Текст книги "Перстень Тамерлана"

Автор книги: Андрей Посняков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

После непрерывного получасового пляса утомились танцоры, да и Раничев устал лупить рукою по струнам – не очень-то трудно оказалось играть на гуслях, в принципе партия такая же, как и у ритм-гитары. Ударных, жаль, нет, а то бы совсем неплохо было, ну да уж куда там с этой трещоточкой!

Кивнув напарнику, Иван вышел на середину. Поклонился хозяину и гостям – статный, темнобородый, высокий, – затянул: «У беды глаза зеленые…» Хорошо пел, чисто – уж куда как у Ефима голос неплох, но по сравнению с Иваном – и рядом не стоял. Публика слушала молча, затаив дыхание – видно, по душе пришлась песня, а Иван, вышибив из слушателей слезу, закрепляя успех, тут же перешел к «Иволге», которая «в малиннике тоскует»…

– Отчего родился босяком, кто и как мне это растолкует?

Закончив петь, Раничев поклонился, услыхав вдруг краем уха тихий девичий всхлип. Незаметно скосил глаза вправо – мать честная! Та самая девчонка, что встретилась ему у колодца. Стояла скромненько у двери, прячась за слугами – ну понятно, женщинам на пиру не место, а посмотреть на скоморохов хочется, – только теперь на ней был не сарафан, а длинная сборчатая юбка, синяя, как майское небо.

Много еще песен спел Иван, разных, и грустных, и веселых. Сам, наверное, пуще хозяев доволен был – впервые после провала в это дикое время почувствовал наконец себя хорошо. Вот так бы и не заканчивал вовсе, пел бы и пел, покуда не порвутся струны. Для себя, для наместника с воеводой, для татар или кто они там есть… ну и, конечно, для той, зеленоглазой… Вот уж, поистине – у беды глаза зеленые.

По знаку расчувствовавшегося наместника слуга-челядин поднес Раничеву кубок с вином. Иван с достоинством поклонился, выпил за здоровье хозяина и гостей. Уселся на лавку с гуслями, грянул, подыгрывая веселому наигрышу гудка. А ведь что-то знакомое наяривал Ефим, разухабистое такое, задорное:

 
Ой, ты, Парушка, Параня,
Ты за что любишь Ивана?
 

Ну да, где-то Раничев это уже слышал. Ну конечно же – «Ариэль». Иван подпел:

 
Я за то люблю Ивана,
Что головушка кудрява!
 

Интересно, а откуда Ефим знает «Ариэль»?

Иван едва не сбился с ритма – ну как же ему не знать, коль песня-то – народная, бог весть когда сложенная!

 
Ой, как Ваня-то по горенке похаживает
Да сапог и об сапог и поколачивает!
 

Раничев бросил быстрый взгляд на дверь – ага, так и есть, подслушивает девчонка-то! И как смотрит…

Он явственно ощутил вдруг какую-то необычную тоску в груди, словно бы защемило что-то, и ощущение это не проходило, наоборот, все ширилось, нарастало… Ощущение мимолетного видения и вместе с тем – щемящей утраты, как будто пропустил что-то в жизни, недолюбил, недоиграл, недопел.

Наместник наградил скоморохов щедро – еда, питье, плюс две серебряные татарские монеты – денги, полновесные, с изображением звезд, чеканенные в Сарае-берке. Утерев слезы – уж потешили, – предложил даже:

– Заночуете здесь?

– Благодарствуем, батюшка. Мы в корчму пойдем.

И вправду? Деньги есть, да и чего теперь бояться? Неужто боярина Колбяту Собакина и сынка его, красавчика Аксена?

На улице уже стемнело, в маковках церквей, в слюдяных и стеклянных оконцах, в реке плавился, синел, теплый июньский вечер, колокольный звон плыл в небе над городом, медленно поднимаясь ввысь, к звездам. На улицах было многолюдно – народ шел к вечерне.

– Не худо бы и нам, – выходя из ворот, заметил Ефим, придерживая подаренный наместником гудок. Раничев кивнул, обернулся на Салима, необычно скромного, съежившегося, притихшего.

– Ты чего куксишься? Али заработали мало?

– Да нет. – Отрок качнул головой, отбросил упавшие на глаза волосы, чуть улыбнулся и, отвернувшись, прошептал про себя: – Никогда не думал, что буду когда-нибудь играть для самого хана.

– Для кого?

– Да так… – Салим снова замкнулся. – Мы, кажется, хотели в церковь идти?

– Ой ты, ититна мать! – Раничев вдруг хлопнул себя по лбу. – Гусли-то дареные забыл! Хорош скоморох.

