Текст книги "Беспокойный"

Автор книги: Андрей Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Не хотелось бы мешать вашей встрече, – сделал последнюю попытку избежать неизбежного неприятно впечатленный его сочувственной по форме, но угрожающей по содержанию речью Бородин.

– А ты не помешаешь, – крепко беря его за рукав и увлекая в сторону крыльца, заверил Борис Иванович. – Ты же с ним, как я понимаю, подружился. А друг моего друга – мой друг. По свойству транзитивности, как математики говорят. Посидим, выпьем, потолкуем за жизнь…

Втащив вяло упирающегося риелтора на крыльцо, он постучал в дверь. Стучал он, как все нормальные люди, костяшками пальцев, но звук получился такой, словно кто-то выбил по сосновой доске лихую барабанную дробь увесистым молотком.

Дом ответил на стук мертвой, нежилой тишиной, лишь с верхушки березы сорвалась и, издав на прощанье сердитый скрипучий крик, хлопая крыльями, улетела в сторону леса напуганная вторжением чужаков сорока. Рублев снова постучал и снова не получил ответа.

– Уснул, что ли? – благодушно предположил он, сверху вниз многозначительно глядя на своего спутника и многообещающе шевеля усами.

– А может, вышел, – предложил свой вариант Бородин. – На речку ушел рыбачить. Или в магазин. Да мало ли куда!.. День на дворе, погода отличная, чего дома-то сидеть!

– Трава во дворе нехожена, – заметил Борис Иванович. – Ладно, к воротам при желании можно и месяц не подходить, в сарай за дровами тоже не надо – лето… Ну а в сортир?

– Не пойму, чего вы от меня хотите? – опять обиделся Бородин, с тоской озираясь по сторонам в поисках выхода, которого не существовало. – Кто я ему – сват, брат, нянька? Он передо мной не отчитывается. Может, он уже третью неделю сидит в каком-нибудь Монте-Карло и в ус не дует. Денег у него теперь куры не клюют, так что очень даже запросто…

– Да, – покладисто согласился Борис Иванович, по-прежнему придерживая его за рукав, – красиво жить не запретишь, особенно если финансы позволяют. Ну а нам-то с тобой что теперь делать? Нельзя же, в самом деле, век гадать что да как, на крылечке стоя!

– Нельзя, – сказал Бородин. – Я же говорю, зря ехали.

– Надо бы как-то в дом попасть, – пропустив последнее замечание мимо ушей, гнул свою линию Рублев. – Если спит, будить не станем – посидим тихонечко, чайку попьем. Если отлучился – подождем часок-другой. Но нельзя же вот так, ничего не узнав, оглобли заворачивать! А вдруг он ненароком в подпол свалился и даже на помощь позвать не может? Хороши же мы будем, если бросим защитника Отечества, воина-интернационалиста в таком аховом положении! – Что же вы предлагаете – дверь ломать?

– Ломать, конечно, нехорошо. Лучше бы, конечно, ключом… У тебя, случайно, не завалялся?

– Да откуда?! – возмутился Бородин.

– А ты поищи, – посоветовал Борис Иванович. – Чем черт не шутит – а вдруг?..

– Да не стану я ничего искать! По-вашему, я не знаю, что у меня в карманах есть, а чего нет?

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Борис Иванович. Бородин покосился на него с недоверием и надеждой, а он невозмутимо продолжал: – Ты про закон всемирного тяготения слышал? Он гласит, что если взять человека за ноги и хорошенько потрясти, то все, что есть у него в карманах, вывалится и упадет на землю. Не полетит вверх или, скажем, в стороны, а вот именно упадет. С ускорением в девять и восемь десятых метра на секунду в квадрате. А если потом разжать руки, человек тоже упадет и треснется своей упрямой башкой все об ту же землю. И с тем же ускорением. Так мне в школе объяснили. Правда, проверить это на практике я до сих пор как-то не собрался. Вот стою теперь и думаю: может, зря? Может, врут все про это самое тяготение? Ты как думаешь, человече?

