Текст книги "Вдвойне робкий"

Автор книги: Андрей Симагин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

В данном случае, однако, все было, похоже, более или менее нормально. На столе у подруги Лорен стояла фотография в рамке – и на ней подруга была не с Лорен в обнимку; нет, нормальная девичья фотография с молодым человеком под руку, и оба смеются. А сама подруга сидела в уголке дивана, подобрав ноги, бледная, с заплаканными глазами, ей было зябко от потрясения, и она нелепо прижимала к себе пухлую подушку, словно заслоняясь ею от Молдера, – но все без истерического надрыва, без лживой или опасливой искорки в глубине глаз. Все в меру.

– Ужасно… – пробормотала она в пятый, наверное, раз. – Это ужасно. Он казался таким милым.

– Вот как? – Молдер чуть поднял брови. – По-моему, вы сказали, что никогда не виделись и не встречались с человеком, на свидание к которому вчера отправилась Лорен.

– Так и есть. Я имела в виду, он казался очень милым по переписке. По электронной переписке. Лорен по два часа проводила каждый вечер в сети, заочно беседуя с ним… Вы уверены, что это именно он?

– Конечно, нет. Мы пока ни в чем не уверены, мы просто собираем факты. Лорен и познакомилась с ним через сеть?

– Угу. Вы знаете, теперь очень много стало всех этих каналов для бесед, чатов, индивидуальных каких-то ящиков… я в этом не очень понимаю. Очень многие ходят туда общаться, Лорен говорила, некоторые просто тонут в этом. Будто наркотик. Полная свобода. Можно говорить, что хочешь, притворяться кем хочешь… мужчиной, стариком, ребенком, президентом, русским шпионом… Впрочем, Лорен никем никогда не притворялась. И она была уверена, что Вдвойне Робкий тоже не притворяется, что он и есть такой на самом деле, каким кажется по письмам. Ну, это только называется «письма» – это письменный диалог…

– Я знаю, – кивнул Молдер.

– Она мне показывала кое-какие их разговоры… Знаете, я ей даже завидовала. Так приятно иметь собеседника, который тебя понимает с полуслова и всегда, буквально всегда знает, что сказать. Чтобы тебя поддержать, ободрить… И он не льстец простой, понимаете, такие там тоже бывают, и не грубиян-придурок, нарочно ко всем пристающий с провокационными выпадами и выходками… у них это называется, кажется, «флудер», а может, я и путаю… Нет. Добрый, нежный, сильный, уважающий и понимающий тебя мужчина. Друг. Когда Лорен мне читала или пересказывала их беседы, у нее так сверкали глаза… Понимаете, с тех пор, как они познакомились, она совершенно переменилась. Она стала счастливой женщиной… не побоюсь этих слов.

– Вы не помните, на каком канале это у них происходило?

– Кажется, называлось это «Большое и красивое». Туда ходят люди с избыточным весом. У Лорен были с этим проблемы, вы знаете, наверное…

По тому, что от нее осталось, о таких мелочах судить довольно трудно, подумал Молдер против воли.

– Но Вдвойне Робкого это не беспокоило, он, судя по всему, просто не обращал на это внимание. Ведь речь шла не о сексе. Для секса совсем другие каналы и чаты.

– Вдвойне Робкого?

– Так он подписывался. Там редко кто выступает под настоящими именами, все придумывают себе клички, псевдонимы… «ники» это называется, что ли. Лорен была Крошкой. Иногда – Ласточкой. А этот ее друг подписывался странно: Вдвойне Робкий. Впрочем, Лорен говорила, что бывают гораздо более дикие клички: Покойница, Гитлер, Инопланетное Чудище, Махонькая Гениталька… Все резвятся, как могут. Самовыражение…

– Их вчерашняя встреча была первой?

– Да, я ведь уже сказала. Лорен так нервничала, так боялась… Как девчонка. Знаете, как это бывает: и хочется, и колется. Она и очень хотела, и очень боялась.

– Чего боялась?

– Разочарования, конечно. Увидеться в реальной жизни – это всегда шок. Испытание. Она очень боялась, что разочаруется… а еще больше – что разочарует Робкого. Она страшно нервничала.

