постоянное уважение личности солдата» {380} . Насколько такое обращение было важным для самих нижних чинов, демонстрируют воспоминания о беседе с солдатом писателя Н.Г. Гарина-Михайловского, участника Русско-японской войны. Солдат назвал в беседе своего ротного командира хорошим за то, что тот «ругательным словом никогда не обидит» {381} . Поручик В.В. Оболенский практиковал частые беседы с подчиненными нижними чинами, целью которых выступало желание преодолеть социальные различия и в то же время воспитать защитника Родины как разумного исполнителя приказаний начальства. В.В. Оболенский считал, что сердечное отношение и доброе слово способствовали приближению к солдату {382} . Прапорщик запаса С.В. Орлов в своих письмах признавался в том, что ему нечем было отблагодарить солдат за службу – «только добрым словом», но именно после такого выражения признания заслуг нижних чинов, по словам самого офицера, «мы стали не чужды друг другу» {383} . Близко стоявший к подчиненным офицер мог больше узнать о нуждах солдата, а потому скорее помочь ему. «Солдаты чувствовали во мне своего человека и, действительно, умели благодарить», – отмечал в воспоминаниях князь В.В. Оболенский {384} . Прибытие в район боевых действий создавало определенные условия для сближения солдата и офицера {385} . Согласно воспоминаниям офицеров – участников войны, «жизнь офицера на позиции мало чем отличалась от солдатской. Жили в таких же землянках, как и солдаты, только менее тесно. Так же спали, не снимая сапог. Чтобы коротать время вечером (днем приходится быть все время на воздухе), понаделали из дерева шахмат, играли в винт; в азартные игры если и играли, то редко и мало» {386} .
Сторонником «дисциплины разума», на наш взгляд, среди полковых командиров во время Русско-японской войны был полковник Е.И. Мартынов, командовавший 140-м пехотным Зарайским полком. Он полагал, что простое исполнение начальником своих непосредственных обязанностей вызывало в солдатской среде чувства «горячей к нему любви и слепой в него веры» {387} . Нормой для этого офицера был личный опрос раненых после битвы {388} . В царской армии считалось необходимым иметь в военной обстановке крупные суммы для расходов по усмотрению полкового командира. Семьям убитых нижних чинов Зарайского полка высылались деньги из так называемых полковых экономических сумм {389} . После первых крупных переходов выяснилось, что сапоги в условиях теплых дневных температур и холодных маньчжурских ночей вызывали потертости ног и, как следствие, увеличение количества отставших от части нижних чинов. Полковник Е.И. Мартынов приказал закупить мягкую обувь из китайской кожи, которая позволяла солдату не терять боеспособности {390} . Анализ воспоминаний этого офицера создает впечатление, что в его глазах солдат был уже не крепостным, но представителем нации, а значит, требовал и соответствующего к себе отношения. Полковник Мартынов действовал в соответствии с достижениями военной психологии того периода. В дореволюционных работах по военной психологии и публицистике серьезно ставился вопрос о том, что уровень дисциплины нижних чинов зависит напрямую от качества пищи, прочности обуви и удобного обмундирования {391} . Офицер, обращавший внимание на подобные компоненты, составляющие повседневность, имел все шансы на завоевание популярности у своих подчиненных.
В предыдущих главах книги была сделана попытка проследить наличие своеобразного конфликта поколений среди генералитета и внутри офицерской корпорации. Но, к сожалению, поколенческий конфликт проявлялся и в отношениях между офицерами и нижними чинами. Особую актуальность он приобретал, когда юные поручики и подпоручики получали в непосредственное подчинение подразделения, укомплектованные запасными старших сроков службы. Вот как об этом выразился солдат, пациент Челябинского лазарета Красного Креста: «В полку офицеры, как видно, были все новые, не бывали в походах и не знали, что именно необходимо солдату в походе» {392} . Проблема непонимания нужд солдата офицером отчасти формировалась в военных учебных заведениях разных уровней. На эту проблему указывал уже упоминавшийся Грулев: «В корпусах теперь комфорт кадетской обстановки стал своего рода предметом спорта: корпуса соревнуют друг перед другом, придумывая всякие тонкости, чтобы побить рекорд. Все эти старания направлены, конечно, раньше всего для достижения блестящей внешней оболочки: но этим путем прививаются и питомцам корпусов такие привычки, которые не соответствуют суровым требованиям военно-бытовой жизни. Какое значение могут иметь при этом проповедуемые на словах все прописные морали о готовности самопожертвования, воинском долге и т. п.» {393} . Парадокс ситуации заключался в том, что офицер, прошедший социализацию в рамках кадетского корпуса, считался в военной среде лучше готовым к службе, чем тот, кто поступил в училище после частной гимназии. Может быть, с точки зрения знания традиций и неформальных правил, присущих военной среде, эта закономерность себя оправдывала, но вот с точки зрения знания повседневности солдата – нет. Кадетские корпуса, еще в большей степени, чем военные гимназии, создавали достаточно замкнутую корпоративную атмосферу. Военный министр Д.А. Милютин был противником кадетских корпусов, справедливо полагая, что детство должно оставаться детством. В свою очередь, во многих кадетских корпусах быт кадет не всегда соответствовал закалке будущих офицеров. Повседневность крестьянского населения (основная масса новобранцев) России оказывалась для кадета недоступной {394} . Навык к пониманию нужд солдата приходил с опытом и оттачивался в должности ротного командира. Ведь именно ротному командиру приходилось разбираться с довольствием роты, проверкой так называемой раскладки [32]32
Нормы продуктов, установленные военным ведомством.