«Человече» скривился, но перестал спорить и с огромной неохотой принялся рыться в карманах. Он предавался этому занятию довольно долго, как будто карманов в его костюме насчитывалось не меньше сотни и они были до отказа набиты всякой всячиной. Борис Иванович терпеливо ждал, поглядывая по сторонам и жуя сорванную во дворе травинку. Потом он демонстративно посмотрел на часы, и Бородин, поняв намек, вынул из кармана увесистую связку ключей.

– Может, из этих какой-нибудь подойдет, – неуверенно предположил он.

Рублев промолчал, языком передвинув травинку из правого уголка рта в левый.

Бородин принялся мучительно долго бренчать и царапать металлом о металл, один за другим пробуя ключи из кажущейся бесконечной связки. Борис Иванович ждал. Наконец Бородин отступил от двери и развел руками.

– Не подходит? – сочувственно спросил Рублев.

– Ни один не подходит, – подтвердил Алексей Иванович. – Я же говорил…

– Дай-ка, – потребовал Борис и, раньше чем Бородин успел опомниться, отобрал у него связку. Он быстро перебрал ключи, поглядывая то на них, то на замочную скважину, выбрал подходящий по конфигурации, вставил в замок и дважды повернул против часовой стрелки. – И чему вас только в школе учат? – притворно изумился он, распахивая дверь. – Прошу!

Данное приглашение сопровождалось совершенно неожиданной и весьма энергичной затрещиной, которая неумолимо и стремительно швырнула Алексея Ивановича Бородина в пахнущий сосновыми досками прохладный полумрак сеней. Он остановился, налетев на бревенчатую стену; почти в то же мгновение сильная рука сгребла его за шиворот, бесцеремонно развернула в нужную сторону и придала очередное ускорение. Алексей Иванович и охнуть не успел, как очутился на полу, почти на том же самом месте, где чуть меньше месяца назад лежал сбитый с ног лошадиной дозой психотропного препарата Сергей Казаков.

«Вот и познакомились», – подумал он, вспомнив, как бывший десантник обещал свести его с мировым мужиком – своим батальонным командиром. В силу весьма уважительных причин выполнить свое обещание Казаков так и не смог, но пресловутый комбат сделал это за него, самостоятельно отыскав Алексея Ивановича и сведя с ним знакомство куда более близкое, чем то, что было ему обещано. На поверку этот комбат оказался вовсе не тем добродушным и толстопузым мешком дерьма, каким представлял его Алексей Бородин: нрав у него был крутой, рука тяжелая, а главное, соображал он гораздо лучше, чем полагается отставному солдафону, у которого в мозгу всего одна извилина, да и та – след от околыша.

– Не перестанешь врать – покалечу, – пообещал Рублев, переступая порог комнаты. И Алексей Иванович, как и Николай Гаврилович Ездовой за несколько часов до этого, ни на мгновение не усомнился, что данная угроза – не просто фигура речи: этот, если обещал покалечить, покалечит обязательно. – Да, ничего домишко, – продолжал Комбат, озираясь по сторонам. – Чистенько, аккуратно. Только как-то неуютно. Вроде тут никто и не живет… И вещей хозяйских что-то не видать… Что бы это могло значить, а?

Он подошел к дверям спальни и заглянул туда, перешагнув при этом через Бородина, как через случайно очутившийся на дороге неживой предмет. Алексей Иванович опять живо припомнил сцену вербовки Казакова, и ему подумалось, что все это может кончиться даже хуже, чем могло показаться вначале. – Откуда я знаю, что это значит? – с трудом приняв сидячее положение, болезненно прокряхтел он. – Может, ваш приятель за это время пять раз перепродал дом и укатил в теплые края. Никто ему этого не запрещал, и отчитываться передо мной он не обязан. Кто-нибудь купил этот дом – например, под дачу, потому здесь никто постоянно и не живет. Вот приедут сейчас хозяева, а мы с вами тут расположились, как у себя в гостиной…

