Текст книги "Ловцы троллейбусов"

Автор книги: Андрей Яхонтов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Полные трюмы желудей

Однажды за завтраком Калисфения Викторовна сообщила: – Снился мне сегодня корабль. Полные трюмы желудей. Я полагаю, это к вареникам с вишнями.

– Мама, но ведь сейчас зима, – несмело напомнила ей Вероника.

– Тогда к земляничному киселю, – сказала Калисфения Викторовна.

– Все же трудно себе представить… – по-прежнему неуверенно, нараспев, произнесла Вероника. – Быть может, к желудевому кофе?

– В крайнем случае – к жаркому из кокосов, – как бы стыдясь собственной уступчивости, определила старушка.

После завтрака я по обыкновению устроился в кабинете возле аквариума.

Вошла Вероника. Хорошо еще, «я не успел скомандовать капитану «кругом!» (Его горящие досадой глаза выдавали, как горько он сожалеет, что я не выдал себя и мое разоблачение сорвалось.)

– Дмитрий, – сказала Вероника, – нам нужно поговорить.

Она присела на широкий подлокотник кресла, зябко кутаясь в клетчатый плед.

– Да, – сказал я, поворачиваясь к ней и искоса наблюдая за капитаном, от которого ждал пакости в любой момент.

– Дмитрий, то, что предрекла за завтраком мама, непременно должно осуществиться.

– Очень рад. Никогда еще не пробовал жаркого из кокосов, – искренне признался я.

– Ты не понял, – с досадой прервала меня Вероника. – Ничто не происходит само собой. Тебе надо попытаться… Одним словом, маму нельзя огорчать…

В некотором замешательстве я опустился на второй подлокотник, опасаясь все же, как бы кресло не разломилось пополам. Оно скрипнуло, но выдержало.

– Как-то мама попросила папу привезти из плавания говорящего попугая, – сказала Вероника. – Папа достал, но по дороге попугай улетел с корабля.

– Тогда он купил щегла, – вставил я.

Она оставила мое замечание без внимания.

– Папе пришлось поворачивать судно вспять. Я посмотрел на капитана. Он улыбался хитро и хищно.

Вероника всплакнула.

– Знаешь, еще когда был жив папа, он раздобыл говорящую щуку и настаивал, чтоб я попросила хорошей зарплаты. А я выбрала другое – чтоб она познакомила меня с достойным человеком. Я долго ждала, но в конце концов ты пришел. – Она обмотала мне шею шарфом и застегнула пуговицы пальто. Дала большую хозяйственную сумку. – Иди прямо к директору.

Дул пронизывающий ветер. Я долго стоял перед застекленной витриной, наблюдая, как в мутной глубине гастронома толкутся люди – словно рыбы, открывают и закрывают рты; как растворяются и возникают за прилавком продавцы в белых халатах. Потом замерз и шагнул внутрь. Кафельный пол был чисто вымыт. Явственно пахло свининой и селедкой. В белой эмалированной лохани с обитыми до черноты краями лаково поблескивали крупные бобы почек.

По узенькой грязной лестнице спустился в подвал. Толкнул первую попавшуюся дверь и очутился в маленькой комнатушке. Лампочка без абажура освещала обшарпанные, заляпанные коричневатыми брызгами стены, пол из простых струганых досок, жирный и липкий, в красных воспаленных сгустках запекшейся крови. (На полу лежала освежеванная туша, снежными проталинами белели кости.) Посреди комнаты возвышались две внушительных размеров колоды, основательно иссеченные. В одну был воткнут топор с красиво, как у алебарды, изогнутым лезвием.

Я попятился и попал в закуток, где на электрической плитке стояла сковородка, на сковородке, придавленный камнем, лежал распластанный цыпленок, уже начавший подрумяниваться, шкворчало масло.

Всюду своя жизнь, шептал я, плутая в подвальных закоулках. Через заставленный ящиками коридорчик, мимо прикнопленной к фанерному стенду стенгазеты (она была так засалена, будто в нее заворачивали ветчину) я наконец вышел к двери с надписью: «Директор». Дверь показалась мне знакомой, с тем большей уверенностью я толкнул ее.

