Текст книги "Том 6. Дураки на периферии"

Автор книги: Андрей Платонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Климчицкий (лежит). Путь будет музыка!

Патефон продолжает играть. Врач и сестра работают возле раненого. Патефон умолкает.

Врач. Александр Иванович, прошу вас уснуть.

Климчицкий. А жена уже спит?

Врач. Спит… Она давно уже спит. Вы не говорите, не беспокойте ее.

Климчицкий. Закройте ей глаза.

Врач. Сейчас, Александр Иванович… Теперь, вы видите, глаза у нее закрыты, и она спит сладким-сладким сном.

Климчицкий. Я тоже сейчас усну… Я очень устал…

Пауза.

Врач (к офицеру связи). Какой печальный случай! Как же вы не уберегли командира?

Офицер связи. А рана очень опасна?

Врач. Раны все опасны…

Офицер связи. Немцы вдавились в наш порядок, у них было двенадцать тяжелых танков… Генерал приказал использовать приданные самоходные орудия. Он сам сел в самоходную установку, он повел самоходки в упор на немецкие машины. Бой машин был на ближней дистанции. Семь «тигров» было сбито, у нас сгорели две самоходки, и в третью попал снаряд. В этой самоходной установке был генерал. А потом разорвался еще один снаряд, и генерал упал на землю… Он сказал: «Ничего, мы перетерпели противника, и он сгорел; самое важное – стерпеть, выждать и ответить насмерть».

Врач. Да… Вот оно как произошло. За это героя дают. А как мне его жить теперь заставить?..

Любовь. А я знаю как. Для этого доктор тоже должен быть героем, тогда он вылечит.

Врач (оглядел Любовь). Совершенно правильно, милая моя. Принесите горячей воды.

Появляются Ростопчук и Иван.

Любовь. А где же она?

Ростопчук. Нету ее нигде.

Иван. Всю местность осмотрели, где должна она лежать; немцы уволокли ее тело, чтоб оно не мешало проходу, а старуху и внучку отыскали, они ко двору своему вернулись.

Любовь. У нас теперь генерала убило!

Ростопчук (потрясенный). А я тогда зачем остался?..

Иван становится на колени и припадает лицом к земле.

Занавес

Действие второеКартина третья

Квартира генерала Климчицкого, которая ему предоставлена для отдыха и окончательного излечения в тылу, в небольшом городе. Хорошо убранная комната. Цветы, рояль, шкаф с книгами.

Ростопчук играет на рояле балладу Шуберта. Прерывает игру.

Ростопчук (задумавшись, зовет). Иван!

Появляется Иван.

Иван. Я вас слушаю Геннадий Сафронович.

Ростопчук (ощупывая себя). Дай гвоздь и молоток.

Иван. Аль опять пояс распускать?

Ростопчук. Опять. Расползаюсь в тылу, скотом себя чувствую.

Иван. Да что ж тут – харчи да покой, а от совести мы худеем.

Ростопчук. Скоты мы с тобой!.. Давай гвоздь.

Иван. Это можно.

Иван уходит. Ростопчук начинает опять играть балладу. Иван приносит принадлежности и закопченный котелок с картошками.

Ростопчук (на картошку). А это ты что приволок? Что у нас тут, поляна, что ль, иль огневой рубеж? Здесь генерал должен пребывать.

Иван. Это картошка, Геннадий Сафронович. Я картошку там испек в котелке. Как в поле получилась, где мы такой не едали – только под Великими Луками, помню, такая получалась… Мы ее тут на полу съедим.

Ростопчук. Ну ладно. Поставь ее на пол.

Иван ставит котелок, распоясывает Ростопчука и работает над поясом на полу.

Иван!

Иван. Я вас слушаю, Геннадий Сафронович.

Ростопчук. Соедини меня с госпиталем. Я о здоровье генерала информацию должен получить. Ему бы пора уже на выписку идти. Он от тоски по войскам там еще больше разболеется, чем от раны.

Иван. Сейчас… Сейчас соединим на информацию (Про пояс). На два сантиметра добавил – на неделю хватит (Набирает телефон и говорит в трубку). Алла, алла!.. Тут не война – не спешат отвечать. Должно, обедать ушли, тут постоянно везде обеденные перерывы.

Ростопчук (подходит к телефону). Да! Шевелитесь там! Это я говорю! А вы кто? Никто? Раз вас нету – с кем же я говорю? (Бросает трубку). Никого там нету – одно электричество хрипит…

Когда Ростопчук говорит по телефону, Иван садится за рояль и довольно уверенно набирает мелодию вальса, но играет неверно, фантастически.