[Закрыть], приварочных окладов и прочим обеспечением. Как раз таким опытом младшие субалтерн-офицеры не обладали {395} , а собственный жизненный опыт оказывался социально ограниченным. Такая проблема отчасти устранялась наличием в роте кадровых сверхсрочных унтер-офицеров, фельдфебеля и ротного командира, но тем не менее отрицать ее наличие было бы несправедливым. Старые патриархальные установки «отец-командир» не годились для подпоручиков и поручиков, которым приходилось командовать запасными в возрасте 36 лет, уже имевшими к тому моменту семьи и детей.
На страницах большинства воспоминаний старших офицеров имеются указания на то, что солдаты русских маньчжурских армий были сильно перегружены вещами, и это лишало их мобильности в бою {396} . Полковник Е.И. Мартынов практиковал перевозку всех ненужных солдату в бою вещей в повозках 2-го разряда. Таким образом, при нижних чинах оставались только патроны, шанцевые инструменты, сухарные мешки, полотнища палаток и баклаги для воды {397} . Поэтому даже на протяжении 60-верстного (64 км. – А. Г.)перехода к Вафангоу полк не имел отставших {398} . Для японской армии иметь при дивизии носильщиков амуниции считалось обязательным правилом. Полковник Мартынов удостоился выговора со стороны генерала Г.К. Штакельберга за подобное отношение к солдату. Генерал выразился по этому поводу так: «Порча войск уже началась, русский солдат вынослив и в таком баловстве не нуждается» {399} . Видимо, генерал переоценивал выносливость русского солдата, который по норме нес на себе 71 фунт (71 фунт ~ 29 кг. – А.Г.),а обычно нагрузка была еще больше, т.к. практически каждый имел свои личные вещи {400} .
Бережное отношение к жизни солдата положительно влияло на уровень стойкости в бою; в сражении под г. Ляояном зарайцы под командой Е.И. Мартынова нанесли серьезное поражение частям японской гвардии {401} . В критический момент боя на р. Шахэ полк выдержал удар десятикратно превосходящего по силам противника {402} .
Достаточно свободная по форме взаимоотношений среди военнослужащих, ни по своей направленности, ни по внутреннему содержанию «дисциплина разума» не противоречила ни уставу, ни самой идее субординации. Ее внедрение осложнялось несомненным присутствием классовых предрассудков у основной, дворянской по своему происхождению, части офицеров.
Полковник Д.П. Парский указывал на то, что обрядовая, или внешняя, дисциплина не являлась показателем уровня взаимоотношений офицеров и нижних чинов, так как проявления последней достигались путем культивирования чувства страха перед наказанием или угрозой наказания {403} . Обрядовая дисциплина базировалась на средствах, доступных в обстановке мирного времени каждому облеченному властью должностному лицу. Но, как правило, такие средства оказывались недоступными, а значит, и ненадежными во время нестабильной или «пограничной» ситуации (война в XX в. характеризуется в том числе и быстрой сменой обстановки, внезапным переход от стабильного состояния к нестабильному), когда ресурс страха перед наказанием вытеснялся иными чувствами и эмоциями. Уставное толкование дисциплины не вполне отвечало ее существу, так как мало внимания уделяло воспитанию, придавая преувеличенное значение чинопочитанию и рекомендуя «не оставлять проступков и упущений подчиненных без взысканий» {404} . Такой подход моделировал среди офицеров ложный взгляд на значение и применение наказаний. Основное же содержание дисциплинарного устава касалось исключительно вопросов наказаний и степени власти разных начальников в этом отношении. Поэтому повседневная рутина служебной обстановки склоняла офицеров к мысли, что взыскание есть главнейшее и чуть ли не единственное средство к поддержанию дисциплины {405} .
