Текст книги "Шпага Софийского дома "

Автор книги: Андрей Посняков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Видно, живал ты и во фряжских землях, – молвил Никита. – Ишь как раскорячился-то... Олешка, неси ножны.

Ножны. Тоже черные, с серебром. Шпагу в ножны. Ножны к поясу. Вот так. Ну-ка, теперь суньтесь, шильники! Шпага в умелых руках – это вам не кистень.

Пришпорив коня, Олег Иваныч, поднимая пыль, поскакал вдоль по Щитной. Московская дорога... Федоровский ручей – интересно, если б моста не было, перескочил бы с маху? Боярская усадьба – видно, богатый боярин-то. Пробойная. Тоже кузни да оружейники. Ивановская. Большая шестиугольная башня, напротив – деревья – Соловецкий сад. Вот и Торг.

– Пироги, пироги с зайчатиной!

– Квас, квасок, налетай на глоток!

– Селедка, селедка любекская, во рту тает!

– Пироги, пироги! С грибами, с визигой, с икоркою!

– А вот кому сбитень! Попробуй сбитня, боярин, век такого не пивал!

Отмахиваясь от надоедливых разносчиков, Олег Иваныч проехал к Волховскому мосту. Шедшая по мосту навстречу толпа мужиков что-то сердито кричала. Требовала освободить каких-то плесковичей. Под мостом в седых водах горело солнце, ветер разносил холод, ные брызги, в небе сварливо кричали чайки.

Эх, хорошо! Свежо, прохладно. Однако солнце-то уже припекать начинает.

Вот и Детинец. Владычный двор.

Перекрестившись на купола Софьи, Олег Иваныч спрыгнул с лошади у Грановитой палаты. Сунул поводья стражнику, спросил про Феофилакта. Приехал уже игумен, поутру ранехонько, сейчас с владыкой беседует – плох владыка-то, немощен – "господина Олега", как приедет, обождать просили.

Что ж, обождать – так обождать. Поправив на поясе шпагу, Олег Иваныч вошел в сумрачную прохладу палаты.

Феофилакт появился внезапно, кивнул страже, чтоб вышли, уселся напротив Олега на лавку, посмотрел внимательно.

– Задание будет тебе, Иваныч, скорое!

Олег кивнул, скорое так скорое, он вообще в последнее время не волокитничал, не то что раньше, в Н-ском РОВД дознавателем. Да и там-то только потому, что дел выходило уж слишком много, никак не справиться, потому приходилось какие херить, а какие – продлевать раза по два.

– Видал ли, господине, что дивного, покуда сюда шел?

Хм... Дивного? Задумался Олег Иваныч. Да ничего вроде такого и не было, дивного. Ну, народишко только на мосту попался малость ушибленный – с утра уж митинговали за каких-то плесковичей.

– То верно, Иваныч, – покивал игумен, видно, попал Олег своим предположением в самую точку. – Месяц уж как, а то и поболе, худые мужики, шильники, речи ведут предерзкие супротив Ионы-владыки: ослобоните, мол, плесковичей, братиев наших, ино сами ослобоним!

– А что за плесковичи, отче Феофилакт?

– Будто не ведаешь? – игумен прищурился. – Впрочем, можешь и не ведать. По зиме еще, а то и ранее, кинули во Пскове наших купцов в поруб – якобы не купцы это, а соглядатаи. За сим начали плесковичи Иону-владыку ругать препогано, словно силу какую почуяли. Думаю, московитскую. Ох, не зря людишки московские во Псков зачастили, ох, не на радость Новгороду Великому, на горе! Вот владыко и приказал хватать плесковичей. И посейчас они в порубе владычном. Давно сидят, ироды. И вот смекай, Иваныч, сидели-сидели плесковичи в порубе, никому до них и дел никаких не было, а тут вдруг как припекло! Уж седмиц шесть ползут по Новгороду слухи поганые, да шильники Иону ругают всяко, да и не только Иону, а и весь Господин Великий Новгород. За плесковичей та заступа... Смекаешь?