Привыкаешь?

Иван. А чего же? Я по слуху с точностью стучу.

Ростопчук. Для музыки пальцы у тебя здоровы!

Иван. Ничего. Я к ним притерпелся. Они умелые. Чувствуете, Геннадий Сафронович, почти как у вас выходит…

Ростопчук. Ну, ясно, что почти что… Давай жевать!

Ростопчук и Иван усаживаются на ковер возле котелка с картошками.

Иван. Сейчас и в роте тоже прием пищи идет. Не слыхать, Геннадий Сафронович, когда мы отсюда вперед тронемся?

Ростопчук. Не слыхать пока. У генерала здоровья полного еще нету.

Иван. Это мне понятно. Тело у него на поправку пошло, а сердце по семейству болит, а семейства нету.

Ростопчук. Ты бы поменьше вникал в медицинские дела. Сам же согласился быть ординарцем и сопровождать генерала поехал.

Иван. Да как вам сказать, Геннадий Сафронович, я и по охоте, я и по нужде, и по назначению. Генерал же из моей дивизии, мне надобно его сберечь и наблюдать.

Ростопчук. А ты не чувствуешь, Иван, что ты – того – не вполне по уставу содержишь себя?

Иван. Чувствую.

Ростопчук. Это я тебя распустил.

Иван. Точно, товарищ лейтенант. Меня нельзя распускать. Вот вы, например, сейчас только одну стопку выпили, а я на кухне уже стакан хватил.

Ростопчук. Ну? Вот ты творенье какое! И что с тобой сделаешь, раз генерал терпит тебя при себе…

Иван. А генерала я при сердце своем терплю, Геннадий Сафронович! А по прочему ведь скучно, товарищ лейтенант; в тылу какое нам существованье! Там при деле сердце лежит, а здесь при печали томится. Там ты весь народ за спиной бережешь, а здесь имущество от пыли караулишь.

Ростопчук. Справедливо, Иван. Грустно нам в тишине без тех людей, без товарищей, не горит у меня тут сердце ежедневно. Заботы благородной нету! Живу только любовью к нему – нужен он войскам!

Иван. Необходим!

Ростопчук (уже в упоении воспоминаний). Сейчас немец, в эту пору, любит огнем нас прощупывать.

Иван. Любит… А мы любим огонь тот засекать да помалкивать. А попозже, когда солнце в упор на нас засветит, мы начнем класть по его огонькам – и пушки его иные калечатся, иные помирают совсем, а расчеты уж не встанут на ужин.

Ростопчук. А стемнеет, Иван, – когда стемнеет, самолеты выходят… Спишь – слышишь и еще крепче спишь.

Иван. Солдат с бомбежкой не считается… Эх, хорошо там, Геннадий Сафронович…

Ростопчук. Там хорошо, Иван. Там свободно живешь. У солдата одна забота – враг. А здесь сколько забот!

Иван. А перед боем, Геннадий Сафронович!.. Перед боем на душе у тебя тревога, чувствуешь себя всего туго, за минуту норовишь год прожить – чего не доел, не допил, чего из жизни не успел ухватить – жалко делается. Думаешь, выйду из боя, ничего не упущу – отдай, что полагается. А выйдешь из боя, своих убытков не считаешь, и рад, что неприятеля одолел. В том и есть вся радость солдата!

Ростопчук. В том и есть вся радость… А ты уж считал, сколько тебе щей еще полагается, если бы ты лет до ста прожил.

Иван. Да нет, товарищ лейтенант, вы солдата неточно тут учили. Солдат это только так говорит, а думает он по-обширному!

Легкий стук в дверь. Входит генерал-лейтенант медицинской службы Череватов. Ростопчук и Иван с некоторым опозданием вскакивают и вытягиваются – так что Череватов успевает осмотреть их в первоначальном положении.

Череватов. Здравствуйте. Вы кто тут? Свои, чужие, посторонние, родственники – или никто?

Ростопчук. Адъютант генерал-майора Александра Ивановича Климчицкого лейтенант Ростопчук!

Иван. Ординарец генерал-майора товарища…

Череватов. Все вижу! Опомнитесь! Остановитесь! Ничего не надо. Что?.. Это что здесь находится?

