Текст книги "Ола"

Автор книги: Андрей Валентинов

Седая борода, седые волосы под полосатым платком. А может, это просто лунный свет по комнате пляшет. Скачут пылинки в нестойком серебре. Вверх-вниз, вверх-вниз…

– Верно говорят мудрые: оставь дурака идти путем его, пусть его ведет осел, ибо они достойны друг друга…

На лбу – холод. Не тряпка мокрая, не льда кусок – просто холод. Словно лунный свет загустел, на голову пролился. А горло – нет горла, голова вроде как отдельно лежит, и я – отдельно. Будто на плахе побывал.

А пылинки – вверх-вниз, вверх-вниз…

– Спасибо, сеньор, – хриплю. Или мне только кажется? Да и кого благодарить? Лунный свет?

– И он смеет еще говорить «спасибо», бездарный неуч, вообразивший себя Голиафом! Ты недостоин не только Имени, что я послал тебе вслед, но и той ямы, в которую тебя бы уже давно закопали…

А лунный свет снова идет в пляс, вновь надо мною склоняется седая борода. Выпуклый темный глаз смотрит равнодушно, с насмешкой.

– Что… Что это было, сеньор? – дергаю губами. Беззвучно, бессильно. – Эта… Дуэнья которая?

Дергаются пылинки от его смеха, пляшут в лунных лучах.

– Дуэнья? Слепому не увидеть, неучу – не понять. Да не твое это дело, наглый мальчишка, посмевший красть мое время. Ты – безоружный болван, рискнувший выйти на поле битвы, наглец, посмевший сунуть свой глупый нос в пещеру, где молится сам ребе Пинхас!..

Вверх-вниз, вверх-вниз пылинки. И вот уже ничего не увидеть, свет гаснет, и только где-то далеко, на краю мира, за морем-Океаном, маленькими капельками падают тихие слова.

– Если не поймешь, не я буду виноват, а ты… Возьми земли из-под камней синагоги или глину, принесенную водой с гор, не тронутую еще грешными руками. Позови с собою двух помощников, коим ведомы Нестираемые Имена. И молитесь вместе семь дней, и не говорите друг с другом, после же омойтесь, в чистое облачитесь, и с чтением молитв ступайте вон из города…

Слова-капельки падают, не застревая в памяти, уносятся куда-то прочь.

– Вылепи же из глины образ человека высотой в полтора локтя, положи его на спину, затем обожди до полуночи, после чего потерпи еще четыре часа. Когда же срок настанет, пусть каждый из вас троих воплотит в себя один из элементов, из которых наш мир состоит: огонь, воду и воздух; землей же будет тот, кто лежит на спине. И пусть один твой помощник обойдет вокруг слепленного семь раз, повторяя нужные Имена, если известны они ему. И станет тот, кто слеплен, сухим, после же горячим, и наконец, раскалится докрасна…

Голос из-за моря-Океана то стихает до неясного шепота, то приближается, а я все никак не могу понять, не могу догадаться…

– Затем пусть твой второй помощник проделает то же, и станет слепленное влажным, и вырастут ногти на пальцах, и покроют голову волосы. Следом же обойди созданное тобой сам, после чего положи ему под язык пергаментный свиток, именуемый «шем», на котором начертано Имя Жизни. После чего поклонитесь все трое и произнесите нужные слова из книги Берейшит, если знаете их. Созданный же тобой пусть встанет и откроет глаза свои. Тогда дай ему имя, и пусть откликается он на него, и служит тебе верно…

И снова – ничего не видать, даже голос куда-то пропал. Жаль, я ничего не понимаю! Разве можно сделать человека из глины? Разве глина живет?

– Когда же вырастет твой слуга и станет ростом со взрослого, будет он делать для тебя, что требуется, и на все способным окажется, недоступна ему будет лишь речь, ибо это – дар Святого, благословен Он. Если же хочешь сотворить сторожа, невидимого для злодеев, надень на шею слуге своему ладанку из оленьей кожи с известным тебе Именем. Но не забывай вовремя вынуть изо рта создания этого пергамент «шем», ибо в ночь с пятницы на субботу сила того, кто слеплен из глины, возрастает неимоверно, и не будет он слушаться тебя. Пусть пребудет слуга твой весь шаббат в праздности…

Тьма накатывает, шепчущая тьма ночного сада, Сада Смерти, где сгинула глупая башка Начо Бланко, пикаро с Берега, которому уже никогда не стать Белым Идальго, не ступить на Терра Граале, Землю Чаши Господней, что за морем-Океаном, куда может добраться только несчастный калечный рыцарь, называющий себя нелепым именем Дон Саладо.