– А мы извинимся, объясним, как сюда попали. Заодно и ключ вернем, а то, согласись, таскать в кармане ключ от чужого дома – это как-то некрасиво, – сказал Борис Иванович. Он подошел к печке, заглянул в под и поворошил кончиком кочерги невесомый белесый пепел. Бородин подумал, не хватить ли его по макушке тяжелым табуретом, пока он стоит спиной, но отказался от этой затеи: батальонный командир Казакова выглядел как человек, о голову которого можно без малейшего ущерба для его здоровья ломать кирпичи и гнуть стальные ломы. – Ну, чего расселся? – продолжал Рублев, вернувшись из короткой экскурсии на кухню. – Вставай, поехали.

– Куда?

– Да уж, конечно, не в Москву. Поговорим с соседями, в администрацию наведаемся, наведем справки. Это ж не котенок, а дом, объект недвижимости! Его просто так, без бумажной волокиты, не продашь. Да кому я объясняю, ты ж на этом деле собаку съел! Ну, вставай, вставай, хватит загорать, не на пляже. Помочь тебе?

– Нет уж, спасибо, я как-нибудь сам, – поспешно отверг предложение Комбата Бородин, который уже был по горло сыт его «помощью».

Он торопливо завозился на полу и встал, с трудом подавив болезненный стон: досталось ему крепко, и, судя по всему, это было еще далеко не все.

– Не понимаю, что ты так волнуешься, – говорил Борис Иванович, запирая дом. – Ты же ни в чем не виноват, правильно? А раз не виноват, то и бояться нечего. Я же не маньяк какой-нибудь, не охотник на риелторов, я просто за приятеля волнуюсь. Ты же знаешь, пил он сильно, а пьяного только ленивый не обидит. Вот я и беспокоюсь. Буду искать, пока не найду, но уже, конечно, сам, без тебя. Сейчас придем в здешнюю администрацию, там нам скажут: да, мол, был у нас такой московский гость, регистрировал право собственности. Пожил недельку, заскучал, продал дом и уехал. Может, даже адрес его новый дадут. И все! Я перед тобой извинюсь, компенсирую моральный и физический вред, отвезу домой, и больше ты меня не увидишь…

Продолжая многословно сетовать на Казакова, который вдруг, ни с того ни с сего начал внезапно и непредсказуемо менять место жительства, не ставя об этом в известность никого, даже старых фронтовых друзей, он подергал дверную ручку, сунул ключи в карман пиджака Алексея Ивановича и, как прежде, почти волоком, как малыша, не желающего идти в детский сад, за руку потащил Бородина к машине.

Его исполненные миролюбия речи Алексея Ивановича ничуть не успокоили: он-то знал, что влип, да так, что хуже некуда. Продолжительный срок тюремного заключения в этой ситуации представлялся не столько карой за совершенные грехи, сколько спасительной лазейкой, воспользоваться которой Бородин, честно говоря, уже почти не надеялся. О побеге нечего было и мечтать: основательно, без спешки обработанное пудовыми кулачищами тело ныло, как один сплошной ушиб, а шедший рядом мучитель двигался с плавной грацией крупного хищника, способного в три прыжка настигнуть и завалить даже самую быстроногую дичь. Спасти Алексея Ивановича могла только умелая ложь, но и на это было мало надежды: чертов отставник ничему не верил на слово и во всем хотел убедиться лично, своими собственными глазами. На документы с печатями и подписями ему было плевать так же, как и на самые многословные уверения; он допускал, что его приятель мог переехать в загородный дом, но желал лично побывать в этом доме и собственноручно проверить у приятеля пульс. И желания его высказывались в форме, заведомо исключающей возможность отказа…

«Пропал, как есть пропал», – подумал Бородин, и ему захотелось сию же минуту прямо тут на месте мгновенно и безболезненно умереть от внезапной остановки сердца.