Ростопчук. Здесь находится квартира генерал-майора Александра Ивановича Климчицкого…

Череватов. Ага. Хорошо. Хотя что же особенного хорошего? А я, знаете, кто?

Ростопчук. Знаем, товарищ генерал-лейтенант медицинской службы, профессор, доктор медицинских наук Дмитрий Федорович товарищ Череватов…

Череватов. Медицинских и прочих наук, и прочих…

Череватов осматривает квартиру, пробует вещи, разглядывает котелок с картошкой. Иван хочет убрать котелок, исполняя безмолвное указание Ростопчука.

Не трогать! Остыла картошка?

Иван. Никак нет, еще теплая.

Череватов. Дай одну.

Ростопчук. Разрешите очистить и масла подать?

Череватов. Не сметь! Давай в кожуре – полевую!

Ему дают картошку. Череватов ест ее. На отдельном столике стоят пузырьки, склянки, коробочки и прочая посуда с лекарствами, с хвостами рецептов. Череватов осматривает эту медицину.

Ростопчук. Товарищ генерал-лейтенант… Это заготовлено по приказанию лечащих врачей – на предмет излечения нашего командира генерал-майора Климчицкого…

Череватов. Вижу, знаю, предчувствую!.. Чепуха! Я его сам буду лечить, использовать, воодушевлять! Эту ерунду убрать всю, выбросить ее бесследно! (Берет один за другим два-три пузырька, рассматривает рецепты). Это что?.. Ага… Ну, ясно. Этим хотят сердце и душу моего больного поправить? Три раза в день по пять капель – и получается жизнерадостность. А это? Порошок. Его надо есть после еды – и получается покой внутренних органов. А тут что? Впрыскивание. Два кубика в вену – и из этого получается счастье, и человек хочет жениться! Магия!.. Выбросить прочь!..

Иван хватает котелок из-под картошки и ссыпает туда со столика все лекарства.

Ростопчук (довольный). Порядок! Разве можно нашего генерала каплей лечить?

Иван. Да разве можно любого боевого мужика из пузырька вылечить? Мы и в санбате не каплей лечились, а кашей с салом! (Уходит).

Череватов. Так, стало быть, в этих условиях и будет отдыхать и выздоравливать Александр Иванович?

Ростопчук. Так точно, в этих, товарищ генерал-лейтенант. Может, разрешите привести всю эту бытовую обстановку в полное соответствие с уровнем медицинской науки?

Череватов. Не приводить в соответствие, уровня нету!.. Оставить все, как есть, все здесь должно быть обыкновенно, скучно, неудобно. Организуйте ему некоторое неудобство! Он должен чувствовать реальную жизнь, а не томиться здесь, как цветок в лепестках, – тогда он умрет.

Ростопчук. Есть. Будет неудобство… А как насчет воздуха, питания и прочего режима?.. Если легкий сквозняк – он вреден или больше полезен?

Череватов. Сквозняк? – даже ветер! Пища – всякая, вплоть до водки и в любых количествах. Режим? Эту болезнь надо лечить свободным блаженством… Пусть генерал танцует, ухаживает, собирает общество, живет пустяковой жизнью…

Ростопчук. Слушаю! Стало быть, товарищ генерал-лейтенант, лечения никакого не нужно?

Череватов. Наоборот – необходимо, неизбежно, категорически нужно! Но лечение достигается посредством избавления, посредством свободы и случая. Человека надо лечить посредством другого человека – и только! Но не всякий человек излечивается всяким другим человеком, а только единственным, который ему неизбежно полезен, категорически нужен!

Ростопчук. А разрешите спросить, товарищ генерал-лейтенант, посредством какого человека можно излечить нашего генерала?

Череватов. Вы не соображаете, не думаете, не предвидите, не взвешиваете, не…

Ростопчук. Не подытоживаю, товарищ генерал-лейтенант…

Череватов. Не подытоживаете, не организуете, что говорите. Если бы я знал, какой именно нужен человек нашему генералу для избавления его от страдания – я бы давно его вылечил. Я давно уже веду этого больного. Тело его мы залечили, от ранения остались только шрамы, а от болезни лишь пустяк – великая тоска по войскам, туда его еще нельзя пускать! Не разрешаю! И тоска по своей милой, но умершей жене. Он любил ее и любит верной, неразлучной любовью, как оно и полагается любить.

Ростопчук. Может, разрешите, товарищ генерал-лейтенант, поискать подходящего человека?

Череватов. Опять вы не…

Ростопчук. Понимаю!