– Ну инда недалеко отошли, – кивнув на еще не запертые ворота усадьбы, утешил Ефим. – Беги, поспеешь! Мы тебя там подождем, у церкви.

Иван поспешно кинулся обратно в усадьбу.

– Чего тебе, скоморох? – возникла на его пути грузная фигура наместника.

– Да вот гусли забыл.

Наместник усмехнулся:

– Ну иди, забирай.

И тут же, отвернувшись, забыл про Раничева, как забывают, не замечая, даже самого преданного слугу. Да и ни к чему высшим помнить о низших. Иван взбежал на крыльцо, нырнул в сени, в горницу – вот они, гусли, где лежали, там и лежат – на лавке. Схватив гусли, Иван попрощался с доедавшими остатки пира челядинами, выскочил на крыльцо…

– Хороши были песни, – вдруг услыхал он через приоткрытые ставни. Кто-то говорил по-русски с забавным акцентом, чуть смягчая согласные, так что получалось – «быльи», «пьесни». Тут же заговорили на незнакомом языке, скорее всего – на татарском, или уж лучше назвать его тюркским. Глухим голосом произнесли отрывистую фразу.

– Ты потешиль нас, боярин Евсей Ольбекович, и за то хан благодарьит тебя и спрашивает, готовы ли кони и люди?

Хан? – удивился Раничев. А, это, наверное, тот, важный, с бородкой.

– Скажи хану, что все готово давно и соблюдено в тайности.

– Это самое гльявное!

– Я знаю, Тайгай.

– Мой хан говорьит, что у ньего осталось два верных друга – князь Олег Иванович и ты, боярин Евсей.

– Рад за хана. Но – пора поспешать. Не забывайте об убийстве гонца.

– А скоморохи? Не выдадут?

– Вряд ли они узнали хана.

– Все равно лучше их…

Голоса умолкли, послышались звуки удаляющихся шагов, хлопнула дверь.

Тайгай? Хан… И Салим ведь говорил себе под нос о каком-то хане. Впрочем, черт с ними со всеми. Надобно, пока не поздно, воспользоваться благоприятной ситуацией и попытаться упрочить свое положение, а упрочив, выяснить о человеке со шрамом.

Он успел в церковь как раз к началу вечерни. Священник в золотистой ризе, листая тропарь, быстро чел молитвы, сурово смотрели с икон истощенные лики святых, пахло ладаном и людским потом. Раничев осмотрелся: своих он увидал у противоположной стены, как раз напротив иконы Николая Угодника, Салим мелко крестился, а Ефим с Оглоблей держали в руках тонкие горящие свечи. Иван хотел было им помахать, да не решился – церковь все-таки, не какой-нибудь ипподром. Попытался протиснуться – куда там, храм был небольшим, а народу набилось – что сельдей в бочке. Так ведь Ефим говорил, что какой-то праздник сегодня, какого-то святого славят, то ли Кирилла, то ли Федора Стратилата, Раничев не очень-то в таких вещах разбирался, хотя считался крещеным и крестик на шее носил. Собравшись с силами – эх, если б не плечо! – Иван пролез между двумя толстыми, закутанными в платки бабами и случайно наступил на ногу стоявшей меж ними женщине. Та обернулась – два изумруда ожгли Раничева из-под платка! Да ведь это… Та самая… У беды глаза зеленые…

– Простите, девушка, – прошептал Иван, не в силах отвести от этих глаз взгляда.

Та вдруг неожиданно улыбнулась:

– А, скоморох… Ты хорошо пел сегодня.

Забыв, где находится, Раничев хотел было поцеловать даме ручку и сказать ей, что хорошо поет не только сегодня, и не только поет хорошо, но и… Однако заметил, что красавица на него уже давно не смотрит. Зато неодобрительно смотрят те самые толстые бабы – видно, опекунши либо служанки. Иван поспешно отошел в сторону, насколько смог продвинуться, стал у самой стеночки, не отводя взгляда от молящейся девушки. Чем-то зацепила она его, что ли…

А ту, похоже, не очень-то интересовали молитвы. Бедная, уж так вся извертелась, завытягивала шею, словно бы искала кого-то… Ага, замерла. Похоже, нашла. Кивнула. Интересно – кому? Иван вдруг ощутил даже что-то похожее на ревность – с чего бы, кажется?