Комнатка изгибалась сапогом. Голенище, в котором я очутился, было относительно просторным, несмотря на то, что большую его часть занимал шкафчик (застекленные дверцы завешены бумагой). Загогулинка же, куда я, вытянув шею, заглянул, была узка и куца, канцелярский стол закупоривал ее, будто пробка.

За столом сидел человек в белом, хорошо накрахмаленном халате, голубой сорочке, при галстуке. Он походил скорее на врача, чем на работника торговли.

– Ах, вы теперь здесь, – сказал я.

Он сразу узнал меня, так что я не стал напоминать о маленьком магазинчике и пропавшей дубовой, с золоченой инкрустацией двери, которая должна была закрыть опущенный до земли оконный проем. Протянул мне деньги.

– Пропажа, как видите, обнаружилась. Возмещаю ваши убытки.

– Не надо, – сказал я. – А вы, значит, при переходе с места на место дверь с собой захватили? Нехорошо, свалили все на Суфлера…

Директор перемахнул через стол таким манером, каким спортсмены прыгают через гимнастического козла, и приземлился передо мной. В новых ботинках я был выше него. Он достал из шкафчика с завешенными стеклами бутылку коньяка.

– Рад встрече с вами. Возьмите хоть это.

– Нет, нет, – резко сказал я.

Он опустил бутылку на стол и протянул мне руку.

– Виталий.

Я с неохотой ее пожал. Тогда он извлек еще две бутылки и поставил их рядом с первой.

– Да честное слово, не надо, – сказал я.

– А что надо? – спросил Директор.

У него была странная манера разговаривать: он все как будто подмигивал, но не явно, а так, что приходилось сомневаться – не ошибаешься ли, – и в конце концов начинало рябить в глазах.

– Ничего мне не надо, – ответил я. поколебавшись все же: бремя жаркого из кокосов и вареников с вишнями тяготило меня.

– А что вы думаете о работе нашего магазина?

– Пахнет селедкой, а в продаже ее нет, – пожаловался я.

– Понял. – Он несколько раз бухнул кулаком в стену.

Через минуту в дверях возник огромных габаритов мужчина. Спутанные вялые волосы падали ему на лоб. Пахло от него пивом и луком.

– Снегуркин, селедку мы получили? – спросил Директор.

– Не успели бочку открыть, – прогундосил тот. Директор вдруг закосил глазом, как бешеная лошадь, и подскочил к Снегуркину.

– Постой, да ты что, опять?

Снегуркин отворачивался, стараясь на Директора не дышать.

Директор подхватил меня под руку и увлек из кабинета в коридорчик. Там мы остановились возле запомнившейся мне промасленной стенной газеты. Один угол ее свернулся наподобие китового уса. Директор этот угол аккуратно расправил, и глазам моим предстала заметка, написанная не синими, как все прочие материалы, а черными чернилами. Она была озаглавлена: «А Снегуркин все тот же».

Затем Директор потащил меня обратно. По дороге я успел заметить: распластанный цыпленок исчез из закутка вместе с плиткой и камнем.

Снегуркин стоял посреди комнаты в скорбно-виноватой позе, которая плохо вязалась с его могучей фигурой.

– А ведь я тебя предупреждал! – еще с порога закричал Директор. – Ты думаешь, я не вижу? Я все вижу. Рассчитываешь, с тобой и на новом месте будут церемониться, как я здесь?

– Спасибо вам, – промычал Снегуркин.

– Ты ведь и сам знаешь, какой из тебя работник.

– Па-а-аршивый.

– То-то и оно. Всё. Не проси. Выгоняю. Снегуркин пустил слезу.

– Нет, не проси. Хотя… – неожиданно отмяк Директор. – Все-таки мужик ты неплохой. Давай на прощание… – Он подошел к шкафчику, достал початую бутылку коньяка, три хрустальные рюмочки. – За твои будущие успехи.

Одну рюмку он подвинул мне.

– Я лучше пойду, – сказал я, и в самом деле направляясь к двери.

– Постойте. Теперь за вас! – провозгласил он. – За то, чтоб все, как вы, нам помогали работать.