…А может, и не было ничего? Может, я погиб еще тогда, возле иного сада, такого же Сада Смерти, где канарские псы разорвали моего дружка Хуанито? Я просто не успел добежать до старой часовни, не успел увидеть Ее, прежде чем жадные клыки сомкнулись на горле?

 
Если ходишь ты по краю,
Если лезвие кинжала
Вместо камня под ногами,
Когда пляшешь под веревкой,
Прежде чем сплясать в петельке,
То узнать, конечно, хочешь,
Какова у Смерти морда,
Что там ждет тебя за краем?
У попов своя есть байка,
Но пикаро любопытен,
Если пальцем не пощупать,
То увидеть краем глаза,
Чтобы после не бояться.
Вот и я чуток увидел,
Вот и мне понюхать дали.
Но глаза во тьме не смотрят,
И ничем уже не пахнет
Темнота.
 

ХОРНАДА XVIII.
О том, как разговаривали со мною двое – полуживой и мертвый.

Ни дня, ни ночи.

Вроде как кисель серый вокруг, ни увидеть ничего, ни руки поднять – вязнет рука. И не поймешь, сколько времени – то ли Страшный Суд уже настал, то ли ночь эта проклятая еще тянется. Будто бы в ампольетах, что на Небесах время отсчитывают, песок кончился.

Помер я, что ли? А ежели помер, отчего вилы в бок не втыкают да в котел не волокут? Грехов на мне висит достаточно, к тому еще причаститься не успел, исповедаться…

Вспомнил я о вилах, на которые таких, как я, нанизывать полагается, и обрадовался даже. Потому как думать могу, мозгой шевелить. Значит, не помер! А раз не помер, и мозги шевелятся, то отчего рукой не попробовать?

Но до руки дело не дошло. Свет я увидел – далекий такой, желтоватый. Потом по ушам ударило – словами. Громкие такие слова, а не понять. Не по-кастильски и не по-мавритански даже.

– Вс-стань!

Даже сообразить не успел – болью всего дернуло. Потому как вновь руки-ноги вкупе со всем прочим ощутил. Шея ноет, грудь словно меж жерновов побывала, в висках кровь молоточками звенит.

Но – жив. И не просто жив – стою. А свет этот желтый все ближе.

– Глаза! Открой глаза!

Открыл. Открыл, зажмурился, снова открыл. Стена передо мною каменная, на стене факел потрескивает. Вот, значит, откуда свет!

– С-смотри на меня!

Да только я уже в себя пришел. Кажется, тут приказы отдавать любят! А у меня насчет приказов плохо – слушаться их, в смысле. Потому я сперва глаза наверх скосил, затем в сторону…

Вроде как подвал – или погреб. Стены камня темного, пол тоже каменный, неровный, рядом скамья колченогая (не иначе на ней я и валялся). А передо мною…

– Мне с-следовало поднять тебя мертвым, наглец! Глаза на меня, говорю!

Черная борода, глаза темные, щеки пухлые…

– Ты меня с-слышишь? Игнас-сио Гевара, ты меня с-слышишь?

Хотел я сказать, что покуда глухотой страдать не приходилось, да рот не раскрылся. То есть, как раз открылся, а челюсть так и вовсе вниз поехала. Отвисла, в смысле. Потому как узнал я его, чернобородого.

– Вижу, что с-слышишь. С-садись.

Бухнулся я на скамью, а сам все челюсть пытаюсь на место вернуть. То ли глазам своим не верить, то ли ушам. То ли вообще ничему верить уже нельзя.

Он и есть! Только в прошлый раз на голове его шляпа была черная – с жемчужиной. И лицо румяным казалось.

И не булькает уже. Зато сипит – на «сы» вроде как с-спотыкается.

– С-сейчас мне нужно, чтобы ты с-слушал очень внимательно, Игнас-сио Гевара. Очень внимательно!

Его сиятельство Федерико Гарсиласио де Кордова заложил руки за спину, чуть наклонил голову, поглядел внимательно. Дрогнули яркие губы среди черной бороды.

Вот тебе и «буль-буль!»

– Для тебя ес-сть много дорог, Игнас-сио Гевара. Но вс-се они ведут к с-смерти. Вс-се – кроме одной. И по этой дороге тебе придетс-ся идти с-со мною. Это яс-сно? Отвечай!