По окончании службы медленно пошел за прекрасной незнакомкой, а та, оставив своих толстых спутниц у паперти, свернула налево, к липам… где уже давно дожидался ее красивый молодой человек. Светлый, кудрявый, с тонким чертами лица и голубыми сияющими глазами, в кафтане алого бархата. Раничев вздрогнул. Аксен Собакин! Собственной персоной. И чего он тут делает – в церковь приехал? Так вроде поздновато уже? Или… Ну конечно, свидание у него здесь вот с этой зеленоглазой боярышней. Все правильно, Аксен красив и знатен, хотя и, кажется, подл. А он, Раничев Иван Петрович, кто? Да никто! Директор музея, блин. Может, так здесь всем и представляться? Что ж, не его полета девушка, грустить нечего, как говорится, совет им да любовь… И все же, и все же… Иван чувствовал себя так, как в далеком детстве, когда оставил на пляже любимую игрушку – пластиковый краснозвездный самолетик; вспомнив, вырвался на полпути из материнской руки, прибежал, тяжело дыша… ну вот он, вот здесь же лежал, вот под этим кустиком, у такого приметного камня. Вот и кустик, и камень – а самолетика нет, сперли, гады! Подобное же чувство Раничев испытывал и сейчас, когда глядел из-за толстого ствола липы на эту красивую пару. Глядел? Подглядывал – так вернее получится. И все ждал, что вот-вот они поцелуются, писаный красавчик Аксен Собакин и эта прекрасная незнакомка с зелеными, как изумруды, глазами. Чувствовал себя препогано – и в самом-то деле, он, взрослый мужик, прячется, словно тать, за деревьями и, завидуя, ловит каждый жест зеленоглазки, каждое ее слово, даже тихим-тихим шепотом. Никогда еще раньше не ощущал себя Иван таким идиотом, даже когда первый раз женился.

– Любый мой, я так тебя ждала, так ждала…

А похоже, «любый» не очень-то слушал воркование своей зазнобы. Все осматривался, словно волк. Раничев хотел было уйти, да не ушел, словно что-то держало.

– Ну хватит, ласточка, – резким шепотом перебил Аксен девушку. – Говорят, гости у вас сегодня были.

– Да были… И скоморохи были, уж как пели, как пели…

– Что за гости?

– Да татары вроде, я и не расспрашивала особо.

– Какие из себя?

– Да что ты все про них, Аксен! Можно подумать, ты мне не рад.

– Рад, рад, родная, и жить без тебя не могу. – Аксен сплюнул. – Просто так спрашиваю, думаю, может, знакомые?

– Да откуда тебе их знать, в усадьбе-то батюшкиной сидючи? – Девушка тихонько засмеялась, привалившись головой на плечо Аксена. Тот отстранился, настойчиво повторив вопрос о гостях. Уступив его натиску, боярышня бегло описала, что помнила. Аксен слушал внимательно, время от времени задавая вопросы, и наконец прошептал:

– Он! Так, говоришь, ханом его называли?

– Да я так, мельком слышала. Кажись, так… Ой, Аксене, а ты скоро сватов зашлешь?

– Скоро. Ну все, пора мне. Да и тебя вон заждались.

Они расстались, на прощание поцеловав друг друга в губы, как и положено влюбленным. Влюбленным? На взгляд Раничева, боярский сын Аксен Собакин не очень-то напоминал влюбленного. Слишком собран. Отрывист, настойчив, решителен. Не бывают такими влюбленные, особенно при встрече с любимой. Не бывают. Однако интересные гости были у наместника. И еще интересней та фраза, о том, что скоморохов хорошо бы…

– Где ночевать собираетесь, парни? – Иван нагнал своих. Услыхав, что в самой лучшей корчме – а где ж еще-то? – заколдобился.

– Убираться нам из города надо, – тихо сказал он. – И – чем быстрее, тем лучше. Мне кажется, мы уже и так слишком много знаем.

Ефим возразил сразу. Куда, мол, уходить, когда тут открываются такие перспективы? Его поддержал и Оглобля, даже замахал руками – видно, понравились харчи у наместника.

– Не спорьте, – хмуро заметил вдруг Салим Стриж. – Иван дело говорит. Бежать надо, и как можно быстрее.

– Но почему, зачем же?

– А затем, что мы видали гостей наместника Евсея, – пояснил отрок. – И кое-кто захочет узнать о них.

– Но…

– О том же скоро догадается и тугодум боярин.

– Уже догадался, – со вздохом поведал Раничев, вкратце передав содержание подслушанной беседы.

– Ну тогда бежим, – согласно кивнул Оглобля.

Салим усмехнулся:

– Не думайте, что нас так просто выпустят из города.

– И что же делать?