Я поспешил домой, но через некоторое время заметил, что за мной едет грузовая машина. В кабине, помимо шофера, сидели Директор и Снегуркин. Я двинулся на них. Машина притормозила.

– Оставьте меня! – крикнул я и кулаком ударил по капоту.

Но едва вошел в квартиру, раздался звонок. На пороге стоял Директор.

– Совершенно правильно поступаете, – сказал он. – И я бы так себя вел.

Как факир, он хлопнул два раза в ладоши. Из лифта выплыли Снегуркин и шофер, оба в белых фартуках, и, потеснив меня, торжественно внесли в прихожую огромную, перетянутую веревками коробку.

– Постойте. – Я сделал попытку их задержать. Не обращая на меня внимания, они проследовали в кухню, положили приношение на стол и, пятясь и кланяясь, удалились. Директор, молитвенно сложив руки лодочкой, тоже исчез в лифте.

Я ухватился за оставленный подарок – не тут-то было, в одиночку я с трудом мог его сдвинуть.

– Вернитесь немедленно! – крикнул я, выбежав на лестницу.

Эхо моего голоса и сбегающих по ступенькам шагов было мне ответом.

Директор и Редактор

Я вернулся в квартиру. На кухне уже хозяйничала Калисфения Викторовна. Она распаковала коробку и рассовывала ее содержимое в холодильник и шкафы. Коньяк группировала на столе.

– Баранья нога! Ну, как я могла ошибиться! – Голос ее радостно звенел. – Конечно же, баранья нога. Ведь это так просто.

– Что случилось, мама? – В дверях возникла Вероника.

– Ах, дочка! Все объяснилось. Баранья нога! Ты поняла? Мне снился корабль и полные трюмы желудей. Это же к бараньей ноге!

– Молодец, Дмитрий. – Вероника обняла меня и чмокнула в щеку.

– К сожалению, не молодец, – сухо ее отстраняя, сказал я. – Ногу необходимо вернуть. Как и все остальное.

Немного передохнув, я поплелся в магазин. В подвальном закутке жарился новый цыпленок. Директор был без халата и без галстука.

– Послушайте, – не скрывая раздражения, сказал я. – Заберите вы свою ногу. У меня сил нет ее тащить.

– Ладно, будь по-вашему, – всем видом выражая горькую обиду, сдался он. – Только сейчас ни одной свободной машины нет. Посидите пока. – А сам подошел к шкафчику, отворил дверцу. Я вскочил. – Да нет, не коньяк, – успокоил меня он. Достал пузырек, накапал в рюмку пятнадцать капель. – Сердечные. – И, скривившись, выпил.

– Ну-ну, вы еще молодой, – утешил его я.

– Кстати, – спохватился он. – Селедка поступила в продажу. Хотите посмотреть?

– Верю, – сказал я.

Машина прибыла только к закрытию магазина. Директор лично поехал меня сопровождать.

Едва мы вошли в подъезд, ноздри мои затрепетали. Директор глянул на меня дружелюбно. По мере того как лифт нанизывал этажи, аппетитный запах усиливался. Когда о распахнул дверь квартиры, он ударил в лицо раскаленным южным ветром.

Вероника и Калисфения Викторовна хлопотали у плиты.

– Это… что? – запинаясь, спросил я.

– Это… баранья нога, – выдержала мой взгляд Вероника. – Что теперь сделаешь? – ополаскивая соусницу, заметила она. – Ну, не утерпели, приготовили. Пригласи его отужинать, и все проблемы.

– Не забывайте, что вы попали в знаменитую семью, – напомнила мне Калисфения Викторовна. – В нашем доме долго находилась говорящая щука…

Я вернулся в прихожую.

– А вы, оказывается, шутник, – игриво хлопнул меня по плечу Директор. И деловито кивнул. – Как это мило с вашей стороны. В машине у меня помидоры. Прямо с грядки…

Помимо помидоров, он принес зеленый лук и редис. А когда сели за стол, потирая руки, воскликнул:

– Если чутье мне не изменяет, где-то в доме должен быть коньячок!