– Она не пробовала хотя бы ради такого случая сесть на диету или попытаться что-то в таком роде?

– Нет. Наоборот, в последние недели она все прибавляла и прибавляла. Она пользовалась какими-то сжигателями жира, но все это… так, ерунда, по-моему. От волнения она ела еще больше и ничего не могла с собой поделать. Хотя она понимала, что именно этим в первую очередь может вызвать неприязнь Робкого. Знаете, – девушка печально усмехнулась и поплотнее прижала к себе подушку, – когда влюбишься, кажется, будто готов горы свернуть… но на самом деле не в состоянии отказаться даже от лишнего бигмака.

– По чьей инициативе произошла встреча?

– Вдвойне Робкого, конечно.

– Не такой уж он, выходит, робкий?

– Выходит, не такой уж. Но он очень мягко убеждал Лорен. Очень. Я читала…

У вас не сохранились, скажем, распечатки…

По-моему, Лорен не делала распечаток. Но я могу поискать для вас в компьютере, Лорен разрешала мне иногда им пользоваться, и я, наверное, найду ее переписку. Если только она не поставила ее на пароль.

– Если понадобится, пароль мы снимем… – рассеянно сказал Молдер. Ему покоя не давала какая-то мысль, зудящая на самом краю сознания; вот-вот, казалось, прорвется, достучится… Нет. Ушла, – Да, поищите, пожалуйста. От вас можно позвонить?

Да, разумеется. Телефон вон там.

Девушка встала и, продолжая совсем уж нелепо прижимать к себе подушку, пошла к компьютеру.

Скалли ответила сразу.

– Скалли, похоже, это тот же самый, – вполголоса произнес Молдер. – Только с колонок объявлений он перебрался в компьютерные сети. Прогресс идет семимильными шагами… Я собираюсь послать предупреждения на все серверы.

– Молдер, – напряженным голосом произнесла Скалли, – приезжай поскорее в морг.

– Что такое? Сейчас будет вскрытие?

– Нет, – ответила Скалли после едва уловимой заминки. – Вот как раз вскрытия-то и не будет.

Морг округа Кайахога.

Когда Скалли вошла в помещение морга, детектив Кросс, стоявший у окна в ожидании, обернулся и не удержал удивленного возгласа:

– Это вы?

Скалли не понравилось это удивление. Так мог бы удивиться человек, если бы тот, кого он считал неграмотным дикарем, вдруг принялся наизусть шпарить Еврипида. Она все поняла сразу. Увы, еще попадаются такие персонажи: по телевизору каждый вечер видят, как женщины летают в космос и правят городами и департаментами, но встретившись с подобным казусом в жизни, воображают, будто мир перевернулся.

– А в чем проблема? чуть подняв брови, хрустальным голосом осведомилась Скалли.

Кросс попытался взять себя в руки, но было уже поздно.

– Доктор Креймер не сказал мне, что вы будете присутствовать при вскрытии.

– А я и не буду присутствовать при вскрытии, – пожала плечами Скалли и принялась надевать медицинские перчатки. – Я буду его проводить.

– Вы разве врач?

– А почему такой удивленный тон, детектив Кросс?

Тот несколько смешался, поняв, что переусердствовал.

– Не знаю… – промямлил он. Скалли неприятно было видеть взрослого, даже пожилого человека севшим в такую лужу. Теперь, что ни делай, уж не выберешься. – Наверное… – он перевел дух и решительно закончил: – Я действительно удивлен.

– Да почему же? – спросила Скалли по возможности мягко.

– Не обижайтесь, агент Скалли, – судя по всему, Кросс был неглупым человеком и прекрасно ее понял, – Просто я в определенном смысле несколько, наверное, старомоден.

– Старомоден?

– По правде сказать, я не всегда готов согласиться с тем, что женщинам доверяют дела определенного рода. Равноправие равноправием, но надо же нашему руководству и совесть знать…

– Что вы имеете в виду? При чем тут совесть? Как может совесть противоречить равноправию?