– Есть одна задумка, – хитро прищурился отрок и посмотрел в небо.

Целый день бегавшие по небу маленькие сизые облачка быстро собирались в огромную темную тучу. Дело шло к грозе, наступила уже та самая тишина, когда…

Глава 10
Южная окраина Рязанского княжества. Июнь—июль 1395 г
Из огня да в полымя!

Ты зачем зашумела, трава?

Напугала тебя тетива?

Алексей Толстой

«Трава»

…все живое застыло в страхе в ожидании грома, не шелохнулась ни одна травинка, ни один листик не дернулся на деревьях. Все застыло в ожидании. А туча быстро разбухала, наливаясь свинцовой тяжестью, становилась все больше, словно исполинский комар, насыщающийся кровью, миг – и она уже заняла все небо. Вот-вот, и…

– Ох, успеть бы до дождика. – Ефим Гудок опасливо покосился на небо, перевел взгляд на товарищей – Ивана, Салима, Оглоблю. Ничего больше не сказал – те и так шли быстро, понимая, что только в этом, ну или почти только в этом, залог их победы, сами уже поторапливали Ефима – и не только из-за грозы. Ведь начальник воротной стражи Онцифер Брюхо был именно его знакомым. И как раз завтра истекал срок отдачи ему долга. Скоморохи торопились – теперь было чем отдавать. И была реальная возможность уйти. Пока была…

Свернув от строящейся башни налево, они нырнули в узкую улочку, с обеих сторон заросшую яблонями и вишней. Кое-где деревья прикрывал плетень, иногда и того не было – яблони с уже наливавшимися завязями росли прямо так, безо всякой ограды, лишь в глубине небольших садиков виднелись соломенные крыши хижин. Перед одним из плетней – повыше и посолидней других – Ефим остановился. Осмотрелся, приложив руку к губам, потребовал деньги. Пересчитал вслух:

– Одна, две… А третья?

– Так мы вроде только две должны?

– Ой, не будь дитем, Иване!

Спрятав монеты подальше, скоморох, вскочив на подставленную Оглоблей спину, ловко перебрался через плетень. В избе, за деревьями, теплилась в оконце свеча. Видно, еще не спали.

Оставшиеся у плетня присели на корточки и приготовились ждать. Мероприятие весьма тоскливое – Раничев привалился спиной к плетню и закрыл глаза. В саду забрехал пес, и лай его беспорядочно подхватили все собаки округи, что было не очень-то на руку скоморохам.

– Вот, блин, Фима, – недовольно забурчал Раничев. – Ну не мог без шума пройти.

В этот момент за его спиной сухо треснула ветка. Все вздрогнули. Салим вытащил из-за пазухи узкий кинжал, посетовав на то, что воевода так и не вернул самострел.

– Хорошая вещь была, – сожалея, прошептал он. – Надежная.

– Ничего, обойдемся и без самострела! – Раничев быстро вскочил на ноги и затаился напротив того места, где слышался треск. – Онфим! – тихо позвал он. – Как покажется кто, бей кулаком по башке!

– Может, кинжалом лучше?

– Не надо кинжалом, – так же тихо возразили из-за плетня. – То я, Ефим.

– Чего, нет дома?

– Не про то я. – Голова скомороха показалась над плетнем. – Предупредить забыл, ежели увидите гонцов – что хотите делайте, но задержите, пока я не выйду. А лучше, конечно…

– Понятно, – усмехнулся Салим. – Не малые дети, сделаем. – Он провел пальцем по лезвию кинжала и хищно улыбнулся.

Ефим снова исчез в саду за плетнем, а Раничев искоса посмотрел на темный силуэт отрока. Сплюнул – «не малые дети». Да уж такой зарежет, недорого возьмет, несмотря на юный возраст. Сколько ему сейчас? Лет тринадцать? Пятнадцать? Или – чуть больше? Взрослели в этом мире рано. Это у нас до восемнадцати лет детьми считаются с полной родительской за них ответственностью, здесь не так, совсем не так, лет с двенадцати уже взрослый и отвечает за себя сам перед родом, перед семьей своей, перед обществом. Вот и Салим… Ох, потрясти б его хорошенько, чувствовалось – много чего знает парень такого, что и ему, Раничеву, знать бы не помешало. Умен отрок, хитер, словно лис, увертлив, поди потряси такого.

Салим вдруг подобрался ближе, задышал в шею, шепнул:

– Как думаешь – будет гонец?

– Обязательно, – ответил Иван и на свои мысли. – Если не дурак наместник – обязательно предупредит всю воротную стражу. А он не дурак, по всему видно. Узнал уже, наверное, что нет нас ни в одной корчме.