Череватов. Вы не… Ведь этот подходящий, нужный, полезный ему человек находится в единственном количестве и содержится он в недрах всего человечества. Отыскать, открыть, найти, наблюсти, привлечь, приурочить этого человека – моя великая задача! Больше, важнее, обширнее, глубже того – это задача всей нашей науки!

Ростопчук. А из нас, из близкой среды, никто не подойдет для этой великой задачи?

Череватов (раздраженно). Опять вы не…

Ростопчук. Не подхожу, не соответствую, недооценил…

Череватов. И переоценил, и переоценил! Это хорошо. Цени себя выше! В каждом существе природа создает свой новый дар!

Ростопчук. Я это в себе чувствую, товарищ генерал-лейтенант.

Входит Климчицкий – он одет в черный костюм. Вслед за ним – Иван. Климчицкий внешне в хорошем настроении духа.

Климчицкий. Здравствуйте… Здравствуйте, Дмитрий Федорович!

Ростопчук. Здравствуйте, Александр Иванович!.. Разрешите вам выразить приветствие – в этом втором эшелоне, где мы временно скучали по вас…

Климчицкий. Ничего, скоро опять в первом эшелоне будем (К Череватову). Дмитрий Федорович, я могу быть теперь свободным от болезни и – от вас? Мне пора в войска!

Череватов. Абсолютно свободны, Александр Иванович. Вы можете сейчас отправляться хоть в рукопашную атаку. Вперед на врага, товарищ генерал-майор!

Ростопчук. Прикажете вещевые сумки укладывать, Александр Иванович?

Иван. Обождем маленько, товарищ лейтенант. Из медсанбата сразу в атаку не выскакивают. Я не видел…

Череватов. Здравый, толковый, заботливый, преданный умом умелый солдат.

Климчицкий (весело). Да, Иван у меня большой солдат. Только в тылу, не у дела, я его замотал.

Иван. Дело я свое справляю, товарищ генерал Александр Иванович, – как вы только отдышитесь, так опять на отдых в свою роту пойду.

Климчицкий. Устал ты тут, Иван?

Иван. И правда, притомился, Александр Иванович.

Ростопчук. Может, гостей прикажете созвать, Александр Иванович?

Череватов. Это полезно. Это организация самоутешения. И я приду, а может, и не один еще – старушку какую-нибудь с собой за ручку приведу.

Климчицкий. Я был бы рад, но ведь кого же именно созывать, Геннадий Сафронович? У нас и знакомства нет в этом тылу. Город здесь небольшой, люди все заняты.

Ростопчук. Ну, местное общество всегда найдется, Александр Иванович. Здесь даже одна знакомая, известная вам, проживает.

Климчицкий. А что ж, с людьми веселей. Устраивайте, Геннадий Сафронович. А как мой «виллис»?

Ростопчук. Полный порядок, Александр Иванович: хоть сейчас заправили – и на войну.

Климчицкий. Ну хорошо, действуйте. Пусть будут гости, я соскучился болеть.

Ростопчук. Это мы с Иваном вмах!

Ростопчук и Иван исчезают.

Череватов. Как вы себя чувствуете, однако, Александр Иванович? Вы действительно такой оживленный, какого я вижу, или вы только владеете собой и меня обманываете, повергаете в заблуждение, совершаете обходный маневр?

Климчицкий (неуверенно, смущенно). Нет, я вправду веселый, Дмитрий Федорович.

Череватов. Вообще-то я против веселости. Но в данном случае я веселье духа вам рекомендую, предписываю, внушаю, приказываю как генерал-лейтенант!

Климчицкий (по-солдатски). Есть веселье духа, товарищ генерал-лейтенант!

Череватов. Ну вот, так и поступайте: пиво пьете?

Климчицкий. Изредка, товарищ генерал-лейтенант.

Череватов. Чаще, чаще пейте. Ничего не избегайте, делайте все, что все делают, что обыкновенно. Прогуливайтесь, по дороге забредите куда-нибудь – в ресторан, в кафе, в пивную точку, – знаете, есть такие – там всегда ассамблея посетителей и всего один прилавок, а за ним особа стоит, пиво в кружки наливает, до черты никогда не допустит и сама, бедная, за счет недолива, за счет пены живет. Да бог с ними, вы их не избегайте и не обижайтесь на них… Ну, я вечером, может, еще проведаю вас.

Климчицкий. Прошу вас, Дмитрий Федорович. Буду вам очень благодарен.