Примерно через полтора часа, когда Борис Рублев, пункт за пунктом осуществив свою нехитрую программу поисков, вывел машину за деревенскую околицу, сердце Алексея Ивановича Бородина, как назло, все еще продолжало биться. Правда, назвать его работу нормальной не повернулся бы язык даже у председателя призывной комиссии: оно то частило, то испуганно замирало, то вдруг принималось тяжело, как гидравлический молот, бухать где-то у самого горла.

Проезжая мимо стоящего на отшибе за крепким тесовым забором дома с резными наличниками, Комбат даже не посмотрел в ту сторону. С того момента, как они сели в машину около здания местной администрации и отправились в обратный путь, он не проронил ни словечка. Алексей Иванович тоже помалкивал: все, что он мог сказать, уже было сказано. Он сказал, что недоумение соседей и представителей местной власти по поводу какого-то Казакова, которого никто из них в глаза не видел, может объясняться тысячей причин, не имеющих ни малейшего отношения к нему, Алексею Бородину. Казаков мог куда-то уехать, никого не поставив в известность и даже не потрудившись зарегистрировать у главы администрации сделку купли-продажи: чего там, еще успеется, жизнь-то длинная! И что с того, что его не может вспомнить никто из соседей? Он уехал из города в поисках покоя и тишины, а вовсе не новых знакомых и собутыльников. С ним мог произойти несчастный случай во время рыбалки; в конце-то концов, он мог случайно в нетрезвом виде похвастаться вырученными от продажи московской квартиры деньгами, и это стало последней ошибкой в его короткой, но нелегкой жизни. По здешним меркам обладатель такой суммы может смело называться олигархом; за такие деньги его запросто могли убить, а теперь вся деревня только руками разводит: что вы, какой еще москвич? Что вы хотите, круговая порука…

Комбат выслушал все эти и многие другие соображения молча, ни единым словом или жестом не выразив своего к ним отношения. Он выглядел слегка угрюмым, что было вполне объяснимо, но абсолютно спокойным. Он не задавал вопросов, не делал скептических замечаний, не грозился и не размахивал руками-кувалдами – он просто вел машину и молчал, пристально глядя на дорогу прищуренными темными глазами.

Над темной полоской уже недалекого леса повис малиновый шар заходящего солнца, сжатое поле в его лучах приобрело благородный розовато-золотистый оттенок слегка потускневшей меди, а во впадинах залегли сиреневые вечерние тени. Машину немилосердно трясло на родимой российской «щебенке с гребенкой», за ней, клубясь и завиваясь штопором, тянулся длинный, постепенно рассеивающийся и оседающий на стерню хвост пыли. Оконное стекло со стороны водителя было опущено до упора, в салон врывался тугой, теплый, пахнущий полем, солнцем и пылью ветер. Пылинки танцевали под ветровым стеклом, то и дело вспыхивая в солнечных лучах, как крупицы золотого песка или медные опилки. Слева мелькнул побитый ржавчиной и, кажется, даже простреленный навылет дорожный знак с перечеркнутым косой красной полосой названием деревни. Сразу за знаком дорогу с обеих сторон обступили кусты. Они становились все выше, вскоре среди них замелькали розовые от заката стволы молодых берез, а потом на заднем плане мрачными колоннами воздвиглись темные вековые ели. Дорога нырнула в лес, щебенка кончилась; ухабов и рытвин стало больше, зато тряска почти прекратилась: машина мягко перекатывалась с ухаба на ухаб, ныряла в рытвины и снова выбиралась наверх, как лодка на океанской мертвой зыби. Дорога была затейливо разрисована полосами и пятнами золотисто-оранжевого света и глубокой синеватой тени, низкое солнце короткими алыми вспышками било прямо в глаза. Сквозь пыльное, покрытое разводами и пятнами от разбившейся вдребезги мошкары ветровое стекло почти ничего не было видно, и Рублев повел машину медленнее, высунув в окно голову и левый локоть. Сейчас он был до смешного похож на одного из тех чудаков, что, проезжая на автомобиле через лес, на ходу высматривают среди травы и листьев грибы.