Вечер пролетел незаметно. Директор очаровал женщин и Элизабета, которому отдал вкусную косточку. Понравился Директору и щегол.

Ночью мы впервые повздорили с Вероникой.

– Зачем вы это сделали? – говорил я. Вероника дулась и не отвечала.

Когда я проснулся, Калисфения Викторовна радостно сообщила: рано утром заезжал Директор и оставил огромного судака. По словам тещи, Директор был очень тронут тем, как его приняли накануне, и обещал быть к обеду.

– Ни в коем случае! – вскричал я. – Ни в коем случае. Рыбу надо немедленно вернуть.

Калисфения Викторовна потупилась.

– Я уже начала готовить…

К обеду Директор привез две великолепные дыни. Потом он ненадолго уехал и вернулся к ужину с корзиной анчоусов.

Когда он появлялся, течение жизни в доме убыстрялось. Встречать его высыпали все. Калисфения Викторовна, завидев дорогого гостя, расплывалась в улыбке.

– Вы похожи на моего мужа в молодости, – признавалась она.

– Я соскучилась по людям, – говорила Вероника. – А он такой славный.

Элизабет бродил за ним, как на веревочке.

Иногда Директор появлялся в сопровождении Снегуркина. Директор шествовал впереди, на ходу стягивая перчатки, а тот следовал за ним, тяжело нагруженный свертками и пакетами, и пыхтел, как паровоз. Снегуркин помогал женщинам на кухне, а то тихо спал где-нибудь в углу, сидя или стоя. Он был молчалив. Открывал иногда рог, однако слова не шли. Директор любил его поддразнивать. Усаживался напротив и, удобно закинув ногу на ногу, приступал к беседе.

– Ну, что мне с тобой делать? Увольнять?

– Ннне зннаю… – мычал Снегуркин.

– Как же тебе не стыдно? Посмотри на себя. Ах, если бы ты мог себя видеть!

– Ннне зннаю.

– А ведь ты отец троих детей.

– Нне зннаю…

Вместе с Директором я частенько погружался в таинственные лабиринты грибниц, из которых вырастали магазины. Прежде я представлял Директора узником подвалов. Но нет, он был добровольным и последовательным их приверженцем. Нам встречались подвалы-бары, где мы порой пропускали по рюмочке-другой и разговаривали.

– Я понимаю, – соглашался Директор. – Щегол утомляет. Птицы, рыбы, собака – это тяжело. Но, поверь, не так тяжело, как бесконечная вереница больных и напряженная атмосфера тревоги.

Он тоже говорил загадками, но перед ним я не стыдился обнаружить своего непонимания и спрашивал:

– О чем ты?

– Никогда ничего не надо объяснять, – отвечал он. – Запомни – никогда, ничего. Это лишнее. Каждый, у кого есть голова на плечах, сам поймет. А если нет головы, растолковывать бесполезно.

Подвалов было много, все они были разные, не похожие. Лестницы, в них ведущие, тоже отличались. У одной ступеньки, как у ксилофона, сужались книзу, у другой рассохлись и скрипели, как перекладины дяди Гришиной стремянки. И помещения подвалы занимали самые разные. Но вот что я понял: крыши торчат одиноко, каждая сама по себе, а подвалы между собой связаны. На было вещи, которую Директор не мог бы раздобыть.

Поэтому ему нравилось слушать сны Калисфении Викторовны, и он просил ее толковать их как можно точнее.

– Любое ваше предвидение для меня закон, – твердил он. – Спаржа так спаржа. Спагетти так спагетти.

Однажды за завтраком, пересказав очередное сновидение, Калисфения Викторовна обратилась ко мне:

– Полагаю, сегодня вы получите важное известие.

Я заволновался, Какое? И откуда? А впрочем, я догадался – и сердце мое радостно замерло, – что дождался-таки весточки от друга, Я поскорее отправился на почту. Чужедальний вручил мне конверт, который я тут же распечатал. Письмо было от Редактора. Я внимательно прочитал его два раза, а потом еще три, но ничего не понял. На другой день пришло новое письмо. Из этого, второго, я понял больше. В нем речь шла о стеллажах, которые сооружали мы с дядей Гришей. Они рухнули, К счастью, Редактора в этот момент не было дома. Тон был крайне раздраженный.