Череватов уходит. Климчицкий один. Он обходит комнату, осматривает мебель, стены, трогает руками предметы, молчит.

Вещи хорошие, но – чужие. Она их никогда не видела.

Пауза.

Надо иметь и свою собственность… Жалкая у нас с ней осталась собственность! (Вынимает из бумажника два предмета: фотографию Марии Петровны и ее носовой платок. Фотографию он прикрепляет к стене, пользуясь молотком и гвоздем, оставленными Иваном на полу. Затем он подносит платок к своему лицу, нюхает его). Еще руками ее пахнет.

Занавес

Картина четвертая

Та же обстановка. Убранный стол с яствами, но яства эти довольно скромные. Сначала сцена пуста. Затем входит Климчицкий. Одет он по-прежнему в гражданский костюм, он по-прежнему в напряженном состоянии духа, которое извне кажется спокойным и даже веселым. Он подходит к столу, смотрит на яства.

Климчицкий. Мария тоже любила гостей собирать. Я, помню, еще ревновал ее к обществу. Как и всякий человек, я хотел, чтоб она только меня одного знала на свете… Она мне раз правильно сказала: если я тебя одного буду знать на свете, какая же честь в моей любви к тебе? Я тогда понял ее, а согласиться не мог. Теперь я согласен с нею, но сказать ей об этом не могу, поздно уже. Главных, самых важных слов я так и не успел ей сказать. А уже гостей созвал, веселиться хочу – все творится по какому-то странному самотеку обычая и любезности. Не устраивать ли это все, взять трость в руки и уйти одному в ночное мирное поле?.. Как ты думаешь, Мария Петровна? Ты молчишь, ты всегда теперь молчишь. Ты бы позвонила или постучала в дверь и вошла сюда. Я бы многое тебе мог рассказать, самое главное, что не успел сказать и все откладывал, думал – успею, позже скажу…

Стук в дверь.

Пожалуйста! Входите!

Входят Ростопчук и Любовь.

(К Любови). А мы с вами знакомы!

Любовь. Ну, конечно, Александр Иванович, знакомы, и уже довольно давно. Но вы меня, наверное, ни разу не вспоминали, а я вас – ежедневно (Здороваются).

Климчицкий. Неужели ежедневно – так часто?

Любовь. И даже чаще – непрерывно… Со мною еще сестра моя там в гости к вам пришла, можно она придет?

Климчицкий. А где же она? Пожалуйста!

Ростопчук. Она стесняется, товарищ генерал, она наружи осталась (Тихо). Она сержант.

Климчицкий. Какой сержант?

Ростопчук. Да, ну это – ну, это ПВО, объект сторожат, в объекте сани на зиму вяжут.

Климчицкий. Значит, она тоже солдат. Так тем лучше. Как же смели ее на улице оставить? Разве можно солдата унижать? Проси, скажи – я велел быть ей у меня в гостях!

Ростопчук. Есть (Уходит).

Климчицкий. Любовь Кирилловна! Не хотите ли выпить чего-нибудь: у нас есть пиво, фруктовая вода, чай есть.

Любовь. Только не напитки. Я их видеть не могу. Я сама директор…

Входят Ростопчук и Варвара. Варвара в большом смущении, не видя генерала – Климчицкий в гражданском костюме – немного успокаивается.

Варвара (тихо, Ростопчуку). А где же генерал, товарищ лейтенант? Его не будет?

Ростопчук (тихо). Да генералы сразу не появляются: у них времени нету, у них война на руках.

Варвара смело подает руку Климчицкому.

Варвара (разочарованно). А я думала, вы – генерал!

Климчицкий (улыбаясь). Да что вы!

Ростопчук. Ну, пора! Давай торжествовать, что ль? Прошу! Не теряйте времени, начнем настоящую жизнь!..

Все усаживаются за стол. Выпивают, закусывают.

Климчицкий. Как вы поживаете, Любовь Кирилловна? Как вы устроились здесь?.. И простите – вы замужем?

Любовь (смеясь). Что вы, Александр Иванович? У меня мужа нету. Я вообще трудна для замужества.

Климчицкий. Вон как… Может быть, это вам кажется только, Любовь Кирилловна?

Любовь. Да нет, нисколько не кажется. Да и мне лет порядочно – уже достаточно сравнялось, в деревнях таких, как я, перестарками зовут.

Варвара (хрипловатым, мужским, как бы махорочным, прокуренным голосом). В деревнях такие за вдовцов выходят, а в городе – за инвалидов.