Дорога, без видимой необходимости петляя и извиваясь среди деревьев, вскарабкалась на высокий, поросший корабельными соснами песчаный бугор и, почти никуда не сворачивая, потянулась по гребню. Справа сквозь частокол деревьев заблестело темное, прихотливо искривленное зеркало реки, а слева вдруг открылся неглубокий, с довольно крутыми склонами овражек. На его противоположной стороне темнела густой августовской зеленью пушистая с виду, а на деле колючая, непролазная поросль молодого ельника, кое-где прошитая белыми стежками тонких березовых стволов. Рублев вдруг остановил машину, выключил двигатель и с треском затянул ручной тормоз.

– Выходи, – приказал он, впервые за последние полчаса нарушив тягостное молчание.

– Куда? – не двигаясь с места, спросил Бородин. Он догадывался куда.

– Наружу, – пояснил Борис Иванович и, грубо отодвинув его локтем, открыл отделение для перчаток.

Никаких перчаток внутри, естественно, не обнаружилось. Там лежало руководство по эксплуатации автомобиля, налобный фонарик на эластичной ленте и скомканная тряпка милой сердцу россиянина камуфляжной расцветки. Поверх нее, тускло отсвечивая вороненым металлом, лежал пистолет. Чувствуя, как тело становится легким, почти невесомым от мощного выброса адреналина, Алексей Бородин мысленно проклял себя за непроходимую тупость. Оказывается, все это время рядом, почти у него на коленях, лежал верный шанс не только спастись, но и навсегда спрятать концы в воду. Но откуда ему было об этом знать?! Кроме того, он не без оснований подозревал, что малейшая попытка завладеть оружием, не говоря уж о том, чтобы им воспользоваться, закончилась бы для него переломом руки – и, вполне возможно, не одной.

Сейчас же выяснилось, что он совершенно напрасно обозвал себя тупицей: пистолет, оказывается, был не заряжен. Рублев вынул из кармана обойму, деловито загнал ее в рукоятку и хмуро поинтересовался:

– Я долго буду ждать? На выход!

– Зачем?

– Затем. Убивать тебя буду. Давай шевелись, обивку пачкать неохота!

Алексей Бородин сам не понял, как очутился снаружи. Он не собирался подчиняться приказам этого усатого костолома и покорно, как скотина, идти на убой. Напротив, он намеревался обеими руками вцепиться в сиденье и отбиваться до последнего: хочешь стрелять – стреляй, пачкай свою драгоценную обивку, а я тебе в этом деле не помощник!

Тело, однако, распорядилось по-своему, и его было нетрудно понять: оно хотело жить во что бы то ни стало, и доводы типа «лучше умереть стоя, чем жить на коленях» на него не действовали. Оно было готово подчиниться любому приказу и охотно прошлось бы к месту расстрела хоть на ушах, хоть на бровях, лишь бы выиграть, выторговать, вымолить у палача лишнюю минуту жизни.

Рублев открыл багажник, достал оттуда саперную лопатку в брезентовом чехле, снял чехол и протянул лопатку Алексею Ивановичу.

– А это зачем? – спросил тот, чтобы немного потянуть время.

– Копать, – озвучил Рублев вполне очевидный ответ. – Нас видели вместе, – довольно любезно и с большой охотой пояснил он, – а я этим летом от милиции уже набегался, надоело до смерти. Ну, что встал? Кругом, шагом – марш!

И снова тело повиновалось приказу раньше, чем Алексей Иванович успел сформулировать и озвучить свой протест: мне все равно помирать, а остальное – твои проблемы, так что, если хочешь, копай сам, а не хочешь – засунь эту лопату себе в ж… и сам отправляйся по тому же маршруту!