– Как вам сказать… Женщины существа более эмоциональные, с этим вы не станете спорить, надеюсь? В этом утверждении нет никакой дискриминации, напротив. Каждый пол имеет свои сильные и слабые стороны, потому они и нуждаются друг в друге не только физиологически, но и психологически. Надо поставить дело так, чтобы использовать с максимальной пользой сильные стороны и смягчать действие сторон слабых. Вы же не станете отрицать того, что на оперативную работу лучше назначать людей физически более развитых, а на аналитическую – более интеллектуальных? В этом не усмотрите дискриминации? Если я забиваю гвоздь молотком, а шуруп вворачиваю отверткой, из этого не следует, будто я считаю, что отвертка лучше молотка или молоток лучше отвертки, правда?

– Сколько слов! И все для того, чтобы доказать в очередной раз интеллектуальную' ущербность женщины перед мужчиной, не так ли?

– Господи, да совсем не так! Я сказал лишь, что женщины более эмоциональны! – Кросс тоже начал горячиться. – Не знаю, кто убил Лорен Маккалви, но он определенно не отличается рыцарственным отношением к женщинам. И то, что можно реконструировать по его поступку, не может не повлиять, в свою очередь, на ваше отношение к нему.

Скалли вдруг почувствовала усталость. Их спор был лишен всякого смысла. Зря она завелась. Старомоден так старомоден, в конце концов – это не худший из грехов. Своей жене Кросс, вероятно, не позволяет брать в руки ни молоток, ни отвертку. Вероятно, если она еще не ушла от него, ей именно это в нем и нравится. А я, подумала Скалли, вижу его второй и, возможно, последний раз в жизни – и мне нет до него никакого дела…

Она и не подозревала в эту минуту, что почти попала в точку.

– Благодарю вас за заботу, детектив, – сухо, но примирительно проговорила Скалли, – но она тут совсем не к месту. Я вполне способна сохранять хладнокровие в таких ситуациях. Поверьте, у меня лишь одно стремление – раскрыть-дело, найти истину и задержать убийцу. Все то же самое, что и у вас, я надеюсь.

Кросс глубоко вдохнул воздух носом. Он понял, что упал в глазах Скалли безнадежно.

– Поймите, – сказал он негромко и отстранение, – я вовсе не собирался дискриминировать вас как женщину. Мне просто стало вас… жалко, что ли. Не женское дело – ковыряться в… в…

Он так и не подыскал подходящего слова и только махнул рукой, а потом отвернулся и пошел к двери.

– Куда вам направить отчет о вскрытии? – спросила Скалли ему в спину.

– Можете отправить его факсом в полицейское управление, – не оборачиваясь, бросил Кросс уже на пороге, – Мне передадут.

Дверь за ним закрылась.

Скалли покачала головой. На душе остался неприятный осадок: получается– зряшно обидела хорошего человека; но начала этот разговор не она. Сильнее всего обижаются на ближних своих те, кто заботится невпопад, чья забота – обуза и нелепица… Когда от них начинают отбиваться – они смотрят волками. Но стоит им уступить – они для вашей же безопасности отрежут вам руки и ноги, а потом примутся самоотверженно носить вам теплый бульон в постель.

Она прицепила микрофон к воротнику, включила карманный диктофон и, неторопливо идя к холодильным шкафам, начала:

– Сегодня двадцать шестое октября, время – шестнадцать с четвертью, ясная солнечная погода. Приступаю к вскрытию тела, обнаруженного утром на набережной за терминалом порта. Имя жертвы: Лорен Маккалви. Женщина. Белая. Время смерти не установлено. Причина смерти – не установлена…

Скалли обеими руками откинула холодную никелированную крышку бокса, над которой висела табличка: «Лорен Маккалви,» и с силой, машинально рассчитанной на примерный вес тела, которое она видела поутру в мешке, потянула на себя металлический поддон, где покоилась обваренная кислотой несчастная Лорен.

Скалли едва успела отскочить. Поддон выкатился на нее из ледяной глубины с неожиданной легкостью, а когда Скалли инстинктивно толкнула его от себя, обратно, из него, словно из таза со сгнившими томатами, с жутковатым хлюпаньем обильно плеснулось на пол жидкое красное месиво.