На такие вопросы только один ответ и имеется. Да что-то на меня накатило. Или злость, или даже чего хуже. Встал я, шеей, от боли ноющей, повел, на факел чадящий зачем-то взглянул.

– Помирать никому не охота, ваше сиятельство, это точно! А душу губить – тем паче. Вы же вроде как католик, сеньор. Были, то есть.

Думал – заорет. Или чего хуже. Кликнет своих мавров и растащат раба Божьего по косточкам. Нет, не заорал. Улыбнулся – снисходительно этак.

– Конечно! Мужланы с-сиволапые боятс-ся ада… А с-скажи, Игнас-сио, творить инкуба – разве не грех? Первый раз вижу богобоязненного колдуна!

Услыхал я такое – даже о шее своей забыл. Это кто же тут колдун? Сам он, его сиятельство, это слово и есть. Колдун, то есть.

– Мне с-следовало брос-сить тебя подыхать, как с-собаку. Ты, негодяй, погубил мою с-супругу, с-сеньору Беатрис-су! Не знаю, удас-стся ли ее вернуть… Я не могу одобрить то, что она делает, но ты пос-ступил с-слишком жес-стоко. И подло!

Моргнул я, его слова переваривая. Это чего же я сделал? Не тогда ли, когда серьгу свою за свечки кинул? Эге, кажется, собака и вправду тряпку заглотнула!

– А вы бы у сеньора Пеньи спросили, ваше сиятельство, – совсем осмелел я. – Он бы нас и рассудил, чего хорошо, а чего не очень. Вот, например, жизнь по капельке из человека выпивать, чтобы самой жить подольше, это как?

Яркие губы вновь дернулись, злым огнем вспыхнули глаза.

– А ты непрос-стой парень, Игнас-сио Гевара! С-спрос-сить хочешь? С-спрос-сим! Но с-сначала – выс-слушай и не вздумай больше с-спорить.

Уже не сипит – шипит!

Прошелся он по комнате, руки зачем-то потер, отвернулся, снова на меня поглядел.

– Я не колдун, Игнас-сио! Я – добрый католик и верный подданный кас-стильской короны. Для других – это с-слова, для меня – жизнь. Мои предки дралис-сь с маврами еще при С-сиде, еще при с-старом короле Родриго. Я тоже воевал, но с-сейчас требуетс-ся иное. Меча мало, нужна мудрость. А чтобы эту мудрос-сть пос-стичь, должны пройти многие годы. Поэтому я и живу долго. Я прос-сто разделил свою жизнь надвое…

Сглотнул я, такое слушая. А говорит – не колдун!

– Днем я – бес-ссмысленный труп, зато мне ос-стались ночи – долгие ночи, которые я провожу, пос-стигая истину. Моя с-супруга, маркиза де Кордова… Ты уже и с-сам вс-се понял. Она не решилас-сь на такое, и у нее теперь с-своя с-судьба. Я не с-судья ей, и тем более не с-судья ты, Игнас-сио! С-сейчас – из-за тебя – ее жизнь вытекает из нее, и не по капле, увы… То, что ты с-создал, выпивает ее всю.

Поглядел он на меня – страшно так. Да и мне худо сделалось. Но только чего мне делать-то было? За свечки ступить, чтобы стать таким, как бедолага Адонис?

– Теперь – главное. Ты готов выс-слушать?

– Чего уж там? Готов, ваше сиятельство, – вздохнул я, сообразить пытаясь. Не иначе «главное» – это моя башка на колу.

– Есть с-сила вещей, Игнас-сио. С-сила, которая ведет, нет, тащит нас-с вперед. А впереди нашу Кас-стилию не ждет ничего хорошего. Мы с-слишком много отдали с-самих с-себя, воюя с-с маврами. Мы бедны, у нас мало плодородной земли, мы отвыкли работать. Двадцать лет назад Португалия уже пыталас-сь захватить нашу с-страну. С-скоро португальские каравеллы дос-стигнут Индии, и тогда наша гибель – лишь вопрос-с времени. В Европе нам не помогут, там возрождаетс-ся С-священная Империя, лет через тридцать-с-сорок она поглотит государства Италии и, возможно, королевс-ство Французс-ское. А ведь есть еще турки, которые вот-вот придут в Алжир. Гранада – это пос-следнее, что мы ус-спеем завоевать, мы без с-сил, воюем на пос-следнем вздохе. Знаешь, Игнас-сио, наша Кас-стилия напоминает мне сеньора Кихаду, твоего знакомого. Ис-скалеченная, нес-счастная, без гроша в кошеле, с-со с-старым дедовс-ским мечом, которым уже никого не напугаешь…