Он покорно двинулся к оврагу, неся лопату в опущенной руке, огибая кусты и уклоняясь от колючих лап молодых сосенок. Задевая отполированным прикосновениями земли лезвием тонкие ветки, лопата издавала тихий похоронный звон. За спиной мягко стукнула, закрывшись, крышка багажника, а мгновением позже послышались шаги. Рублев ступал тяжело, уверенно, хотя Алексей Иванович почему-то не сомневался в том, что в случае необходимости этот здоровяк может красться легко и беззвучно, как огромный кот.

Когда-то в его квартире жила старая кошка. Как и все представители своего семейства, она перемещалась из комнаты в комнату абсолютно бесшумно, но порой, демонстрируя дурное или, напротив, приподнятое настроение, давала себе волю и топотала, как целый табун лошадей. Она дожила до двадцати лет и умерла легко, без мучений. Двадцать лет для кота – почти абсолютный рекорд долгожительства, и Алексей Иванович с учетом обстоятельств вряд ли мог рассчитывать побить этот рекорд в своей, так сказать, весовой категории.

Пробившийся сквозь крону старой сосны закатный луч кольнул правый глаз. Бородин повернул голову и, щурясь, посмотрел на солнце, подумав, что, вполне возможно, видит его в последний раз.

– Прощай, солнце, как говорил капитан Немо, – будто подслушав его мысли, с мрачной насмешкой произнес Рублев.

Слова сопровождались металлическим щелчком затвора. Ноги у Бородина вдруг подкосились, он упал на колени, выронив лопату.

– Нет, – прохрипел он мгновенно пересохшим ртом, не смея обернуться, – не надо. Нет!

Его мягко, но сильно толкнули между лопаток – кажется, ногой, – и он, треща подлеском и гнилыми сучьями, покатился по склону оврага. Следом полетела лопата.

– Копай, гнида, – сказал сверху Рублев. – И не халтурь, для себя стараешься. Поработаешь напоследок, как нормальный человек – честно, своими руками. Чем глубже выкопаешь, тем меньше шансов, что собаки до твоих косточек доберутся. Зато место какое, ты посмотри! Сам бы тут лежал, да дела не отпускают. Тут тебе и елочки пушистые, и березки шумят, и простор, и по могилке твоей ногами топтаться некому… Парадиз!

Не пытаясь подняться, Бородин тяжело перекатился на живот и уткнулся лицом в подушку прелой прошлогодней листвы, вдыхая пополам с сухой пылью ее грибной, немного затхлый запах.

– За что? – чувствуя, как по щекам неудержимо струится что-то горячее и влажное, почти прорыдал он. – Что я вам сделал?!

– А то ты не знаешь, – послышался сверху презрительный голос Рублева. – За Серегу Казакова, за что же еще! Что же ты думал, приятель, – что навешаешь мне лапши на уши, сунешь под нос бумажку с липовой печатью, и все шито-крыто? Нет, браток, не на такого напал! Я, чтоб ты знал, двадцать лет в армии отслужил, да не в штабе, а бок о бок с личным составом. А хитрее русского солдата только русская баба, да и то не каждая. Поэтому субчиков вроде тебя я за километр насквозь вижу. Ухайдакал ведь ты моего Серегу – один ли, с дружками ли, но ухайдакал. А теперь спрашиваешь за что… Да ты копай, копай, чего разлегся? Ты меня не зли, я ведь могу убить и не сразу, а постепенно. Чтоб ты, стало быть, успел вволю насладиться процессом… С тебя ведь, по грехам твоим, с живого шкуру содрать и на кол посадить, и то, поди, мало будет!

Бородин вдруг рывком поднялся на колени, ударил себя в грудь исцарапанными, испачканными землей и мелкой лесной трухой кулаками и рванул на себе рубашку, с треском отрывая пуговицы.

– Нет! – истерично, сквозь слезы, выкрикнул он. – Да нет же, нет!!! Вы все не так поняли, это неправда, клянусь! Я никого не убивал, честное слово!