Я отправился к нему. Он встретил меня не так приветливо, как в прошлый раз. В комнате царил разгром, Повсюду валялись книги, разломанные доски и осколки стекла.

– Я постараюсь разыскать дядю Гришу, – обещал я.

Это его слегка успокоило. Он предложил мне сесть. Я выбрал стул покрепче, а Редактор занял место за столом.

– Теперь о вашей тетради, – сказал он, нацепив очки на нос.

По левую руку от него, положенные друг на друга переплетами вверх, несколько открытых книг выстраивали как бы елочку; по правую громоздились открытые папки с рукописями. Помнится, я подумал: кто читает столько всего одновременно, сам не знает, чего хочет. А прямо перед ним лежала моя тетрадь.

Какое-то время он нервно перебирал на столе бумажки, потом вперил в меня близорукие глаза. С минуту мы смотрели друг на друга. Он вздохнул и набил трубку ароматным табаком.

– То, что вы пишете, это плохо, – сказал он и выдержал паузу. – Очень плохо.

Я молчал.

– Плохо все, от начала и до конца. То есть что я говорю? Конца, собственно, нет. – Он хмыкнул. – Как, впрочем, и начала.

Улыбнулся. Можно было предположить, ему понравилось, как он повел беседу. А мне вдруг захотелось домой – на старую квартиру, забиться в свою комнатку, и чтоб никто меня не трогал.

Редактор продолжал, распаляясь и разгораясь, как табак при затяжке.

– Я вам не верю. Ни одному слову. То есть почти ни одному. У вас передержки на каждом шагу. Что это за фраза: «Весной много людей начинает ходить по крышам»? Прежде всего бросается в глаза ее фактическая неточность… Можем ли мы утверждать, что явление, о котором вы сообщаете, типично? Что оно носит, так сказать, массовый характер? Можем ли мы утверждать, что в действительности много людей ходит по крышам, будь то весной или летом?

– Весной много, – сказал я.

Он смотрел на меня пристально и с недоверием.

– У меня сложилось впечатление, что этот вот, так называемый друг – лицо вымышленное. Что его нет и никогда не было.

– Мне тоже так начинает казаться, – согласился я.

– И старичок, которого он поехал разыскивать… То строил плотины, то о щуке говорящей принялся хлопотать. Раньше надо было думать – не находите?

– Нахожу, – опустил голову я. – Но, сдается мне, я нашел одну из его картин. На ней ощутимо передано чувство тревоги, которое угнетало его последнее время.

– И троллейбусная ваша компания, – не дослушал меня Редактор. – Чем она привела вас в восторг?

– Я ведь составил список «Кого и за что мне жалко»… – начал объяснять я.

– Да-да, помню. Впрочем, – Редактор сделал отстраняющий жест, – впрочем, хорошо вам удаются кошки.

– Какие кошки? – удивился я.

– Ну, где опричники… И сцена охоты кошки на воробьев… Это сильно, впечатляюще… – Он потупил глаза. – Кстати, вы уверены, что это была кошка… а не кот?

– Не знаю, – подумав, отвечал я.

– Опишите мне ее.

– Кошка как кошка, серая…

– Не черная? И пятна на груди не было?

– Вроде нет, – сказал я.

– Вот видите, – воодушевился он. – У вас нет остроты видения. – И вдруг понизил голос: – Послушайте, зачем вам все это? Не надо вам всего этого.

В обращении его прозвучало неподдельное тепло. Это меня Тронуло.

– Можно пригласить вас пообедать? – спросил я. – Заодно и на картину глянете…

Он посмотрел на меня возмущенно. Подбежал к гардгробу, распахнул дверцы, выхватил из глубины темно-синий костюм на плечиках и, поигрывая им, как мулетой, умчался в ванную. Через несколько минут прибежал с пустой вешалкой и в пижаме. С верхней полки выудил сложенную сорочку и опять скрылся. Еще несколько раз прибегал за галстуками, запонками и, наконец, вернулся опять я пижаме. Объявил:

– Я не еду. У меня брюки неглаженые.