Олег задумался. Шесть седмиц – это примерно с конца июня, ну, скажем, с июля. До этого, ежели Феофилакту верить, была тишь да гладь да Божья благодать, а ныне – вон что. Да и мужиков этих видал неоднократно Олег Иваныч, вот и сегодня на мосту встретил. Специально пока ими не интересовался, но приметил – рожи-то все время одни и те же. И числом немалым. По виду – весьма небогаты. А что значит бедному человеку не работать, а почти каждый день с утра глотки рвать? А значит это значительная финансовая подпитка у них имеется, иначе б на что жить тогда? И подпитка эта началась как раз с июля... ну, или с конца июня. Господи, так как раз и сам Олег Иваныч примерно в то время в Новгороде появился!

Выслушав Олега, игумен снова кивнул, со всеми предложениями согласился и, вручив мешочек с серебром – весьма кстати, – велел действовать немедля.

– Сегодня-завтра пошли людишек своих на Торг, пусть приметят кого надобно, – пояснил Феофилакт, вставая. – А то скоро выпускать придется, плесковичей-то, московитского князя Ивана люди за них просят. Ну, кто просит, мы знаем, а остальных ты приметь, Иваныч! Приметь! Я по обителям на лодьях отправляюсь, так ты, ежели что проведаешь, прямо владыке докладывай, Ионе, меня не дожидайся!

В задумчивости вышел Олег Иваныч после беседы с игуменом. Сел на коня поехал к себе, в усадьбу. Проезжая Параскеву Пятницу, приметил – вот этот, с косой бородой, точно туг недели две сшивается... и этот, с рваной ноздрей... и вон тот... Кто ж вас нанял, ребята? В общем-то, вопрос несложный, не вопрос даже, так, игрушки детские. Можно прямо сейчас отправить оглоедов, чтобы схватили, да поспрошать с пристрастием. А можно хитрее сделать проследить тайно, были для того агенты – пирожники, да квасники, да сбитенщики, да прочие кожемяки. Возле одного такого и остановился Олег Иваныч. Слез с коня, попил квасу, шепнул, чтоб шел к Никольскому. У Никольского собора огляделся, стал неприметно в кустиках. Тут и агент. Выслушал, кивнул, взял деньгу, довольно хмыкнул. Не за одно это задание плату получил, еще и за прежнее. Исчез... Олег Иваныч – снова на Торг – к пирожникам. Тоже отозвал, на этот раз – к Параскеве Пятнице. Потом еще пару раз, упарился – много агентов было, недаром Олег Иваныч хлебы Феофилактовы ел. Затем к помосту вечному подъехал, глянул невзначай...

– А вот кому квасу, квасу кому?

– Пироги, пироги! С мясом. С горохом, с белорыбицей.

– Сбитень, сбитень, пожалеешь – не выпьешь!

Ага, вот они, агенты, работают! Пирожник кособородого пирогами потчует, квасники вокруг Рваной Ноздри крутятся – все при деле. Нет, никуда не денутся шильники!

К вечеру явились. Не в усадьбу на Славной – больно надо Олегу Иванычу свою дислокацию рассекречивать – мало ли что. Для таких дел много укромных мест было. Вот хоть на Рогатице, у церкви Ипатия, иль у Федоровского ручья, иль на Лубянице, у башни...

Все полученные от агентов сведения Олег Иваныч, на память не надеясь, записывал на коре березовой, что по тем временам – вместо блокнота. Ночью зажег свечу, за стол уселся – разбирать да мыслить. Пафнутий яблоневого квасу принес, блинов – чтоб веселей сиделось. Поклонился, уходя, дверь прикрыл тихонько, видел – занят господин важной работой.

С березовых грамоток перенес Олег Иваныч информацию на бумагу – для удобства. Хоть и недешево стоила бумага – полденьги пачка, а уж всяко подешевле пергамена. Вспомнил, грамотки сжигая, – просил пару листов Гришаня, Ефросиньевы изыски, да "глумы", да "кощуны" богомерзкие переписывать... ох, доиграется парень, ох, доиграется. Но листы все ж надо ему занести – обещал ведь.

Итак, что получается?

Олег Иваныч пододвинул листы поближе.