Скалли ошеломленно попятилась. Потом еще. Она совладала с собой лишь посреди помещения, шагах уже в восьми от кошмарной, как из фильма о Фредди Крюгере, лужи, натекшей на кафельный пол. С края поддона продолжало капать. К горлу подкатывала тошнота, и колени так и норовили подогнуться. «Жаль, что Кросс ушел, – мельком подумала Скалли, – жаль, что это не он открыл шкаф…»

Вот тут-то и позвонил Молдер…

– …Славный гуляш, – сказал Молдер. У него дрожали губы. – Хрустики в кетчупе.

– Фокс… – обессиленно сказала Скалли, – Вот уж от тебя не ожидала такой черствости…

– Это нервное, – пробормотал Молдер и отвел глаза от до краев полного красной хлябью поддона, где, привольно утопая в ней чуть не до половины, плавал лишившийся всех мягких тканей, изъеденный, щербатый скелет Лорен Маккалви.

Скалли взяла пинцет. Она уже вполне взяла себя в руки, и в том было ее преимущество. Но она понимала Молдера. Страшные первые мгновения, когда она едва успела увернуться от вольготно плеснувшейся струи, нескоро забудутся.

– Посмотри, – проговорила Скалли, сдавливая пинцетом одну из фаланг. Кость промялась под легким нажимом, словно картонная. – Это же кость. Безымянный палец левой кисти Лорен. Обычно кости даже после смерти твердые и хрупкие. Они прочные. Им все равно – жизнь, смерть… А тут словно губка.

Она отложила пинцет. Взяла со стола одну из бумаг, полученных, пока Молдер был в пути.

– А вот поступили результаты анализа слизи, которая была на теле.

– Очень интересно, – сказал Молдер. Он постепенно приходил в себя.

– Это органика. И, что интересно, концентрированная соляная кислота. Это примерно то же, что находится у нас в желудке.

– Желудочный сок?

– Только в несколько раз крепче. Здесь есть и следы пепсина, и некоторых других ферментов, участвующих в пищеварении.

– Наш герой – изрядный химик, если мог синтезировать такую дрянь?

– Похоже на то.

– И именно этот его состав вызвал смерть?

– Не знаю… Наверное. Во всяком случае, ничем иным такое стремительное разложение объяснить нельзя.

– Скалли… – Молдер, не оборачиваясь, показал себе за спину, туда, где красовался своим незаурядным содержимым выдвинутый поддон. – Но, стало быть, эта жидкая масса там… она теоретически должна соответствовать по своему составу тканям человеческого тела. Те же компоненты, что и в клетках кожи, мышц, крови…

– Почти так, но сложнее. Ты же видишь, что прошли сложнейшие биохимические превращения и мы имеем дело с продуктами реакций. Но, обработав образцом слизи клетки различных тканей человеческого тела, кое-что можно выяснить…

– Послушай… И ты успела это сделать?

– Разумеется, реакции ведь, как видишь, идут очень быстро. А выводы?

– Что именно ты хочешь узнать?

– Соответствие составу нормального живого тела!

Скалли, поджав губы, еще раз вгляделась в бесконечные строчки на своих бумагах.

– По-моему, да. Все как будто на месте… – она запнулась. – Кстати, не совсем, но это… так… сколько у кого. Это же не постоянный процент… В этом растворе практически отсутствуют следы пребывания жировых клеток.

– Жира не было?

– Почти. А что такое?

Молдер помолчал.

– А как же избыточный вес? – тихо спросил он, глядя Скалли в лицо.

– Какой избыточный вес?

– При взвешивании трупа на предварительном осмотре вес был зафиксирован равным ста тридцати двум фунтам. А согласно правам, женщина весила сто семьдесят пять.

– Ничего себе кубышка… – вырвалось у Скалли. Она еще раз вгляделась в бумаги. – Нет, не нашла. Может, она просто похудела? Постарались подогнать фигуру?..

– Нет, Скалли. Ее подруга, соседка по квартире, сказала, что Лорен наоборот, в последнее время, наоборот, еще располнела. И очень нервничала, идя на свидание, потому что была такой полной.

Они помолчали.

– Интересно, что это за мотив? Зачем убийце удалять жировые ткани у жертв? – пробормотал Молдер.