Слушал я его сиятельство и что-то непонятное в душе копошиться начало. Уж больно убедительно сеньор маркиз говорил. Не он первый, конечно. Всякого наслушаться довелось, пока по морю плавал. Итальяшки на нас зубы скалили, французишки посмеивались, мавры… Ну, мавры – дело понятное. И что бедны мы, как крысы церковные – тоже ясно. Зачем нам с Калабрийцем все из-за моря таскать? Потому что своего нет, зачем же еще?

– Это с-сила вещей. Но ес-сть иная С-сила, Игнас-сио! И эта С-сила поможет нашей нес-счас-стной с-стране. Ради этого я отдал с-свою жизнь и, если потребуетс-ся, отдам любую жизнь. Любую!

Очнулся я от слов этих. Красиво говорить начинал его сиятельство! А чем закончил? Все о том же – о ведовстве. Это чью же он жизнь отдавать собрался? Не мою ли?

– Я не имею в виду колдовс-ство, Игнас-сио! – усмехнулся он в черную бороду, а мне вновь худо сделалось. Или его сиятельство мысли подслушивать горазд?

– Больше с-ста лет назад двум очень умным людям – одному иудею и одному египтянину – удалос-сь разгадать тайну Бога. Иудея звали Моше де-Лион, египтянина – ибн-Араби Афлатун. Понимаешь, Игнас-сио? Раньше мы могли только читать и толковать Его с-слова, теперь же можем видеть нас-сквозь, через вс-се миры. Видеть и зас-ставить вс-се с-силы мира с-служить нам.

– Чего-то непонятно, – не выдержал я. – А как же папа Римский, ваше сиятельство? Ему, вроде как, ключи Святой Петр завещал!

Вздрогнул я от его смеха.

– Католики побоялис-сь с-сделать пос-следний шаг, Игнас-сио! Нынешний папа торгует индульгенциями и обкладывает податями римс-ских шлюх. Да, может, оно и к лучшему. Получи Рим эту С-силу, мы бы с-сделалис-сь жалкой провинцией в новой Римс-ской Империи. Поэтому надо с-спешить, чтобы нас-с не опередили, чтобы С-сила Букв пос-служила Кас-стилии!

Сила Букв – а ведь знакомое что-то!

– Погодите, ваше сиятельство, – не сдавался я. – Ежели иудеи с арабами эту Силу Букв заимели, отчего сейчас они всем миром Божиим не владеют?

– А ты неглуп, Игнас-сио Гевара! – дрогнули красные губы. – Иудеи прос-сто не ус-спели. У них, как и у нас-с, не хватило с-смелос-сти, к тому же их раввины не умнее наших попов. Пока они с-спорили, удалос-сь принять меры – и в Кас-стилии, и во вс-сей Европе. С-самые решительные, те, кто был готов дейс-ствовать, погибли, а ос-стальные до с-сих пор тряс-сут бородами и с-спорят о количес-стве С-сефирот и Оламот, а также о значении буквы «Вав»…

…И это знакомо!

– К тому же иудеи ждут с-своего Мешиаха, а это нам очень на руку. Арабы… Там учение великого ибн-Араби попало к грязным с-суфиям, которые не толковее уличных пляс-сунов. Но вс-се же они с-сумели ос-сновать с-свою с-сильную державу. К с-счас-стью, она далеко, в Перс-сии.

Бедная моя башка! Мало того, что чуть с плеч не скатилась, до сих пор ноет, так еще такую заумь слушать. Да какое мне дело до этой самой Персии? Ковры там, конечно, загляденье…

– Пока – довольно. С-сейчас-с я тебе кое-что покажу. Это поможет тебе правильнее ответить на мои вопрос-сы.

Хлопнул в ладоши, раскрылась дверь, железом обитая. А вот и мавры. Давно не виделись!

Думал – свяжут, а то и в цепи закуют. Обошлось, просто за локти взяли – не повернуться. А коридор длинный, слева и справа факелы трещат, смолой на пол капают, а вот и лестница под ногами побежала.

Глубоко спускаться! Словно и вправду – в ад.

Фу ты, мыслишки!

Но – привели, перед дверью поставили, сеньор де Кордова связку ключей из-за пояса достал…

Комната – но побольше, вроде как зал целый. Известка белая по стенам, а по известке краской черной – знакомое что-то.