Вот – Косая Борода. И куда же эта бородища многогрешная отправилась после, так сказать, трудового дня – сиречь: криков, стенаний и ругани у вечевой башни? А направилась борода прямиком – ну никакой конспирации – в питейное заведение некоего господина Явдохи, что на улице Буяна, рядом с башней. Не так и далеко от Ярославова дворища, поленились шильники глубже конспирироваться. Встречался с высоким чернобородым мужиком в червленом зипуне да в рубахе выбеленной, по вороту красными петухами вышитой... он бы еще табличку на себя повесил: "Организатор и вдохновитель тайных сборищ"! Под рубахой у чернобородого – кольчуга. О чем разговаривали, агент (квасник) не слышал (хотя кольчугу под рубахой приметил!). От Явдохи Косая Бородища поперлась на самую окраину, аж на Загородскую, где и скрылась в каком-то притоне. Конкретный адрес притона прилагался – "у кончища улыцы, промеж башен, видна церква Бориса и Глеба". Олег Иваныч подивился – совсем обнаглели содержатели притонов – у самых церквей вертепы свои устраивают, ни Бога не боятся, ни власти новгородской, поганцы злоковарные!

Рваная Ноздря... Опять к Явдохе! Да, неизвестные "доброхоты" разнообразием явок не отличались. Что ж, им же хуже. Опять чернобородый мужик... Интересно, хоть кто-нибудь догадался за ним проследить? А ведь догадались! Агент тот значился у Олега Иваныча под номером тринадцать. Олексаха-сбитенщик. Молодец Олексаха – достоин награды. Еще и донесение толковое самолично составил – видно, время было, либо... либо хочет сделать карьеру. Желание вполне понятное – не все же сбитнем торговать, а потому заслуживает всяческого поощрения. Чего в грамоте-то? Ну и накарякал – не разобрать, может, еще один светильник зажечь? Вот, так лучше...

"Муж сы бороды черней с Явдохина двора на вымол идяшеть на струги купецкие струг тот от моста третий". От моста третий!

Ну, Олексаха, быть тебе старшим опером!

Завтра же послать оглоедов. Или нет, нельзя самому-то. Получится вроде как незаконный арест. Что там говорил Феофилакт-игумен, прямо Ионе докладывать? Вот завтра и доложим, по утречку. Никуда не денутся шильники к тайности-то не особо привыкли, видно, не очень раньше за ними следили вот и обнаглели.

С утра доложившись владыке – Иона, казалось, доживает последние дни, настолько он был высохшим и желтым, а ведь не так стар еще, – Олег Иваныч зашел в келью Гришани, отдать обещанную бумагу. Сам Иона покровительствовал отроку – покойный отец мальчика, как недавно узнал Олег от Пафнутия, приходился архиепископу каким-то родственником: то ли троюродным братом, то ли двоюродным племянником. Потому и была у Гришани своя келья, потому и не придирались к нему, – а ведь послушать рассуждения Гришины – так чистый стригольник! "И святые отцы-игумены мзду берут, и монахи – пианицы", это уже не говоря о всяких глумах да кощунах, типа непристойных анекдотов о звере Китоврасе. Известно, кому подражает – Ефросину, монаху белозерскому, ученостью славному. Однако монастырь Ефросинов – у черта на куличках, на Белоозере, там что хочешь пиши – далеко больно имать. А Гришаня-то, чай, ближе. Хорошо, новгородское правление известной терпимостью славится, да и Иона заступится, ежели что...

Гришанина келья оказалась пустой, отрок отсутствовал – носили где-то собаки, иначе не скажешь. На столе, как всегда, в беспорядке навалены книги, разбросаны берестяные грамотки, писала, листы. Олег взял один:

"Учение о круглости земной". Ну вот, так и знал! Неосторожен отрок – от такого-то учения за версту кострищем разит!

– Здравствуй многая лета, Олег Иваныч, гость дорогой! – вбежал в келью Гришаня, рад был Олегу видно.

– И ты здрав будь, – кивнул "дорогой гость". – Все глумы да кощуны выписываешь?

– Ну, ты как Иона заговорил, иль Феофилакт-игумен... – рассмеялся отрок. – Не сердись, кваску вот выпей... Или хочешь медку стоялого?

– Откуда у тебя медок стоялый, пианица? – удивился Олег Иваныч. Впрочем, плесни чарочку!

– То не у меня, – наливая гостю из большой баклаги, смущенно пояснил Гришаня, – то от встречи с ливонским рыцарем Куно осталось – ты его знаешь ездили мы с ним на встречу – я толмачил. Ну, и осталось – прихватил, чего добру зазря пропадать? Сам не пью, так вот тебя угощу. Вкусно?

– Ядрено!

Олег Иваныч вытер бороду рукавом, крякнул. Не спрашивая Гришаню, налил себе еще.