– И как? – в тон ему добавила Скалли.

– Действительно: как? Скалли, с кем мы имеем дело, по-твоему, а?

Скалли покосилась на поддон и тут же отвела взгляд.

– Не знаю, – проговорила она негромко. – Не знаю, Молдер. Понятия не имею.

Квартира Эллен Камински.

Противоположности сходятся.

Две подруги, сидевшие друг напротив друга в маленькой, с претензией на уют гостиной, походили друг на друга так же, как могут походить друг на друга двухлитровая пластиковая бутыль темного пива и рюмка белого вина. Большая, рыхлая, почти бесформенная, черноволосая и смуглая, а потому заметно усатая, удручающе пожилая с виду уже в свои неполные тридцать два, – и маленькая, шустрая, с короткими бесцветными волосиками и проворными, как у недавно прирученного грызуна, глазами. Они были почти одногодками – но маленькую можно было принять за дочку большой.

Они жили в квартирах напротив и, наверное, только потому и подружились. Но подружились крепко. Большая не только в движениях своих, но и во всей жизни была рыхлой и неуклюжей, и постепенно ей волей-неволей понравилось быть или, по крайней мере, выглядеть беспомощной. Маленькая и проворная ее опекала – вернее, ей нравилось делать вид, что она заботится, опекает, направляет и бережет. И, главное, удерживает от опрометчивых поступков. Будь большая в жизни совсем одна, ей и в голову не пришло бы собираться делать столько опрометчивых поступков, о намерении совершить которые она регулярно писала или рассказывала маленькой. Так в игру вступило тщеславие обеих, а если дружба не тешит тщеславие дружащих, она, как правило, не бывает крепкой и долгой. Что такое не лестная, не щекочущая самолюбие дружба? Анахронизм… Может, в стихах это и неплохо – в тех, например, что Застенчивый присылал Эллен, в старых итальянских стихах… совсем неплохо – на словах. Дружба и преданность равных, основанная на взаимоуважении и чести. На самом деле это чушь; большая подозревала, что и тогда ничего подобного не бывало, просто древние люди времен какого-то Возрождения любили все приукрашивать красивыми словесами. Ничего не называли прямо.

Говоря попросту, большой нравилось выглядеть непрактичной и нелепой. Это делало ее индивидуальностью. Маленькой нравилось, что она без особых хлопот может ощущать себя такой заботливой и верной подругой. Поэтому большая чуть ли не о каждом вздохе своем рассказывала маленькой, а та объясняла ей, как впредь дышать более правильно.

Им всегда было о чем поговорить.

Большую звали Эллен, маленькую – Джоан.

– Эллен, ты как ребенок. Ну прямо дитя.

– Почему ты так неуважительно обо мне говоришь?

– Господи, да уважительно я о тебе говорю, уважительно!

– Тогда выбирай выражения! – капризничала Эллен.

– При чем тут выражения! Дело слишком серьезное.

Эллен встала и, переваливаясь, подошла к зеркалу. С неожиданным проворством повертелась перед ним всем своим огромным, бесформенным телом. Картинно поморщилась.

– Боже мой, я выгляжу просто ужасно. Просто ужасно! Джоан, ну скажи мне, что это зеркало виновато!

Джоан всплеснула руками.

– Эллен, это же не просто рекламный вброс и не объявление о новой услуге! Это предупреждение ФБР, очень серьезное предупреждение очень серьезного федерального учреждения. И адресовано оно всем женщинам Кливленда. Ты же сама мне его читала, а теперь так наплевательски относишься к тому, что государство о тебе заботится.

– Отдай мне должное, – грузно шагая от зеркала обратно к дивану, произнесла Эллен с неподражаемым достоинством, – я неплохо разбираюсь в людях. Так уж получается. Я вижу людей насквозь и сужу о них крайне объективно.

Джоан, сдерживаясь, несколько раз глубоко вздохнула.

– Послушай, Эллен. Я вовсе не пытаюсь устроить тебе нервный срыв…

– Будто бы? Но у тебя, тем не менее, получается именно это, и получается, должна заметить, очень неплохо.

– Просто я считаю, что тебе следовало бы быть поосторожнее в жизни, вот и все.