Отрок неожиданно хохотнул:

– Игнатку еще раз протрясут, ну там, у реки, в хижине.

– И поделом, – шепотом поддержал его обычно неразговорчивый Онфим Оглобля. – Будет знать, как от нас долю утаивать.

Раничев не удержался от ехидного вопроса:

– Разбоем, поди, промышляли?

– А ты как мыслишь, Иване? – со вздохом отозвался Салим. – Не очень-то хлебно скомороху без ватаги. А двое – это ватага разве? – Он немного помолчал. – Грабили – да. Но никого не убили. И в церкви с Онфимом постоянно грехи замаливали.

– Молодцы, – язвительно протянул Иван и замолк. Показалось? Или в самом деле послышался где-то неподалеку стук копыт?

Все трое затаились. Раничев чувствовал затылком горячее дыхание Салима и, пытаясь совладать с внутренней дрожью, пристально вглядывался в предгрозовую тьму. Кое-что еще можно было разглядеть – деревья, заборы, избы – а вот из-за поворота и черные силуэты всадников показались. Иван сглотнул внезапно набежавшую слюну. Нет, страха не было. Было другое – он чувствовал, что, может быть, придется убить. Сможет ли? Одно дело – в открытом бою, другое – вот так, из-за угла… Вся сущность его, сущность цивилизованного человека, как могла противилась этому, но, с другой стороны, Иван хорошо понимал – другого выхода может просто не быть. Он не хотел быть убитым сам. Такой вот был невеселый выбор.

– Один, два… Четыре, – шепотом считал всадников Салим. – Четверо. А наместник-то оказался хитрей, чем мы думали! Что делать будем? Предупредим Ефима и уходим?

– Нет. – Раничев мотнул головой. – Лучше отвлечь их. Салим, беги заборами на соседнюю улицу и ори благим матом. Голос у тебя подходящий, тонкий.

Понятливо кивнув, отрок бросился к подзаборным кустам. Пробирался бесшумно, ловко – кусты даже не шевельнулись – сказывался криминальный опыт.

– Ты, Онфиме, на подстраховке. Не понял? Ну вмешаешься в случае чего, когда я крикну. Тогда уж не теряйся – бей, круши всех, хуже не станет.

– Сделаю, – довольно кивнул Оглобля. Чувствовалось, что поставленная задача ему нравится.

А всадники между тем приближались. Выдохнув, Раничев разорвал по вороту рубаху, зачерпнув с дороги пыль, размазал по лицу, приготовился.

На соседней улице раздался резкий истошный крик:

– Помогите! Помогите! Насильничают… А-а-а… – Салим кричал так самозабвенно, так жалостливо-яростно, что Иван, если б не знал, и сам бы поторопился на помощь какой-то несчастной женщине.

Всадники придержали коней. Видимо, прислушивались.

– Пора, – решил Раничев и, выскочив из кустов, с воплями понесся прямо на них, пошатываясь, словно пьяный.

– Поможите! – Он упал на колени прямо в дорожную пыль, протянул руки к воинам, возопил, пугая коней: – Там… Там… Человеки!

– Да что ты заладил – там, там. Говори дело! – перебил его один из всадников, старший.

– Дочку мою, красавицу, лиходеи чести лишают!

– От, гады! Поскачем, Ерофей Потапыч?

– Свое дело у нас.

– Я не одну денгу за помощь пожалую. – Раничев приложил руки к сердцу. – Только поможите. Хоть спугните их, поганых; как вас услышат, знамо дело, разбегутся. – Иван протянул старшему серебряный татарский дирхем.

Монета исчезла в широкой ладони воина – словно и не было.

– Ин ладно, – смилостивился тот. – Успеем еще к Онциферу, тут делов-то… Поскакали, робяты! Хорошее дело спроворим!

– Спроворим, Ерофей Потапыч. Веди, человече, показывай.

– Там они, там… – Иван махнул рукой в сторону воплей. Молодец, Салим, старался, верещал без остановки, откуда и сил хватало? – Вы уж поезжайте, а я за вами.

Не слушая больше его, воины завернули коней. Понеслись, и так прытко… Как бы Салим не попался!

Раничев сложил руки рупором, заорал, громко, насколько мог, предупреждая отрока. Тот замолк ненадолго и тут же откликнулся таким же неопределенным воплем. Видимо, понял. Ну ясно – понял, не дурак же.

Сзади послышались шаги – подбежали Онфим с Ефимом Гудком. Раничев обрадовался:

– Ну как, Ефиме?