Любовь. Я вот посмотрю – за кого еще ты выйдешь, солдатский сапог с ложкой!

Варвара (тем же голосом). Я-то? Я не солдатский сапог с ложкой, я – воин, я, Любочка, в Сталинграде на волжской переправе связисткой стояла…

Ростопчук. Ого! Вы в Сталинграде были?..

Климчицкий. Так вы воин бывалый, Варвара Кирилловна. Ваше здоровье!

Любовь. Подумаешь – она в Сталинграде была. А я от немцев бежала!

Варвара (тем же голосом). Бежала!.. Сама говорила, как ты бежала – тебя наш боец на руках через речку перенес!

Любовь (обижаясь все более). Неинтересный разговор! И общество скучное какое-то: болящие да выздоравливающие!.. Геннадий Сафронович, а вы говорили – у вас весело будет, народу много, танцевать будем, а тут одна сестра моя, солдат, инструкции говорит, и у меня уже изжога от нее начинается.

Ростопчук. Вот тебе раз! Веселье потом – мы по порядку живем, у нас дом строгий.

Варвара (тем же голосом). А ей тут все равно будет скучно – она генералов любит и старший командный состав.

Ростопчук. Генералов мы доставим! Пустяки…

Любовь (слегка смутившись). Александр Иванович, а вы кто теперь?

Климчицкий. Кем был, тем и остался, Любовь Кирилловна.

Любовь. А я думала…

Климчицкий. А вы не думайте…

Любовь. Я думаю о вас, Александр Иванович.

Климчицкий. Благодарю вас, но это напрасно, Любовь Кирилловна. Чего обо мне думать – какая я задача.

Любовь. Я ошибку сказала – я о вас не думаю, а я вас как-то чувствую и не могу никак ничего понять…

Климчицкий. А что нельзя понять – то, может быть, и недостойно понимания.

Любовь. Не знаю… Я не знаю, Александр Иванович, но мне так грустно бывает жить… У вас тут хорошо, но все равно потом придется уйти и расстаться…

Климчицкий. Это, правда, печально… Но что же нам делать? Разве вы хотите навсегда здесь остаться?

Любовь. Я хочу навсегда тут остаться, это правда.

Климчицкий. Мы бы вам скоро надоели, Любовь Кирилловна. И мы недолго здесь будем – мы уедем опять на войну… А потом, после войны, опять встретимся с вами. Давайте будем дружить!

Любовь (разочарованно). Водиться? Это что!.. Это ребятишкам и девчонкам радость.

Ростопчук (Варваре, тихо). Атака и контратака!

Любовь. А где же музыка?

Ростопчук. Найдется.

Ростопчук встает и садится за рояль. Начинает играть вальс. Любовь протягивает руки к Климчицкому с тем, чтобы он повел ее в танце.

Климчицкий. Прошу прощенья, Любовь Кирилловна. Но сначала я всегда думаю о солдатах. А сержант – тоже дама.

Климчицкий приглашает Варвару. Любовь остается в недоуменном одиночестве. Варвара идет навстречу Климчицкому; вдруг останавливается, резко поворачивается, отходит в угол к креслу и там быстро и ловко сбрасывает с себя сапоги – и обнаруживается, что обута она в бальные туфли и на ее ногах шелковые чулки; все это в готовом виде помещалось в сапогах; на пол падает ложка, эту ложку Варвара бросает обратно в сапог. Затем, таким же быстрым приемом, Варвара снимает с себя пояс и портупею, сбрасывает через голову гимнастерку и остается в заранее надетой шелковой нарядной блузе. Перед зрителями появляется преображенная красивая девушка, в которой уже нет ничего мужского, и говорит Варвара далее нежным девическим альтом, а не махорочным басом. Ростопчук, оглянувшись, прерывает игру.

Варвара (слегка оправляя на себе блузку). Я теперь ничего.

Климчицкий берет Варвару за талию – для танца.

Ростопчук (не играя). Я тоже хочу.

Климчицкий. Продолжайте, Геннадий Сафронович.

Ростопчук. Настроения нету, мне уже эта муза наскучила.

Климчицкий. Ну что же вы?.. Разве может муза наскучить?

Ростопчук. Может. Муза же дух, Александр Иванович. А я тоже хочу сейчас чего-нибудь конкретного, в форме туловища… (Кричит). Иван!

Появляется Иван.

Садись подбери, а я поработаю.