– Пустяки, – заверил его я.

Когда мы прибыли, на шум в прихожую выскочил Элизабет.

Редактор побледнел и закричал:

– Немедленно уберите пса!

Элизабета утащили. Весь обед Вероника хмурилась, и Директор был мрачен. Редактор держался замкнуто и понуро, а потом объяснил:

– Не люблю собак. Уверен, что из-за них я лишился своего дорогого друга. У меня был кот – великолепный пушистый разбойник по имени Котофеич. Как я привязался к нему! Но однажды весной он исчез и больше не появлялся. Я искал его, бегал по дворам, расклеил объявления. Все тщетно.

Все виновато заулыбались и простили ему выходку с Элизабетом.

Истина малая и большая

Накопители делятся на две категории: накопителей-оптимистов и накопителей-пессимистов. Первые живут предвкушением: вот погоди, накопим, сколько нужно, тогда поживем!.. Полная им противоположность вторая категория. Эти копят, пребывая в вечном страхе, – на черный день.

– Ты явно относишься ко вторым, – посмеивался Директор над Редактором. – Куда тебе столько книг?

Редактор, ткнув указательным пальцем в соединительную дужку очков, возвращал их на переносицу и обиженно пыхтел:

– А откуда, по-твоему, я черпаю материал для тостов?

И верно: за столом он был незаменим. Его память хранила множество великолепных речений, забавных историй, анекдотов. Он мог говорить, не останавливаясь, по нескольку часов. Речь его текла легко, журчала, будто ручеек. Толстенький, уютный, с короткой стрижкой и трогательным чубчиком, в массивных роговых очках на черепашьем мудром лице, он навевал на собеседника спокойствие, почти сонливость.

Когда он умолкал, я медленно возвращался к реальности и видел: Вероника и Калисфения Викторовна испытывают то же, что и я. А Директор заморенно зевал, как от сердечной недостаточности, и тряс головой.

– Ну, даешь, – восхищался он.

Поев, Редактор, становился похож на розовенький воздушный шарик. Я его украдкой придерживал за пиджачную пуговицу, чтоб не взлетел.

Капитан с фотографии и на Редактора злился. Испепелял его граненым взглядом. Калисфения Викторовна делала попытки нас с Капитаном примирить.

– Он выдающийся человек, – утверждала она. – Хотите, я дам вам для прочтения его судовые журналы?

Я отмалчивался. Времени не хватало ни на что. Я совсем забросил письмо другу Володе. А тетрадь заполнял всевозможными кулинарными рецептами. По предложению Редактора мне выделили библиотечный день. В этот день разносить почту отправлялся Снегуркин, а я шел в библиотеку, где изучал книги о вкусной и здоровой пище всех времен и народов. До чего же захватывающее это было чтение! Горячее мороженое, жареные огурцы, сухой бульон из помидоров… Я даже не предполагал, что такое возможно… Но справочники учили: «Приготовляется форма мороженого и ставится непременно на металлическое блюдо, а сверху обмазывается меренгой или безе, посыпается пудрой и перед самой подачей ставится в раскаленный духовой шкаф, чтобы как можно быстрее блюдо заколеровалось».

А дальше: «Взять помидоров, выжать из них сок и протереть через частое сито, чтобы мязга прошла, а зерна вместе с отжатым соком выбросить. Мязгу положить в кастрюлю и варить без воды полчаса, постоянно мешая. Потом опять протереть сквозь сито в кастрюлю и варить, пока погустеет. Намазать тонко ножом на плоские блюда, смазанные слегка прованским маслом, и сушить в печи после хлебов или на открытом воздухе в тени».

Рецепты я передавал затем на редактуру Редактору. Он оказался тонким знатоком кулинарии. Уходя разносить почту, я частенько приглашал с собой Редактора – обсудить меню на следующую неделю. Мы бродили по улицам, снег капустно скрипел под ногами, крупными снежинками расцветал в воздухе.