…Уж не в комнате ли ее сиятельства значки я такие видел?

У стенки, той, что справа, – занавес бархату синего, почти как на представлении у хугларов. Свечей черных, слава Господу нет – факелы горят.

Повертел я шеей (ой, ноет!), огляделся. Дальше-то чего будет?

– Подведите его. Ближе.

Думал, к его сиятельству ближе. Оказалось, к занавесу. Подвели меня мавры, тряхнули слегка, отпустили, а сами – к двери, быстро так, чуть ли не бегом. Не иначе, даже головорезам здешним не по себе стало.

А его сиятельство засов на двери задвинул, на каблуках крутнулся – и снова улыбается. Недобро так, со значением.

– Ты, наверно, думаешь, Игнас-сио, почему это я, первый гранд Кас-стилии, перед такой с-сошкой, как ты, рас-спинаюс-сь? С-скоро поймешь, но с-сначала с-скажу о важном – куда более важном, чем твоя никчемная жизнь.

Облизнул я губы – пересохли! Это ему, его сиятельству, моя жизнь никчемной кажется. У меня же на сей счет совсем другое мнение…

– Чтобы помочь… Нет, чтобы с-спас-сти нашу Кас-стилию, чтобы с-сделать ее первой державой мира, нужна С-сила. И я знаю, где ее взять. Мы очис-стим учение Моше де-Лиона и ибн-Араби от ненужной чепухи, ос-ставим главное и единс-ственное – с-связь с-с Творцом, возможнос-сть говорить с-с Ним и прос-сить Его. Многое уже с-сделано, но работы ос-сталос-сь еще на долгие годы. Мне помогают – по доброй воле и… не очень по доброй. Моим учителем был один с-старый иудей, я с-стащил его прямо с-с кос-стра. Звали его Ицхак бен-Иегуда или Одноглазый Ицхак. Когда он умирал, то вс-се жаловалс-ся, будто душа его не найдет покоя, потому что он из с-страха поделилс-ся с-со мною С-сокровенным. Раньше надо было жалеть! Говорят, его призрак до с-сих пор ходит по дому. Не видел, но в комнате, где он жил, и в с-самом деле почему-то пахнет чес-сноком. С-смешно!

Что-о-о?!

– А теперь – гляди!

Отдернулся занавес. Отдернулся, задрожал…

Дернуло меня – словно петлей-удавкой за шею. Прикрыл я глаза…

– С-смотри, с-смотри!

…Эх, не зря я о голове подумал – которая на шесте торчит.

 
Кровь на шее – черной коркой,
Желтый срез – кости обрубок.
Вместо тела крюк железный
(Рядом тоже крюк пустует,
Не иначе – ждет кого-то).
На лице – как будто масло,
На пол капает, стекает.
Рот открыт, свисает челюсть,
Меж зубов язык чернеет,
Мертвый взгляд – недвижный, страшный
Из глазниц полуоткрытых.
(Есть примета – даже медью
Не закрыть глаза такому.
Все равно глядеть он будет,
Чтобы высмотреть убийцу.)
Плохо жил Франциско Пенья,
Плохо жил и скверно помер,
Чтобы тут навек остаться –
Головою на стене.
 

Перекрестился я, «Pater noster» зашептал. Не по-людски это все-таки…

– Узнал? Узнал, с-спрашиваю?

Улыбнулся его сиятельство, белые зубы оскалил. Страшно так, словно и сам без шеи остался – с одной головою отрубленной.

– Узнал, вижу. А пус-стой крюк видел? Догадайс-ся, для кого он?

Да чего уж тут гадать?

– Не захочешь с-служить мне живым, пос-служишь мертвым. Мертвые тоже многое умеют. С-смотри!

Достал его сиятельство из-за пояса перчатки тонкой кожи, потом вновь за пояс полез. Глядь – а в руках пластинка золотая.

– Когда-то таких, как твой дружок, называли «терафим». Терафимы были еще в храме царя С-соломона. Неглуп был, иудей, недаром арабы его повелителем джиннов с-считают. Ты, кажетс-ся, хотел поговорить с-с с-сеньором Пенья? Ну, поговори!

Куда уж там говорить! Язык не движется – к гортани примерз. Да и с кем говорить? С головою мертвой?

А его сиятельство поближе к крюку подходит, морщится – брезгливо этак, за челюсть отвисшую берется. А вот и пластинка – во рту уже. У головы во рту – под языком черным.