Иван. С тонконожкой с этой? Какая с ней работа!

Иван садится за рояль; он начинает играть. Игра его, конечно, гораздо менее умелая, чем игра Ростопчука. А главное – Иван по временам создает своей музыкой нестерпимое и мучительное положение для танцующих, потому что Иван внедряет в вальс посторонние и фантастические мелодии: в вальсе слышатся и «Барыня» и «Наверх вы, товарищи» и другие музыкальные пьесы; кроме того, иногда Иван и подпевает, а также помогает себе ногам – педелями он не пользуется. Ростопчук берет в танец Любовь.

Ростопчук. Иван, давай такты. Не спеши.

Иван играет, все танцуют с большим трудом.

(Ведя мимо Ивана Любовь). Не выдумывай, держись устава. Это нотное дело.

Иван. Не выдумывать нельзя: у меня голова такая – не пустая!

Танец продолжается. Входят Череватов и Наташа.

Череватов (у входа). Нормально, здорово, научно, логично! Это истинный, настоящий лечебный режим! Я того и требовал, это самое я и предписывал! Великолепно, продолжайте!

Иван, прервав игру, встает и вытягивается. Варвара, вырвавшись от Климчицкого, вытягивается и замирает перед Череватовым.

Варвара. Разрешите присутствовать, товарищ генерал-лейтенант?

Череватов. Какой генерал-лейтенант, кто это, где он?

Наташа. Дядя, это вы!

Череватов. Кто – я?

Наташа касается рукою погона на плече дяди.

Ах, вот он кто генерал-лейтенант! (К Климчицкому). Что я тут должен выразить, Александр Иванович?

Климчицкий. А вы действуйте по положению, Дмитрий Федорович, – в уставе есть свои пункты.

Череватов. Да, кстати, Александр Иванович, дайте мне почитать хоть раз этот самый устав… Еще вот что, чтобы не забыть – это моя племянница Наташа; одна из семерых моих племянниц, а остальных шестерых я не взял с собой. Но это норма, бывает и больше: пламя семени!

Климчицкий здоровается с Наташей. Затем Наташа здоровается с остальными. Ростопчук жестом увольняет Наташу от приветствия. Иван потихоньку уходит.

Что же вы остановились все? Танцуйте как следует. Я тоже приму участие в этом телесном торжестве.

Климчицкий (беспомощно). Я не знаю… А может, не надо больше танцевать?

Череватов. Необходимо, категорически полезно, я как врач приказываю вам неустанно веселиться.

Климчицкий. А может, не надо больше?

Череватов. Ну, тогда давайте пьянствовать, закусывать, но чем-нибудь надо непрерывно заниматься.

Климчицкий. Не надо.

Череватов. А кто здесь генерал-лейтенант и кто генерал-майор? Это я к вам обращаюсь, Александр Иванович!

Климчицкий (сдержанно и равнодушно). Играйте, Геннадий Сафронович!

Ростопчук садится за рояль, играет веселый, легкий вальс. Любовь почти хватает Климчицкого себе в пару. Череватов берет себе в пару Варвару. Наташа молча следит издали за танцующими. Климчицкий танцует совершенно механически, как мертвый автомат, и глядит на Любовь равнодушными, пустыми глазами, не слушая, что та лепечет ему. Любовь сияет в удовольствии, совсем не понимая состояния своего партнера.

Любовь. Я тоже поеду с вами на войну.

Климчицкий молчит.

Какие у вас руки холодные – я чувствую их через кофточку. Как бы я хотела их согреть своим дыханием.

Климчицкий. Она уже никогда не будет танцевать со мной.

Любовь. А кто ее хоронил? У нее могилы нету!

Климчицкий. У кого могилы нет?

Любовь. А зачем вам надо помнить мертвых? Надо забыть. Я ведь, например, совсем живая, война кончится – я опять пополнею, раньше я хорошенькая была и опять такой буду!.. Чего же вам надо еще, Александр Иванович, товарищ генерал-майор?

Климчицкий. Оставьте меня, Любовь Кирилловна. Я больше не могу. Адъютант! Прекратить музыку!

Ростопчук прекращает игру. Все останавливаются.

Наташа. Зачем люди танцуют, когда не надо танцевать!

Климчицкий. Не надо танцевать… Вам надо всем идти домой! Ступайте домой! Идите скорее! Я больше не могу.

Все смущены. Краткая пауза.