– Почему я раскритиковал твое письмо гипотетическому другу? – говорил Редактор. – Да потому, что совсем не о том следует писать. Ты твердишь, что стремишься к точности. Но как же можно стремиться к ней и одновременно сомневаться во всем на каждом шагу?

– Сомнения нужны, чтобы точность была точнее, – возражал я.

– Э-э, брось. Можно в них погрязнуть. Пойми, я не отрицаю загадок бытия. Они есть, и никуда от этого не денешься. Но с каждым днем их становится меньше. Ты и сам так думаешь.

– А может, и больше, – сказал я.

– Ну, хорошо. Но где-то есть рубеж, за которым вопросов станет меньше, чем уже полученных ответов. Согласен? Однако и сегодня картина в некоторых своих деталях достаточно ясна.

– Если вновь возникли сомнения, значит, не было полной ясности, – доказывал я. – Но ничего страшного в этом нет. Еще далеко не все клеточки заполнены. И когда я признаюсь: мне ясно, что мне что-то такое неясно, – это ведь тоже фиксация определенной ясности. Ясности, что неясно.

– Я тебе добра желаю, – вздохнул Редактор. – Вот, – шагнул он к голому деревцу на крага тротуара и потрепал его по стволу. – Ведь это липа? Липа. Значит, и надо говорить, что это липа, а не вяз.

– А может, и тополь, – сказал я. – Листья-то облетели. А без них трудно определить. Но тут встает другой вопрос: почему именно это дерево назвали липой? Может, ему больше соответствовало бы называться осокой. Или камышом. Возможно, это точнее выражало бы его суть.

– Вспомни свои рассуждения о разумной необходимости рационализма, – стал корить меня Редактор. – О том, что нельзя растрачивать попусту силы, если впереди долгий путь. А ты завел… Липа, камыш… Я тебе признаюсь, даже применительно к моей библиотеке меня часто посещает мысль о непозволительной человеческой расточительности… К чему такое количество томов, которые все равно не прочтешь, даже посвятив чтению всю жизнь! Это томление вечной неудовлетворенности, невозможности достичь конечной цели пусть в какой-то одной области, это ущербное сознание собственного бессилия изнуряют дух, лишают его стойкости. Я уж не говорю о том, что каждому книжнику его собственная библиотека всегда кажется неполной… И вновь погоня за недостающими томами, и вновь отрезвление: всего не собрать… И я тебе скажу, к какому выводу пришел. Вот он: достаточно издать и затем тиражировать всего одну, одну-единственную книгу. А уж после, когда, как ты говоришь, мы достигнем понимания нашего предназначения, уж тогда…

– Тогда почитаем, – сказал я.

Он довольно рассмеялся. И повторил:

– Да, я за аскетизм. И могу распространить свою теорию на другие сферы жизни, Ибо пример в аскетизме подает нам сама природа. Ну, хотя бы такой. Она дарит нам вроде бы скромный ассортимент напитков: чай, кофе, минеральная вода… Но как же сильно их своеобразие! И уже само человечество напридумывало: оранжад, пепси, крюшон… Нет, не спорь, это уже от лукавого. Жажда все новых удовольствий у человечества в крови. Ты прав: стоило появиться мячу, и сразу возникли и футбол, и волейбол, и ватерпол, и баскетбол, и… – Он махнул рукой. – Хватит! Пора остановиться. С излишествами надо бороться, как с тараканами. Согласен, нужны муравьи. Они дают муравьиный спирт. И комарики нужны, ими питаются птицы и лягушки. А вот не объяснишь ли – для чего существуют твои тараканы! Эти олени кухонных ландшафтов, если принять твое сравнение. Эти троллейбусы пустынных тарелок и полных хлебниц?

– А как твой аскетизм согласуется со страстью к постоянному обновлению меню?

Он поморщился.

– Ты рассуждаешь прямо как мой брат. Я не бурбон. Более того, я считаю, раз нам выпала возможность пользоваться всем богатством накопленных знаний и напитков – мы должны этим пользоваться. Сам я прекрасно понимаю, чего лишил бы себя и себе подобных, сведя книжное разнообразие к одному-единственному тому. Не почитать перед сном… Да это ужасно! Но я готов на эти жертвы. Готов ради конечной цели. То же и с меню. Готов отказаться.