– Пимен-ключник про тебя пытал намедни, – обернувшись на дверь, тихо сказал отрок. – Нехорошо пытал, корявисто: все вызнать хотел: кто ты таков, да откуда взялся, да что на Паше-реке делал...

– Хм... Пытал, говоришь? А ты что?

– А я что? Все как есть обсказал – что человек ты непростой, роду не мужицкого, землица у тебя была на Обонежье, да, почитай, всю пожгли ушкуйники – вот и пришлось тебе в Новгород идти, счастья искать на старости лет. Про ушкуйника Олексу еще Пимен выпытывал, не знаешь ли ты, мол, чего я сказал, что не знаешь... Ведь так?

Олег кивнул. Очень не понравился ему пристальный интерес ключника к его персоне. Да и сам Пимен – владычный ключник – не вызывал особого доверия: черен был да носом горбат – на грека больше походил, не на русского. Хотя, слышал Олег и это, службу его у Феофилакта одобрял – как, интересно, прознал про то? – и сильно не любил московитов, может, от большой любви к Новгороду, а может, и по личным каким причинам.

– Все правильно сказал ты, Гришаня, – еще раз кивнул Олег Иваныч. – А ежели еще Пимен, иль еще кто, про меня расспрашивать будет – шепни!

Пимен вызвал его дня через два. Вечером вызвал, поздненько – уж и небо вызвездилось – ночи темнее стали. Прислал лодку с гребцами. Встретил ласково, сбитнем угощал, улыбался, про жизнь расспрашивал. Хорошо беседу вел, настойчиво – "легендированный допрос" называется.

Олег Иваныч – хоть и профессионалом был – чувствовал себя неловко, особенно когда дело касалось его "прежней" жизни. Путался в названиях деревень, в новгородских землях, даже – в церковных праздниках. Ничего толкового не мог рассказать и об ушкуйнике Олексе, не знал просто. Знал только, что очень интересовались Олексой Тимоха Рысь да козлобородый Митря. Вернее, не столько Олексой интересовались, сколько сокровищами его, неизвестно куда пропавшими. Господи! А не эта ли тема так интересует святого старца? Ишь, как подобрался весь, когда речь зашла о шильниках. Выслушав, отпрянул недовольно, посмотрел недоверчиво. Олег Иваныч хорошо понимал его сам бы такому подозреваемому, который в "трех соснах" путается, ни в жисть не поверил. По "сто двадцать второй" тормознул бы для острастки, в ИВС бросил, оперов знакомых бы попросил человечка своего подсадить, послушать. Глядишь, что и выплыло бы. Так бы просто не отпустил.

– Что ж, мил человек, – притворно вздохнул Пимен, – иди покуда. Как вспомнишь чего – скажешь.

Хм... Интересно, как это – "иди"? Что, Пимен глупее паровоза? Ан нет! Схватили тут же, едва вышел за порог палаты. Профессионально схватили, грамотно. Двое – за руки, третий – шпагу рванул, аж пояс затрещал, четвертый с пятым подстраховывали, мало ли что, вдруг задержанный сопротивление окажет представителям власти?

Олег усмехнулся. Ага, как же! Один против пятерых – это надо полным идиотом быть или Шварценеггером, впрочем, различий тут мало.

Лучше спокойно подумать, как из этой передряги выпутаться. Все-таки он теперь при должности. Правда, на частной службе, но ведь Феофилакт-игумен не так уж и мало в Новгороде значит. Значит, и "житий человек" Олег Иваныч в Новгороде не последний и расправиться с ним втихую будет затруднительно даже для Пимена. Тем более что незаконно все это, да и смысла в расправе для ключника нет никакого, потому – вряд ли он будет обострять обстановку. Пимен совсем не производил впечатления глупого или неуравновешенного человека. А законы новгородские нарушил ключник – по законам тем никто не мог быть арестован без суда, а подлежащий суду обязательно через приставов судебных извещение об том получал, и ежели к суду не являлся, то посылалось другое извещенье, а затем и третье – уж потом только приволочь могли – и то осторожненько, чтоб не помять никак по пути – пытки-то обычно не применялись.