Череватов. Понимаю, понимаю… Вам опять плохо. Не можете веселиться. И мне прикажете убраться, Александр Иванович?

Климчицкий. Да, Дмитрий Федорович, да, это желательно. Простите меня… Простите меня все… Как хочу я скорее уехать!

Череватов. Отлично. Ну, теперь-то я и не расстанусь с вами! Я врач!

Ростопчук в это время берет Любовь под руку и уводит ее. Наташа в смущении прижалась к стене. Варвара испуганно одевается.

Это кто ж такое? Это что за существо?

Варвара (вытягиваясь). Сержант Божко, товарищ генерал-лейтенант!

Череватов. Демобилизовать! Демобилизовать как девушку, как будущую роженицу и мать, как эту – как кого?.. Как дочку, как внучку!

Варвара. Разрешите, товарищ генерал-лейтенант, выразить желание – остаться в рядах армии до победы!

Череватов. Еще чего!.. Рожать пора! Я вам говорю это, как сам отец, как сам дед, как сам этот – как кто еще? (Обернувшись к Наташе). Кто еще бывает?

Наташа. Ну как доктор, как генерал-лейтенант…

Череватов. Ну да – и как они!

Варвара. Разрешите идти?

Череватов. Ступайте и исполняйте.

Варвара уходит. Наташа берет свою беретку, желая тоже уйти. Но Череватов отбирает у нее из рук беретку, кладет ее себе в карман и делает Наташе жест остаться. Климчицкий, действуя в дальнейшем, ведет себя как одинокий человек, как будто в комнате, кроме него, никого нет. Климчицкий открывает чемодан на полу; роется там в вещах и в одежде, но не находит, что ему нужно.

Наташа (тихо, Череватову). Трудно ему сейчас.

Череватов. Так и должно быть, я этого ожидал. Горе его уводит все дальше и дальше…

Климчицкий. Иван!

Появляется Иван.

Иван! Где мой второй чемодан – там было одно женское платье, его Мария Петровна носила…

Иван. Есть в сохранности, товарищ генерал.

Климчицкий. Принеси его.

Иван уходит и приносит платье. Климчицкий берет на руки платье и рассматривает его. Иван стоит возле него.

Оно уже старое…

Иван. Да, платье поношенное, а было ничего. Да и теперь оно еще вполне годное, если женщина не особо гордая.

Климчицкий. Она не гордая. Надо разгладить его и приготовить.

Иван. Это можно. Я сейчас. У меня утюг горячий – я вам китель утюжил.

Климчицкий. Неси утюг сюда. Надо осторожно гладить, надо не прожечь платья, оно и так ношеное.

Иван. Да я и холодным могу разгладить. Я нажимать буду, а утюг остужу.

Иван уходит и возвращается с утюгом. Он враз начинает гладить платье на столе, сдвинув с него посуду и закуски. Гладит он с солдатской размашкой, не считаясь с нежным предметом своей работы. Климчицкий бдительно наблюдает за ним, не замечая, однако, грубых жестов Ивана.

Наташа. Разве так можно? Вы все сборки и пуговицы так посорвете. Дайте я вам поглажу, а то на женщину нельзя надеть такое платье, вы ее обидите.

Климчицкий внимательно глядит на Наташу.

Иван. Глядя какая женщина будет – иная и неглаженому будет рада.

Наташа (осторожно гладя платье). Какое хорошее платье! Изящное, простое, такое живое по цвету… Она любила и понимала, что бывает красивым.

Климчицкий. Она понимала… Иван, нам дамские туфли нужны – тридцать седьмой номер. Только нам надо купить очень хорошие туфли…

Иван. Туфли?.. Да по нашему понятию тут такого товара нету, но найти можно.

Климчицкий. Возьми деньги и сходи поищи.

Иван. Сейчас прикажете отправляться?

Климчицкий. Да, иди сейчас.

Иван уходит.

Наташа. Хорошо быть любимой.

Климчицкий. А мертвой хорошо быть?

Наташа. Если быть вечно любимой, то можно и умереть.

Климчицкий. А разве любимым легко умирать?

Наташа. Да, когда я умирала, мне было не трудно, мне было не страшно.

Климчицкий. А вас тогда любил кто-нибудь?

Наташа. Тогда я любила, но это то же самое – и меня любили в ответ.

Климчицкий. Кто же это был?

Наташа. Это было много людей, и не одни люди – это были и деревья, и рожь, и облака, и наши избушки, и даже бабочки в поле над цветками, вся наша Россия.