– Все путем, – мотнул головой тот. – Во грамотка! – Он вытащил из-за пазухи кусок пергамента или плотной бумаги. – Теперя пройдем.

– Тогда быстрее, нам Салима еще прихватить. – Раничев огляделся. – Из города до утра надобно выбраться. – Он перевел взгляд на небо. – Эх, грозы бы, Господи!

И Бог словно услышал его мольбы. Осветив всю округу, вспыхнула молния, чуть погодя ударил гром – яростный, злой, громкий, словно бы под самым ухом выстрели из пушки. Где-то впереди заржали от страха кони.

– Сейчас ливанет, – радостно поежился Иван. – Не до нас им будет.

Они побежали вперед, в любую секунду готовые метнуться к заборам, в кусты, увидев впереди возвращающихся всадников. Ага – вот и они. Уже посыпались с неба первые капли – холодные, крупные, как барабанная дробь. Скоморохи нырнули в кусты. Мимо них, подгоняя коней и ругаясь, пронеслись незадачливые наместничьи воины.

Холодные капли быстро превратились в ливень. Он обрушился на землю под синие вспышки молний яростным водопадом, серебряным и тяжелым. Заблестели от влаги черные листья деревьев, зашумели сады, где-то совсем рядом тревожно завыл цепной пес. На улицах города не было ни души.

– Власть дождя, – подставляя дождю раскрасневшееся от напряжения нервов лицо, прошептал Раничев, пытаясь поймать губами тяжелые капли. – Однако где же Салим?

– Вон он. – Онфим Оглобля указал пальцем на терновый куст, да Раничев и сам уже заметил выбирающуюся оттуда фигурку, вымокшую, тонкую, ловкую.

– Ты в самодеятельности участвовал? – Улыбаясь, Иван приветствовал юношу. Хлопнул по плечу. – Молодец! Так орал – не дождь, так вся округа б сбежалась.

Не дожидаясь, когда чуть приутихнет дождь – некогда было дожидаться, – они быстро пошли к дальним воротам: именно там несли службу стражники, непосредственно подчинявшиеся по уши погрязшему в коррупции Онциферу Брюхо. В воротах все прошло удачно, если не считать еще одной монеты, пошедшей в пользу сребролюбивого стражника Юрыся – не очень-то тому хотелось отпирать ворота в этакий ливень.

– Путь чист! – улыбаясь, обернулся к Ивану Ефим. – Вырвались, братие! Ну теперь не поспим ночку. Эх, лошадей бы…

– Выбрались-то выбрались… – пробурчал тщательно подсчитавший все финансовые траты Раничев. – Тому три монеты, этому… Денег, считай, ни хрена не осталось. Короче, полковник Кудасов нищий!

– Кто-кто? – сквозь шум дождя переспросил Салим, услышал-таки, востроухий!

– Не вникай, – посоветовал ему Иван. – Под ноги смотри лучше.

– Да я смотрю…

Вокруг расстилалась непроглядная тьма; если б не периодические сполохи молний, вообще бы нельзя было разобрать, куда идти. Да и так, считай, наугад шагали, на ощупь. Знали: вот где лужи и грязь – дорога, где трава – там черт знает что, и овраги могут быть, и косогоры. Ориентировались по лужам, благо те были хорошо видны при каждой вспышке.

Остановились передохнуть за холмом, в лесочке, что рос по обеим сторонам дороги. Здесь было не так сыро – деревья, да и дождь хоть еще и не кончился, однако стал поливать значительно слабее, по крайней мере капли уже не терзали землю крупнокалиберными пулеметными очередями.

– Ну, други, куда путь держим? – обняв за плечи Ефима с Салимом, громко поинтересовался Раничев. Он чувствовал, что спутники его находятся на грани взрыва – нервное напряжение, усталость, наконец – проклятый дождь – делали свое дело. Иван тоже все это чувствовал, но привык, с байдарочных походов еще, поддерживать вымокших до нитки товарищей ядреной шуткой или даже каскадом шуток, если было чего выпить.

– Можно, конечно, и здесь заночевать, в травке, – балагурил он. – Хорошо там, не жарко, и от жажды смерть не грозит. Костерок сообразим, палатки… жаль, жбана нет, а то бы…

– Ты правильно спросил, – самым серьезным тоном перебил его Салим. – Из города мы выбрались, а дальше? День-два – и нас схватят.

Ефим, соглашаясь, кивнул и предложил затаиться в лесах.