– Я очень бесхитростная и считаю, что это мое достоинство. Я не хотела бы измениться.

– Я не собираюсь тебя менять. Ты прекрасный человек. Но никакая бесхитростность и доверчивость не может вынудить человека ехать на красный свет. Это же совершенно разные вещи. Разве выполнять правила движения так трудно?

– Жизнь – не езда по автостраде.

– Жизнь опаснее любой автострады!

– Может быть, но для нее не придумано столь однозначных правил.

– Тем не менее осторожность никогда не бывает лишней.

– Так в жизни шагу не ступишь.

– Ступай, ради Бога, но просто смотри, куда ступаешь.

Так они могли беседовать часами. И, как правило, в конечном счете Эллен уступала. Просто ей всегда надо было, чтобы ее уговорили сделать то, что ей и самой на самом-то деле хотелось сделать. Чтобы не чувствовать себя потом ответственной за последствия.

– Ах, да что же ты так пугаешь меня! Мне ведь и так тяжело. Ведь я, может, наконец-то нашла человека, которому я нравлюсь, и который, кажется, нравится мне!

«Очень характерная оговорка, – подумала хладнокровная Джоан. – Оговорка стопроцентного эгоиста. В том, что она кому-то нравится, она уверена безоговорочно. А вот насчет себя – позволяет себе сомневаться. Любой нормальный человек сначала разобрался бы в себе, а уж потом предъявлял требования к другим».

– Мне и так страшно встретиться с ним впервые. А тут ты еще твердишь полдня, что он, может, Джек Потрошитель!

– Да ведь это не я твержу! Ты сама получила предупреждение ФБР и мне его прочитала сорок минут назад! Я же не говорю, что твой кумир обязательно тот самый человек, о котором нас предупреждают.

– Да, но ты постоянно на это намекаешь. А ведь он не просто незнакомый мне человек. Мы переписываемся уже четыре месяца, и я знаю его лучше, чем себя. И ты читала некоторые его письма. Он прекрасный человек, не так ли?

– Судя по письмам – да, и я от всей души желаю, чтобы, когда вы встретитесь, он оказался именно таким замечательным. Я не хочу, чтобы ты разочаровалась.

– Да что ты заладила: разочаровалась, разочаровалась! Все будет хорошо.

Эллен сама никак не могла решиться идти. Она очень боялась.

В сети она называлась Объятия.

Она с увлечением беседовала с Джоан подобным образом еще долго и совсем перестала следить за временем. В итоге, когда она глянула наконец на часы, оказалось, что идти уже не имеет ни малейшего смысла: она опаздывала больше чем на час.

И по этому случаю закатила целую истерику, а Джоан ее успокаивала и объясняла, что ничего еще не потеряно и можно договориться сызнова.

Улицы Кливленда.

Современному нормальному человеку трудно в это поверить, но Застенчивый мистер Энканто ждал Эллен куда дольше часа и, если бы та, как только обратила внимание на время, сразу поспешила на встречу с ним – они встретились бы; просто она не слишком-то и рвалась спешить и успевать. Она не отдавала себе в этом отчета, но ей хотелось, чтобы Застенчивый, сделавшись этаким мужским аналогом Джоан, тоже еще раз, а то и несколько, поуговаривал бы ее и понастаивал бы на своем. Мистер Энканто с прекрасным букетом в руках стоял близ входа в небольшой ресторанчик, возле которого они сегодня в итоге дневной переписки уговорились повстречаться с Объятиями. Он очень нервничал и чувствовал себя все хуже и хуже: кожа зудела, кое-где уже менялась пигментация и проступали мертвенно-алые, отчаянно шелушащиеся пятна; начинала кружиться от голода голова, а в желудке словно скреблись друг о друга панцирями и щелкали клешнями только что пойманные раки. С десяток, не меньше.

По прошествии двух часов после назначенного срока он понял, что ждать далее – бессмысленно. Объятия оказалась ненадежным другом. Такое изредка случалось. Все бы ничего, если бы не голод. До трех дня мистер Энканто еще надеялся, что сегодняшний день проживет достойно. Спокойно. Без мучений. Потом, когда еще во время диалога с Объятиями он ощутил первые позывы, он, за три с лишним года уже выучив хронометрию процесса с точностью до минут и потому зная себя досконально, постарался все же настоять на немедленной встрече. Казалось, это удалось. Но увы, Объятиям повезло.