Вышли на улицу – вызвездило – впрочем, на востоке уже алеет, и небо заметно посветлело, вот-вот – и пропадут звезды, останется только месяц светлый, полупрозрачный, серебряный. Вокруг тишина, слышно лишь, как перекликаются стражники на башнях. Воздух свеж – дыши, не надышишься, с Волхова туманная дымка стелется.

Сначала прошли в кузню – уже и огонь развели, когда только успели, шильники? Кузнец – угрюмого вида детина ловко сковал руки Олега тяжелыми, крепкими даже на вид, цепями. Хорошенькое дело... Так и шли дальше – под унылое звяканье. Вот он какой, пресловутый звон кандальный!

А вот и поруб. Местный аналог изолятора временного содержания. Дверь из кованого железа, полуподвал, довольно просторный, но душно, потому как народу – под завязку. На земляном полу сено. Хорошо, хоть не очень сыро.

Улегшись в углу, меж двумя мужиками в поношенных зипунишках, Олег Иваныч поворочался немного, пытался придумать что-нибудь, выстроить, так сказать, план действий. Хорошо бы знать, чего Пимену надо. Сокровища ушкуйника Олексы? Так про них ни черта не знал Олег Иваныч, да и вообще – из всех сокровищ в том краю только монеты серебряные видал... и те, судя по всему, – фальшивые. А не в них ли дело? Что б придумать-то?

Ворочался, ворочался Олег Иваныч – да и уснул, так ничего и не придумав. Спать уж очень хотелось. А когда проснулся...

Когда Олег Иваныч проснулся, судя по галдению вокруг, был уже день. Соседи по узилищу занимались кто чем. Кто разговаривал, кто азартно играл в неведомо как пронесенные кости, кто валялся на соломе, устремив обиженный взгляд в потолок. В противоположном углу, у двери, кто-то громко жаловался на жизнь... А рядом с Олегом... Рядом с ним, на соломе, сидели его старые знакомцы – купец Иван Костромич и профессиональный воин Силантий Ржа. Вот те раз! Эти-то как здесь?

Олег Иваныч продрал глаза, приподнялся.

– Матерь Божья? Неужто ты, Иваныч?! Жив-невредим! Глянь-ко, Силантий, и кафтан на ем новый!

Олег тоже был рад встретить Ивана с Силантием. Обнялись, звеня цепями, поколотили друг друга по плечам, уселись, заговорили. Вообще-то, тут не принято было слишком интересоваться – кто здесь и за что. Тем не менее Олеговы знакомцы наперебой принялись жаловаться на полнейший произвол новгородских властей.

– Ни за что, ни про что взяли, закон нарушив изветно! – размахивая руками, кричал Иван Костромич. Ему поддакивая, кивал черной окладистой бородой Силантий:

– Вчера поутру, не успели со струга выйти...

Во всех бедах Иван обвинял конкурентов – купцов из Вологды, которым грозил заступою московского князя. Тем же грозилось и новгородцам.

– Вот и плесковичей они зря обидели, – гулко произнес Силантий, когда речь зашла о Новгороде, Иван Костромич бросил на него быстрый взгляд, словно приказал что-то – Олег Иваныч заметил, – и Силантий тут же послушно умолк, предоставив вести беседу напарнику.

Впрочем, говорил-то больше Олег Иваныч. Рассказывал. И о разбойном струге, и о буре, о том, как спаслись с ливонцем только молитвою да милостью Божьей. Иван с Силантием слушали, кивали сочувственно. Потом, когда не о чем стало говорить, улеглись рядком на соломе. Иван уставился в потолок, Силантий захрапел, а Олег Иваныч сунул в рот соломинку – думал.

Он и раньше подозревал, что не простые это люди – купец Иван Костромич да его подручный Силантий. А уж соединив последние события – догадался, кто они такие. "Взяли прямо со струга"... Струг наверняка – третий от моста. Питейное заведение Явдохи на Загородской. Чернобородый мужик, финансирующий пиар-кампанию по освобождению захваченных по указке Ионы псковичей. Силантий. Стопудово – Силантий! Потому и работал топорно – как воин, а не профессиональный шпион, типа Ивана Костромича. Вот и не укрылся от недреманного ока Олексахи – агента Олегова. Да Олексаха такой агент, что любо-дорого: пронырлив, увертлив, ловок. Поди скройся от такого, да еще в его родном городе! И Олег бы навряд ли скрылся, куда уж Силантию.