Да ведь и об этом слышать доводилось! «…Положи ему под язык пергаментный свиток, именуемый «шем», на котором начертано Имя Жизни…» Только не свиток тут – пластинка золотая.

Дрогнули мертвые веки, шевельнулись белые губы…

– С-спрашивай!

Помотал я башкой, отшатнулся, лопатками стену нащупал.

– Тогда с-спрошу я. Тот, кто пришел, ответь! Что нужно Кас-стилии нашей, дабы победила она врагов и вознес-слас-сь выше вс-сех держав в мире?

Шевельнулся черный язык, дрогнул…

– Ола! Ола!

Хоть и страшно мне стало до полного помутнения, но все-таки понял: не его голос, не Адониса-бедолаги. Другой совсем – хриплый, каркающий. Словно вместо сеньора Пеньи иной кто голос подает.

…А ведь нетрудно догадаться – кто!

А его сиятельство на меня поглядел, краешком рта скривился, и снова – к терафиму этому.

– А почему? Почему, отвечай!

– Ола насытит малахов наказания, и свяжет их, и пошлет в иные края. Ола! Ола!

– А мне чего делать? – заорал я во всю глотку. – Чего делать-то? Не хочу тут! Не хочу помирать!

– Кебаль, – шевельнулись белые губы. – Проси кебаля. Уходи с ним. Уходи…

– Молчи!

Дернул сеньор де Кордова рукой, спрятал за пояс пластинку золотую.

…Отвисла челюсть, язык черный меж губ свесился. А его сиятельство перчатки снял, на пол каменный бросил.

– Вот так, Игнас-сио. Второй крюк – для тебя. Понял?

Чего уж тут не понять?

Хорошо хоть не связали. И так радостей полно – сыро, камень вокруг, факел догорел, чад в воздухе стоит. Ни окошка, ни щели даже. А подвальчик – с гроб величиной, полтора шага туда, полтора – обратно. И скамейка – для мебели.

Сел я на эту скамейку, башку свою непутевую руками обхватил…

Ведь что плохо? Все плохо! Чего угодно в жизни видел, всякой дряни нахлебался. И голодал, и лупили без жалости, и под петлей стоять приходилось. Обвык как-то. Не то, чтобы совсем (с петлей свыкнуться – поди попробуй!), но задубела кожа, не проколешь, не укусишь даже. А тут – и вправду задело, до самых печенок.

А я еще над Доном Саладо, бедным моим рыцарем, посмеивался. Да он первый мудрец по сравнению с этими сиятельствами, будь они неладны! Ведь ясно – спятили оба. И неизвестно, кто хуже – сеньора маркиза или супруг ее булькающий? Впрочем, и это понятно – оба хуже. А с теми, кто спятил – какой разговор? Отрежут башку и на крюк повесят. Как бишь этот седой, в повязке полосатой, говорил? Неучи, мол, тут правят, но неучи страшные, те, что чего-то узнать сумели.

…А все-таки не убили меня. Жив Начо! А если жив…

Кстати, а почему, собственно, не убили? Слуга ему, его сиятельству требуется? Ой, нет! Слуге бы он про Кастилию да про иудеев с египтянами не выкладывал. А мне сказал – не побоялся, потому как знает – не выйти рабу божьему Игнасио отсюда.

Но все-таки я им нужен! Да только зачем, понять бы. Или потому, что мы с Доном Саладо вроде как вместе? А он, идальго доблестный, на что булькающему этому сдался? Может, его сиятельство вправду думает землю, что за морем-Океаном, отыскать? Так мы ему зачем? Купил бы каракку, нанял шкипера…

Эх, жаль, что не знаю я, где тот сеньор Кебальо, о котором терафим мне сказал! Послать бы весточку, может, и помог бы.

Вывел!

 
Сверху камень, снизу камень,
Темнота, тошнит от чада.
А в глазах – башка на стенке,
И железный крюк, что рядом.
Я зажмурился покрепче,
Прогоняя страх и одурь,
Не убили – есть надежда,
Если жив еще, не помер.
Лучше вспомню, как по морю
Мчатся белые барашки,
Как летит шебека наша
Под косыми парусами.
Ветер в скулу, чайки рядом,
За кормой – корсар алжирский,
И смеется Калабриец:
«Погуляем нынче, Бланко,
Вспорем брюхо сарацинам!
Раз еще мы не пропали –
И сейчас не пропадем!»