А вот Застенчивому – нет.

Надо было срочно что-то предпринимать.

Мистер Энканто с отвращением швырнул букет прямо на влажную после короткого, мелкого дождя мостовую и пошел прочь. Собственно, методика на такие экстраординарные случаи тоже была более-менее отработана, мистер Энканто пару раз уже попадал в подобные ситуации и справлялся с ними именно так. Судьба. Вероятно, думал мистер Энканто, торопливо идя вниз по авеню, он поступал бы так и всегда, не связываясь с хлопотной, тягомотной и небезопасной перепиской, если бы среди проституток не составляли абсолютное большинство поджарые, высушенные жерди наподобие квартирной хозяйки. Во времена Рубенса или, например, Елены Прекрасной мистер Энканто горюшка бы не знал. Но в наш шестеренчатый, турбинно-роторный век мужчины любят женщин, похожих скорее на коленчатые валы и коробки передач, нежели на существа, призванные обеспечивать в семье покой, уют и мягкую нежность.

Впрочем, он несколько кривил сейчас душой и вполне отдавал себе в этом отчет. Переписка не была совсем уж вынужденной, он получал от нее много радости – не меньше, чем его адресаты. На самом деле ему куда больше нравилось общаться по-людски и отогревать души тех, с кем он затем встречался; долгим и тщательным словесным навеванием близости– счастья он хоть как-то искупал перед ними свою последующую вину. И потом – хоть так, но он ими овладевал. Именно словами. Именно до личной встречи, Мужчина должен овладевать женщиной так, чтобы она оставалась после этого жива, и здорова, и радостна, иначе он не мужчина, а что-то вроде наехавшего самосвала: сопротивляться ему, конечно, невозможно, власть его над подвернувшимся ему телом абсолютна, – но толку-то, если после этой власти не с кем поговорить по душам.

Сейчас, однако, было не до душ, не до высоких чувств. Боль становилась невыносимой. Он слишком долго голодал перед вчерашним. Было слишком горько снова делать это, слишком горько… Он держался почти две недели. А когда ему удавалось продержаться столько, всякий раз возникала сумасшедшая надежда, что все уже кончилось, так же внезапно, как и началось, и он нормален, он вдруг снова стал почти нормален… И даже когда просыпались первые признаки голода, он старался не обращать на них внимания, убеждал себя, будто это просто привычка, просто страх голода, а не сам голод, что с этим страхом вполне можно совладать усилием воли, ведь он же хороший человек, добрый, бережный, он не хочет никому причинять зла, ему самому отвратительно то, что происходит с ним…

Теперь за прекраснодушие приходилось платить.

Вечерний город осенью слишком похож на ночной. Огни и безлюдье; только машины несутся, полосуя черный воздух рубиновыми плетьми габаритов, вздымая в воздух мутные облака водяного дыма с мостовых. И проститутки, караулящие клиентов, уже не чая увидеть пешехода, все свое женское внимание отдают проносящимся мимо черным механизмам и выпрыгивают на дорогу чуть ли не прямо под их сверкающие капоты. Проститутки как проститутки – минимум одежды, все в обтяжку, все нараспашку… Глаза – как пальцы карманника, груди – как помпы, ноги – как гидравлические рычаги.

– Эй, тормозни, красавчик! Ну куда ты, сволочь, куда?

– Он меня забрызгал! Он меня нарочно грязью забрызгал!

– Чуки, а ты бы хотела, чтобы он тебя чем забрызгал?

Хохот.

– Да за тридцатку пусть хоть жидким дерьмом забрызгает!

Хохот.

– Алло, на мотоцикле! Мальчик, по-моему, тебя давно никто не любил по-настоящему! Хочешь? Нет? А почему?

– Сюда! Сюда, красавчик! Найдешь здесь все, что хочешь! Мы все умеем! Ну, кого-нибудь выбрал?