Выходит, если бы не бурная деятельность Олега не сидели бы здесь ни Иван, ни Силантий. Выходит Олег Иваныч виноват в этом? Выходит – так. Однако ведь и Иван с Силантием – далеко не агнцы Божьи и не за честным торговым промыслом понесло их в Новгород. Знали, на что шли. И Олег Иваныч всего лишь честно выполнял свой долг перед Новгородской республикой. Или – перед Феофилактом? Ну, нет, в данном случае – как раз перед республикой, которую с полным правом мог считать своей новой родиной. Если б судьба сложилась иначе, то, вполне возможно, Олег так же честно работал бы на Москву... хотя – вряд ли... судя по тому, что узнал Олег Иваныч про Москву и порядки московские... "я начальник – ты дурак", ишь ты... не по нему такое, не по нему!

Ну вот, разбросала злодейка судьба старых знакомцев по разные стороны баррикад. Се ля ви – как говорят французы. Судьба играет человеком – а человек играет на трубе. Пошло, банально – но точнее не скажешь. Хорошие люди были Иван Костромич и Силантий Ржа – храбрые, дружелюбные, честные – в этом Олег успел убедиться на собственном опыте. Но, увы, – играли они на другой стороне. Хотя... несмотря на это, Олег не смог считать их врагами. Уж слишком близко знал. Как мало кого здесь.

По поведению Ивана и Силантия никак нельзя было сказать, что они так уж тяготились арестом. Скорее воспринимали его как досадную задержку, вполне решаемую. Надеялись на заступничество московского князя Ивана? А почему бы и нет? Если они ему так верно служат, то почему бы князю...

В двери заглянули тюремщики – жутковатого вида бугаи в серых гремящих кольчугах. Раздавая пинки не успевшим убраться в сторону шильникам, они направились прямо к Олегу. Нет, то есть не к Олегу... а к Ивану с Силантием.

Вежливо справились – кто такие, удостоверились, попросили подняться и пройти к выходу.

Не били, не кричали, не ругались. Даже чуть ли не кланялись. Видно, и вправду – дал-таки московский князь заступу верным людям. То есть не сам князь, конечно, а его официальные представители в Новгороде. До Москвы-то восемь дней пути...

– Ну, прощевай, Иваныч, – пожал Олегу руку Силантий, а Иван Костромич ободряюще сжал плечо. – Может, когда и свидимся. Кому передать что?

Это спросил уже Иван, шепотом, чуть подзадержавшись, чтоб не услышали бугаи-тюремщики.

– Передать? – Олег Иваныч встрепенулся, черт, кому же... Впрочем, как это – кому?

– Помнишь Гришаню-отрока?

Громыхнув железом, захлопнулась за ушедшими дверь, и Олегу на миг стало очень грустно. Как-то не приходилось ему раньше, в прежние-то свои оперско-дознавательские времена, в подобных местах сиживать. Берег Бог, хоть и извилист оперской путь, частенько с тюремными нарами пересекается... Олега Бог миловал. В той жизни. А в этой вот пришлось на своей шкуре почувствовать все арестантские прелести.

Подвал – Олег Иваныч по привычке называл его камерой – был даже удобен. Мягкое сено, в углу – забранная решеткой выгребная яма с журчащим ручьем в глубине. Надо же – и здесь канализация имеется. Запах, правда... однако бывало и хуже. Да и народу не так много. Нет, и не мало, но уж и не так, чтоб по очереди спать. Нормально народу. Все больше – судя по одежке приличного. Нет, были и откровенные злодеи, но – в очень небольшом количестве. А так – по виду, больше купцы да дьяки-чиновники. Стопудово задержанцы по линии местного ОБЭП. За всякие там обвесы-недовесы-перевесы. Дьяки – конечно, за взятки. Ух, мздоимцы! Берут и берут, все-то им, дьяволам, мало. Во все времена мало, вот уж поистине коррупция бессмертна! А вот еще одна группка – тихушники в рясах. Либо монахи-расстриги, либо эти... как их... стригольники!

Ближе к вечеру монахи как-то незаметно оказались в Олеговом углу заняв место Ивана и Силантия. Вели себя спокойно – да и вообще, в этом порубе особо буйных не было – что-то вполголоса обсуждали, смеялись... Олег прислушался...