– В лесах? – с усмешкой переспросил отрок. – Были б здесь леса, а то так, смех один. И что – всю жизнь мыслишь в лесу прожить? Скучновато, брат.

Браво! Раничев мысленно поаплодировал отроку. И в самом деле, в лесу-то сидючи, не очень-то скоро он узнает и о человеке со шрамом, и о пропавшем перстне.

– Давайте думать. – Иван перехватил инициативу в свои руки. – Ефима мы уже слышали, теперь ты, Салим, потом Онфиме и я.

– А почему – я первый? – совсем по-детски возмутился отрок. – Может, я хочу последним?

– Мало ли что ты хочешь, юноша, – хохотнул Иван. – А в приличном обществе по старшинству принято. Тебе сколько годков-то?

– Пятнадцатый пошел.

– Ну вот видишь. Да не стой ты как статуя. Предлагай!

Отрок умолк, подумал и предложил податься на север, в Переяславль, город столичный, важный, где и людей хватает, чтоб затеряться, и заработать можно.

– Ага, и жди в любое время, когда тебя там кто узнает, – вполне резонно возразил Ефим Гудок. – Не жизнь то, а прятки.

– А в лесу так не прятки?

– Ладно, ладно, не собачьтесь. – Раничев прервал начинавшийся спор. – Твое слово, Онфим.

Онфим задумчиво почесал шею. Никто и никогда – ни Салим теперь, ни раньше, в скоморошьей ватаге Семена, – с ним еще не советовался.

– Ну в Пронск, – наконец выдавил он и улыбнулся.

– Почему в Пронск? У тебя там мама?

– Сирота я. – Онфим вздохнул; видно, и у этого амбалистого сильного парня было способное страдать сердце. – В Пронске хорошо. Скоморохов любят.

– Хорошо, – подвел итоги Иван. – Итак, у нас пока три предложения – лес, Переяславль и Пронск. Возражения против Переяславля и леса я уже слышал, теперь – что против Пронска?

– Глушь это, не город, – покачал головой Салим. – Да и от Угрюмова слишком близко, знакомых можно встретить. Донесут воеводе, тот – наместнику. Можно б тогда и не бежать было. Твое слово, Иване?

Раничев задумался. Не очень-то хорошо он пока знал местные реалии. Да и историческую географию – тоже. Нет, ну кое-что помнил. Да и так соображалка работала.

– Вы как бы поступили на месте воеводы или наместника? – быстро спросил он.

– Погоню бы выслал, – тут же откликнулся Салим. – И они вышлют, тут и думать нечего. А мы-то, глупцы, спорим! Словят нас уже завтра, хоть в лесу, хоть на пронской дорожке.

– А где не словят? – осторожно спросил Иван. – Есть ли здесь такое место, чтоб воевода с наместником ни в жисть не догадались, что мы туда пойдем, чтоб и мысли у них такой не возникло даже?

Все молча уставились на него. Дождь почти совсем прекратился, повеяло ветерком, влажным и, что было не лишено приятности, теплым. Погромыхивая зарницами, туча быстро уходила куда-то на запад, в сторону Верховских княжеств и узкой полоски ордынских земель, тянувшихся до самой Калуги.

Первым прервал молчанку Салим.

– Чувствую, куда ты клонишь, – пряча взгляд, тихо произнес он. – За Дон, в Елец, в Орду?

– Да, уж там, на Изюмском шляхе, нас точно искать не будут, – поддержал отрока Ефим.

– На Изюмском шляхе? – с улыбкой переспросил Раничев. От этого названия повеяло на него вдруг чем-то знакомым, родным, словно бы получил привет с родины, такое чувство охватило его – чуть слезы на глазах не выступили.

– Изюмский шлях, – совладав с собой, тихо повторил он. – Так там же этот… крымский хан безобразничает?

– Про крымского хана не знаю, а дикие татары вполне рыскать могут, – усмехнулся Ефим и тут же всполошился: – Да какие дикие, там же бегут все давно от хромоногого Тимура.

– Бегут? – переспросил Раничев. – Кажется, видал я недавно двоих таких беженцев.

Салим, сверкнув глазами, посмотрел на небо вдруг с такой ненавистью, что если б Иван заметил его взгляд, он бы, наверное, сильно удивился и стал вести себя куда осторожней. Однако – темно был вокруг, и гроза удалялась в ордынские земли, и молнии уже не сверкали, не считая тех – неистовых, подозрительных и злобных, – что вспыхнули вдруг в потемневших глазах отрока.

– Ну так что там насчет Изюмского шляха? Идем?