«Это уже ко мне», – подумал мистер Энканто, останавливаясь. Исподлобья и чуть щурясь, оглядел ночных красоток. Глаз не на ком остановить. Кости, мышцы и дешевый парфюм.

Впрочем, нет.

«Вот эта наверняка не пользуется большим спросом. Она будет мне благодарна за первые минуты, – подумал мистер Энканто. – Не от хорошей жизни она с такой фигурой пытается подрабатывать на панели, ей наверняка одиноко, и очень грустно, и унизительно… – желудок пекло, будто его выворачивали наизнанку раскаленными щипцами. – Ничего. Потерплю. Хоть пять минут мы с ней поговорим… Пусть у нее станет тепло на душе».

Долго они не проговорили – не о чем; и далеко не ушли – незачем.

Спрятались под навесом у черного хода какого-то ночного бара, за пустыми ящиками; девчонка изобразила игривую и многоопытную улыбку на туповатом, молодом, бесформенном лице. Спрятавшиеся где-то в щеках глазки ничего не выражали.

Вот мы и перед вратами герцогского замка…

– Ну, красавчик, как ты любишь больше всего?

Мистер Энканто мягко, ласково улыбнулся ей в ответ и наклонился, потянувшись губами к ее губам. Но она быстро накрыла его рот шершавой, нечистой ладонью.

– He-а. Без поцелуев. Это негигиенично.

Другой рукой она, не тратя лишних слов, полезла ему в ширинку. Но тут пальцы ее на его щеке слегка сдвинулись от перемены позы и наткнулись на пятно шелушащейся кожи под ухом. Лицо проститутки исказилось от отвращения, она слегка отпрянула.

– А чего это у тебя шкура лезет? Ты часом не заразный?

В голове уже мутилось от невыносимого пламени внутри. Мистер Энканто взял проститутку за горло.

Четвертью часа позже еще одна ночная красавица вела очередного красавчика в тот самый ночной бар – короткой дорогой, мимо черного хода. Красавчик угрюмо молчал. Ему было надо, срочно надо кого-то трахнуть, но разговаривать он не собирался; с какой это стати он за свои же деньги будет еще и разговаривать. Он и без того был не в духе. Шлюха получает – вот пусть и щебечет.

Да она и щебетала, зная правила игры.

– Знаешь, дорогой, тут очень уютно, я уже не раз…

Мужчину в плаще, нелепо стоявшего на карачках над неподвижным женским телом, коленями между уродливо раскинутых толстых голых ног, они оба заметили за грудами пустых ящиков одновременно. Казалось, он, наклонившись над женщиной в этой идиотской позе, целовал лежащую, – но слишком уж она была при этом бестрепетна.

– Эй! – храбро крикнула проститутка.

Мужчина в плаще рывком обернулся. Блеснули во мраке его безумные глаза и какая-то мутная густая слизь, стекавшая с подбородка. Мужчина вскочил и беззвучно прянул в темноту. И тогда проститутка узнала короткое зеленое платье своей товарки.

Она нерешительно шагнула вперед.

Лицо и грудь лежащей были будто съедены кислотой.

Проститутка, чуть присев и стиснув кулачки, завизжала что было сил:

– А-а-а! Это же Холли! А-а-а-а!!! Это же Холли! А-а-а-а!

Она даже не заметила, как смотался от греха подальше ее красавчик.

…В ярком, откровенном свете солнца мусор и грязь выглядят куда отвратительнее, нежели ночью, – зато нет теней и провалов мглы, где могут беззвучно исчезать люди и откуда они, того и гляди, могут вновь появиться на страх всем вокруг. Скалли, брезгливо морщась, присела на корточки возле прикрытого синей пластиковой простыней трупа и откинула часть покрывала. У нее дрогнули губы. Да. Похоже.

Подошел детектив Кросс. После стычки в морге Скалли, честно говоря, не знала, как держать себя с ним – но тот делал вид, будто ничего не случилось, и она с облегчением следовала его примеру.

– Ее звали Холли Маклэйн, – сказал детектив. Молдер, стоявший рядом, кивнул. – Она работала здесь уже года два, но не скажу, чтобы пользовалась популярностью у клиентов…