– Есть такая страна – Индея, – тихо рассказывал один из монахов, по виду – ровесник Олега. – Живут там мудрецы-рахманы. Нет у них ни земледелия, ни железа, ни храмов, ни риз, ни огня, ни злата, ни серебра, ни вина, ни мясоедения, ни царя, ни купли, ни продажи, ни зависти, ни вельмож, ни татьбы...

Ни вельмож, ни зависти, ни татьбы... Утопия какая-то! Олег Иваныч вздохнул. Эх, рассказать бы им о будущем. Об их будущем, а его, Олега, настоящем. Ничегошеньки-то в мире не меняется: вельможи, зависть, татьба как были, так и есть и, наверное, всегда будут.

– ...ни разбоя, ни игр нет в той Индее, инда нет ни свары, ни боя...

Олег улыбнулся, улегся поудобнее на соломе. Интересно было послушать монаха. Или священника – в этом Олег Иваныч пока не очень разбирался, по рясе определить трудно.

Но то, что священник стригольник, – было абсолютно точно. Особенно когда монахи завели речь о церковных иерархах-мздоимцах, о злате-серебре, об отказе от "богачества"...

Закончив разговоры, главный стригольник – тот, что рассказывал, остальные называли его отцом Алексеем – достал откуда-то небольшой мешочек из темной плотной ткани, развязал... Достал большой пирог, разломил, разделил между всеми своими по-братски.

Олег Иваныч сглотнул слюну. С утра не кормили и, видно, вечером тоже не собирались. Не помешало бы, черт возьми, перекусить хоть немного, а то ведь так и загнуться недолго.

– Садись с нами, мил человек, – отец Алексей вдруг обернулся к Олегу и протянул большой кусок пирога. С рыбой. А запах – ууу, что за запах...

– Спасибо, отче, – отбросив ложную скромность, поблагодарил Олег и с удовольствием впился в пирог зубами. Не заметил, как и проглотил. Примостился ближе, спросил разрешения рассказки послушать.

– Слушай, мил человек! – рассмеялся отец Алексей. – Мы свои мысли в секретах не держим и зла никому не желаем. А что здесь сейчас – так то по наветам мздоимцев-игуменов. Думаю, скоро выпустят, нет за нами никаких вин!

Глаза у отца Алексея были ярко-голубыми, добрыми, веки чуть в морщинках, лицо исхудавшее, но не строгое, а приветливое, даже радостное это в узилище-то! – а уж когда священник принялся рассказывать анекдоты так заразительно захохотал, что полпоруба не выдержало, присоединилось. Вот они какие, еретики-стригольники. Ничего в них, оказывается, нет мрачновато-сектантского, наоборот скорее. А этот отец Алексей – видно, весьма приличный человек, по крайней мере производит такое впечатление.

Даже несмотря на явно неприличные песни, кои стригольники начали исполнять сначала вполголоса, а уж потом – и громче. Остальные обитатели камеры поначалу крестились, а потом, поди ж ты, тоже начали подпевать. Да и Олег Иваныч...

А злая жена мужа по хребту палкой биеть!

Палкой!

Биеть!

Уж эту-то песню про добрых и злых жен он знал. От Гришани. Теперь подпевал азартно – хоть ни слуха, ни голоса – а чего, спрашивается, сидеть-мурыжиться, коль пошла такая веселуха?

Все подпевали. И шильники, и стригольники, и мздоимцы-дьяки, и житьи люди. Никто и не заметил, как тихонько приоткрылась дверь и бугай-охранник уселся прямо на порог, подставив под подбородок руку. Слушал.

Слушал-слушал, да и загоготал, да так громко, что и сам устыдился. Оборвалась песня, закончился смех, и только раскаты его могучего хохота сотрясали отсыревшие стены подвала...

– Ой! – заметив заинтересованные взгляды арестованных, охранник смущенно закрыл рот рукой и вскочил на ноги.

– Водицы испить принеси, человече! – попросил кто-то.

Ничего не говоря, тюремщик захлопнул дверь. Немного погодя отпер снова – поставил посреди камеры деревянное ведро с чистой ключевой водой. Студеной – аж зубы сводило.

– Спаси тя Господи, мил человек! – перекрестился отец Алексей...

Понемногу все успокоились, испив воды, начали укладываться спать. Все затихло. Только слышны были иногда чьи-то стоны, да храп раздавался из разных углов поруба.