– Ты еще скажи «честное риелторское», – посоветовал Рублев и присел на корточки на краю оврага, свесив между колен руки, в одной из которых опасно поблескивал пистолет. – Так я тебе и поверил. Честный риелтор – то же самое, что честный политик. Есть еще такое мудреное слово, означает совмещение несовместимых понятий… как бишь его? Катахреза, что ли. А в народе говорят проще: единожды солгавши, кто тебе поверит?

– Вы не понимаете! – Бородин истерично рассмеялся, всхлипнул и провел по лицу ладонями, размазывая смешанную со слезами грязь. – Ты же ни черта не понимаешь, вояка! Тебе бы только кого-нибудь шлепнуть, отвести душу. У тебя ведь и в мыслях нет, что я тебе могу пригодиться! Единственный человек на всем белом свете, который может тебе помочь, – вот он, перед тобой! А ты говоришь – копай… Стреляй, если тебе неймется!

Он снова рванул на себе рубаху, разодрав ее до самого низа и обнажив поросшую рыжеватой шерстью грудь и дряблый белый живот, поверх которых болтался галстук, смотревшийся на фоне голого тела дико и неуместно.

Борис Иванович задумчиво почесал переносицу стволом пистолета, стараясь ничем не показать, что рассчитывал именно на такое развитие событий.

– Ума не приложу, на что ты мне можешь пригодиться, – заявил он. – Человечину я не ем, недвижимостью не торгую, по дому сам управляюсь, без дворецкого…

– Ты дурак, – сообщил, стоя на коленях на дне оврага, Бородин. Он снова всхлипнул и утер нос рукавом дорогого, лопнувшего по всем швам пиджака. – Его никто не убивал, он, скорее всего, до сих пор жив, и его, наверное, еще можно спасти… Да что я говорю – наверное! Наверняка можно!

– Ну, и где же он? В какую психушку вы его упрятали?

– Не знаю, где это, но это наверняка не психушка, – с уверенностью произнес Бородин. Голос его немного окреп, он даже сменил позу, встав уже не на оба, а на одно колено. – Я не говорю, что это будет просто, – торопливо добавил он, заметив легкое движение пистолетного ствола, – но попытаться можно. Я расскажу все, что знаю. А ты обещай, что сохранишь мне жизнь.

– Ни хрена я тебе не стану обещать, – возразил Борис Иванович. – Ты просто имей в виду, что жив, пока говоришь и пока мне интересно тебя слушать. А там видно будет – сам понимаешь, в зависимости от того, что ты мне расскажешь… И ты все-таки копай. Копай-копай! Копай и рассказывай, рассказывай и копай. Труд облагораживает – слыхал? Вот и облагораживайся, пока есть такая возможность. Да и яма еще вполне может пригодиться, не забывай.

– Тьфу, баран! Здесь тебе не армия! Я с тобой о серьезных вещах говорю, а ты…

Не вставая с корточек, Рублев лениво поднял пистолет и спустил курок. В сумеречной предвечерней тишине засыпающего леса сухо треснул выстрел, пуля коротко просвистела высоко над головой Бородина и с тупым звуком влепилась в сосновый ствол на той стороне оврага. Мигом растеряв остатки своей не к месту и не ко времени вернувшейся смелости, Алексей Иванович схватил лопату и начал торопливо и неумело ковырять ею присыпанный слежавшейся листвой и хвоей песок у себя под ногами. Парализованный ужасом мозг практически отключился – весь, за исключением двух небольших участков, один из которых руководил действиями сжимавших черенок саперной лопатки рук, а другой ведал устной речью.

– Есть один человек, – в такт ударам лопаты заговорил Алексей Иванович, понемногу входя в забытый ритм незатейливой земляной работы. – Зовут Андреем Константиновичем, фамилии не знаю…

Борис Иванович поставил на предохранитель и спрятал в карман пистолет, а потом уселся на краю оврага по-турецки, закурил и стал слушать, стараясь не пропустить ни единого слова.