– Ты сказал про брата. У тебя есть брат? – удивился я.

– Мы с ним чужие люди. Совершенно не общаемся. Он в школе преподавал физику. И знаешь, что придумал? Вместо планетария стал по вечерам водить учеников на крыши.

Я посмотрел на Редактора внимательней и уловил в его лице, взгляде, манерах что-то знакомое. Ну да, не хватало только седой бороды.

– Ты должен был узнать его в моем письме другу, – сказал я.

– Я никого не узнал, – сухо бросил он. – Слишком много развелось теоретиков. Ну, с крыши… Ну, из троллейбуса… Меняется ракурс взгляда, но не само явление.

– Множественность взглядов как раз и обеспечивает наибольшее приближение к точности, – сказал я. – Любое сравнение может натолкнуть нас…

– Любое сравнение, – ворчливо перебил он меня, – всегда признак неудовлетворенности. И чем больше будешь сравнивать, тем большее недовольство будешь испытывать. Ты уже не сможешь остановиться и потеряешь покой. Надо выбрать что-то одно – раз и навсегда.

Мы подошли к воротам парка. Недвижно застыл черный круг чертова колеса. Ось распирали гигантские вязальные спицы. Молча мы добрели до замерзшего пруда. На середине его, над лункой, горбилась черная фигура. Мужчина не поднял головы, когда мы приблизились, Заиндевелые тесемочки ушанки примерзли к воротнику. Окуньки, которых он время от времени вытягивал из проруби, тут же, на глазах, превращались в гладкие ледышки, этакие красивенькие полосатые леденцы. Мороз будто стискивал рыбешек своей сильной рукой – они замирали с открытым ртом, нелепо изогнув хвостовой плавник и изумленно тараща глаза, не в силах пошевельнуться.

– На подледный лов перешел? – спросил я. Тут только Коля взглянул на меня.

– А, здорово, – сказал он и, выпростав руку из меховой рукавицы, протянул мне.

– Как дела-то? – спросил я.

– Плохо. Развожусь. И троллейбус мы бросили. Уж целыми днями здесь просиживаю. Только и надежды, если повезет и поймаю…

– А без щуки не получится? – спросил я.

– Какое!

– Сомнения тебя погубят, – предрек Редактор, когда мы отошли. – Нельзя позволять им брать над собой верх. Я по собственному опыту знаю, к чему это ведет. Поверь, у меня было такое: для всех сияло солнце, а для меня лил дождь, для всех была зима, а для меня – лето… В конце концов я запутался, я стал суеверен, я верил себе больше, чем прогнозам метеосводки. Это мука, а не жизнь. Я стал сомневаться во всем. Например, в том, любит ли меня жена. И мое сомнение передалось ей. Я стал сомневаться, правильно ли работаю. И привил это сомнение начальству. А ты думаешь, я не писал письма друзьям – всяким, существующим и несуществующим, реальным и вымышленным? Писал и даже отправлял, а иногда, поверь, получал ответы…

– А сейчас пишешь? – спросил я. Он не ответил, я повторил вопрос.

– Нет, – сказал он. – Я слишком трудно возвращался из этого придуманного зыбкого мира. И больше меня туда не заманишь. С какой стати я должен сомневаться в том, что на обед нас ждет индейка, что мы с тобой сейчас идем по парку и разговариваем? С какой стати?

Я молчал.

– Пойми, большую, главную истину тебе не постичь, – заключил он. – Это не твоя вина. Идеал, я думаю, вообще вряд ли достижим. Я сам мечтал о красоте и читал восхитительные книги, а начал плешиветь, появились морщины. И брюшко выросло. Вот как бывает. Тянулся к прекрасному, к совершенству, а становился все безобразней. Как это увязывается и соответствует одно другому? И какая уж тут точность?

– Ну, полно, – остановил его я. Все же он закончил:

– Человечество еще не накопило силенок и опыта, чтобы кто-то один последней каплей наполнил чашу знаний до краев… А малая истина, истина собственной жизни, должна быть тебе предельно ясна. Если, конечно, ты себе не враг…