Тихо вошел тюремщик, забрал пустое ведро. Усмехнулся:

– Палкой – биеть, хо-хо... это ж надо. Спою-ко завтра куму. Палкой биеть... хо-хо-хо...

Захлопнулась дверь. Затихло все – что внутри, что снаружи. Через узкое, под самым потолком, оконце слышно только было, как перекрикиваются на башнях стражники.

– Славен Неревский конец!

– Плотницкий конец сла-а-авен!

– Людин сла-авен!

– Славенский...

Прошло трое суток, а может, и более. Выпустили стригольников, исчезли многие житьи люди, стало больше "черных" мужиков худородных, катал ярмарочных да прочей мелкошпынистой шушеры. Злее стали разговоры, никто уж не пел песен, не рассказывал историй – все больше дрались, били друг друга смертным боем, пока не вмешивались бугаи тюремщики.

Совсем загрустил Олег Иваныч – ни еды ему не присылали, ни на допросы не вели – забыли, что ли?

А так и вышло – забыли!

Пимена-ключника Иона по монастырям отправил – списки составлять, кому чего да куда, да кто что должен церкви новгородской – дому Софийскому. Поехал Пимен, что поделать, – на то и ключник. Гришаню же – так и не предупредили его москвичи, не успели – услал с поручением отец Варсонофий, владычный духовник. В дальний монастырь услал – за преученой книжицей. Как и Феофилакт, падок был Варсонофий до книжной премудрости. Но все больше божественное любил, строгое. Чтоб глумы какие, смех да кощуны – ни-ни! Упаси, Боже!

Феофилактовы люди – Пафнутий с Акинфием да дедко Евфимий с оглоедами своими – так и вообще ничего не предпринимали. А и зачем? Нету хозяина значит, надо так! Дела Олега Иваныча – сплошь тайные, начни-ко что выяснять – точно башку потеряешь! Объявится, в первый раз, что ли.

Так вот и позабыли, позабросили господина Олега! Хоть волком вой или, вот, помирай с голоду. Хорошо, народ кругом христианский, хоть и шильники, последним куском делились, да не с одним Олегом. Так бы точно помер! Погиб голодной смертью.

В ту ночь Олегу Иванычу было особенно грустно. Вспомнились вдруг старые друзья – коллеги: Колька Востриков, Игорек Рощин и прочие. Хорошо они тогда с Игорем рыбку половили! А на мотоцикле как гоняли? То есть в смысле гонял-то Рощин, Олег в колясочке сидел скромненько, что, принимая во внимание стиль рощинский езды, – уже само по себе подвигом было немалым. Интересно, повесил ли Востриков карниз в кабинете или нет? Скорее всего нет... И что с делами Олеговыми? Сейчас бы уже вернулся в Питер, закатились бы в кабак, с тем же Востриковым, оттянулись бы по полной программе. Если бы... если бы... А с другой стороны: все здесь, в Новгороде, хорошо, вот только в порубе плохо... ну, ведь не вечно тут сидеть, кто знает... Кто знает? А кто посадил – тот и знает! Пимен-ключник, черт чернявый! Ладно, черт с ним, с Пименом, найдется в конце концов и на него управа... Выберемся из передряги – не из таких выбирались. Интересно, что же Гришаня никак не действует? Видно, не сообщил ему Иван Костромич, не до того было или не дали. Что ж теперь – сгнить здесь?

Сон что-то никак не шел – может, на нервной почве бессонница, а может, не фиг было днем дрыхнуть. Олег Иваныч тихонько матюгнулся и попытался думать о чем-нибудь приятном. Например, о боярыне Софье. О волосах ее, словно лен светлых, о глазах золотисто-карих. А что, если сватов заслать? Нет... Вдруг откажет? Хоть Олег Иваныч и при должности, да все ж не боярин не ровня старинному роду Заволоцких. Но, правду сказать, должность у Олега не маленькая, хоть и незаметная, да важная... и не только для Феофилакта-игумна важная, но и для Новгорода, Господина Великого. Другой вопрос – богат Олег Иваныч иль беден? Вроде бы не беден – вон какую шпагу справил, дорогущую, и жалованье у него приличное... а с другой стороны взять – и не богат вовсе – ни палат каменных, ни теремов, ни амбаров. Даже деревеньки какой завалящей – и то нет! Усадьба на Славне, слуги – не его, Феофилактовы.