– Идем, – быстро – подозрительно быстро – кивнул Салим. – Похоже, и в самом деле для нас теперь одна дорожка.

– А Хромец? Он же…

– Он еще далеко, – тут же перебил отрок. – А потом можно свернуть к Москве, туда ведь и подался Семен с ватажниками.

– Москва? Москва…

Иван задумался. Кто хоть там сейчас правит? Дмитрий Донской в восемьдесят девятом году умер. Значит – сын его, Василий. Василий Первый. И как там отнесутся к людям, пришедшим из ордынских земель? Ведь не друг хан Тохтамыш Василию, не друг. Но и Тимур для московитов – тоже зло препоганое. И этот – Тимур – гораздо хуже. Сильнее. Хотя, с другой стороны, Орда слабнет, что тоже для Москвы неплохо, дань-выход ведь, с Ивана Калиты начиная, они собирают. Финансовый центр, черт бы их… Ладно, там дальше видно будет, не хотелось бы от этих мест далеко уходить. Да и вряд ли в Москве отыщется тот, со шрамом.

Они как могли быстро обогнули город с востока, все равно провозились долго – концы-то были не близкие; когда вышли на дорогу к Ельцу, первые лучи солнца уже золотили крепостные башни Угрюмова.

– Отдохнуть бы, – скосив вытянутые к вискам глаза на Ивана, мечтательно произнес Салим. И в самом деле, все сильно вымотались за ночь – побег, дождь, бесконечные хождения, все это сейчас давало себя знать, глаза слипались – хоть вставляй спички. Да и идти днем, в опасной близости от города и разгневанного наместника, было бы, по меньшей мере, неосторожно. Хотя пока никто за ними и не гнался. Значит, верную дорогу выбрали.

– Верным путем идете, товарищи! – обернувшись, подбодрил Раничев несколько поотставших Ефима с Оглоблей. – Но, пожалуй, пора и поспать. Жаль только, покушать нечего.

– У кого нечего, а у кого и… – Догнав Салима с Иваном, Ефим гордо кивнул на свой заплечный мешок. – А где ваши-то?

Иван махнул рукой:

– Да потеряли, блин, в суматохе.

– Не, блинов не прихватил, – покачал головой Ефим. – Мясца только да хлеба краюшечку.

– Так что ж ты раньше молчал, а?

– А вы не спрашивали.

Перекусить – а заодно и хоть немного поспать – остановились в стороне от дороги, в лощине, густо заросшей густыми кустами дрока. Выбрали относительно свободное место, чуть расчистили от камней и упавших веток, уселись, устало вытянув ноги, зачавкали.

– Недаром говорят – хлеб всему голова, – умяв горбушку, довольно промолвил Ефим.

– Мясцо тоже неплохо, – неожиданно откликнулся Оглобля, и все почему-то засмеялись. – Вот только соли б еще.

– Что ж ты сам-то о соли не позаботился? – возмутился Гудок. – Слыхали? Соли ему…

Наскоро перекусив, полегли спать, тут же, в балке. Поначалу хотели выставить сторожу – караулить по очереди – да сразу же и раздумали. Дорога пуста. Кому тут быть-то? Разве что беженцам, так и тех было не видать.

Раничев устроился поудобнее – здесь, под ракитовым кустом вовсе не было сыро, да и солнышко уже припекало, так что постель получилась довольно комфортной, если не считать надоедливых комаров, впрочем, на них уже давно не обращали внимания. Заснули сразу – утомилися. Ивану привиделся дом, музей, Влада и почему-то – одноклассник Макс, владелец кафе «Явосьма». Макс ссорился с Раничевым из-за денег – серебряных ордынских дирхемов – громко кричал, ругался и упорно отказывался менять их на доллары, мотивируя тем, что дирхемы не настоящие, слишком уж легкие. С пеной у рта Иван доказывал ему, что монеты все-таки настоящие, а полегчали они – с полутора граммов до одного и четырех десятых – после денежной реформы Тохтамыша. Тогда же понизили вес серебряных денег и в Москве – если раньше денга московская весила ровно грамм и три денги свободно обменивалась на два дирхема, то после «облегчения» дирхемов такой обмен стал явно невыгоден – потому и в Москве тоже «облегчили» монету в целях сохранения старых пропорций обмена – две к трем. Макс тем не менее никаких объяснений не слушал и полез на Ивана с кулаками. Раничев, защищаясь, поднял руки… И проснулся, увидев прямо перед собой необычно бледное лицо Салима. Когда Иван резко открыл глаза, Салим вздрогнул и попятился, пряча за спиной правую руку. Раничев улыбнулся: