Текст книги "Спецназовец. Сошествие в ад"

Автор книги: Андрей Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Несколькими днями ранее какие-то шутники налили на учительский стул жидкого клея. Сазонов был в тот день очень рассеянным и не сразу понял, что происходит. Понимание пришло, когда он под аккомпанементы громогласного хохота попытался подняться, а стул оказался прочно приклеенным к его заднице. Его это сильно разозлило, и он применил репрессии против школяров, но тем не менее на душе все равно было гадостно.

– Если ты хочешь извиниться за тот инцидент, то мне твои извинения не нужны, – сухо начал Сазонов.

– Я пришел по другому делу, – поспешно оборвал его подросток.

– Только давай по существу. Предупреждаю сразу, что никаких взяток я не беру.

– Да понимаете… – подросток замялся, опустив глаза.

Сазонов, сложив руки на груди, смотрел на него с превосходством человека, который уже разгадал замысел своего оппонента и просто ждет этому фактического подтверждения.

– Ну… говори.

– Пропали мои друзья, – набравшись смелости, выпалил подросток. – Не из моего класса. Из параллельного.

– Ну и чем я могу тебе помочь? – спокойно спросил Сазонов, все еще не понимая, к чему клонит подросток. – Надо писать заявление в полицию. Может, они погуляют и вернутся. Сколько раз уже такое было.

– Не погуляют, – возразил подросток. – В тот день мы должны были встретиться и вместе пойти в ночной клуб. Я пришел, как мы и договаривались, но их там не было. Телефоны отключены. Я точно знаю, что домой они не приходили. Мои друзья меня не обманывают. Если мы договорились встретиться, то они хоть в лепешку расшибутся, но придут.

Сазонов задумался. Какие-то странности начались в последнее время. То документы на офшорную компанию, то загадочное исчезновение подростков. Куда им было исчезать? Здесь таких случаев не бывало давненько. Тишина и спокойствие.

– Но почему ты пришел именно ко мне?

– Потому… потому что вы военный! Вы больше знаете, чем все эти полицейские.

– Какой я военный? – притворно удивился Сазонов, внутренне ощутив прилив гордости, что обратились именно к нему. – Я обычный школьный учитель, да и это занятие получается у меня не очень хорошо, раз вы не хотите учиться.

– По школе давно ходят слухи, что вы где-то служили, – сбивчиво пояснил подросток. – В горячих точках или еще где.

– Когда ты видел своих друзей в последний раз?

– На большой перемене.

– Где?

– В туалете.

– В курилке, – уточнил Сазонов. – Ты не волнуйся. Об этом я все равно не буду никому рассказывать.

Поговорив с подростком, Сазонов понял, что тут, в этом тихом и спокойном месте с чистейшим горным воздухом, намечается какая-то заварушка. И хотя явной и четкой связи между исчезновением детей и офшорной компанией Гогнадзе не просматривалось, Сазонов нутром чувствовал, что есть тут что-то общее, есть да и все. Только что именно – еще предстояло выяснить…

– Что ты там так долго балакал? – недовольно спросил Якушев. – У тебя, знаешь ли, в сортире не амброзией пахнет.

– Да вот школьники пропали. Попросили помочь.

Якушев присвистнул.

– У тебя тут, брат, прямо какая-то горячая точка. А ты мне говоришь: «Чистый воздух, хорошее питание, добрые соседи». Пансион, да и только.

– Это ты приволок с собой горячую точку. Как плохую погоду, знаешь? Я хоть сейчас и учитель, но могу тряхнуть стариной. Ну что, будем с тобой расхлебывать всю эту кашу? Ты мне поможешь, я – тебе.

Сазонов пристально посмотрел на Якушева. Юрий кивнул и закурил. Разве он мог отказать старому другу?

Глава 7

Из подъезда вышел молодой мужчина, недовольно морщась, словно туфли жали ему ноги. В Москве который день шел дождь и дул очень холодный ветер, ну и как водится под закону подлости, влажность зашкаливала за все девяносто процентов.

Он был одет в деловой костюм черного цвета с белой рубашкой и красным галстуком в желтый горошек. Поверх костюма был надет тонкий плащ, не застегнутый на две верхние пуговицы, как того и требовали модные тренды.

Олег Бобриков модой никогда не интересовался и чаще всего покупал новую одежду второпях, словно его гнали куда-то палками и он не смел задерживаться в магазине ни на минуту. Отсюда у него и появлялись галстуки экстравагантных раскрасок, тесные туфли, синтетические рубашки и прочий ширпотреб, завезенный отечественными предпринимателями из далекого Китая.

Бобриков, как и всякий молодой человек, хотел потешить свое тщеславие и поэтому одевался выразительно и даже эпатажно. Правила больших корпораций не разрешали экспериментировать с костюмами, поэтому весь креатив Бобрикова выражался в галстуках, которые при всей непохожести друг на друга были одинаково безвкусными и отвратительного качества. Олег упрямо пытался угнаться за двумя зайцами сразу: хотел и денег накопить на однокомнатную квартиру в центре Москвы, которая была его давней мечтой, и в то же время желал щегольнуть пестрыми шмотками перед немногочисленными приятелями и прекрасным полом, который его не больно-то жаловал, поэтому он регулярно бродил по вещевым рынкам, покупая подделки дорогих брендов.

Отсутствие вкуса у Бобрикова дополнялось также неустанным беспокойством. Нервозность Бобрикова проявлялась ежеминутно. Чтобы отойти ко сну, он был вынужден принимать успокоительное, действие которого имело неприятное свойство ослабевать со временем, и поэтому Бобрикову приходилось варьировать лечебные препараты. Пару раз он попробовал обойтись без них, но ничем хорошим такой эксперимент для него не закончился: проворочавшись всю ночь, как на раскаленной сковородке, он так и не заснул, а утром поднялся разбитый, раздраженный и из-за вконец издерганных нервов не мог сконцентрироваться на работе, за что и получил нагоняй от шефа.

Утром Бобриков просыпался крайне уставшим и недовольным своей жизнью. Будильник он заводил на полчаса раньше, чем было нужно, чтобы иметь время подумать о своей неказистой жизни и незавидной доле служащего, точнее, винтика большой финансовой махины. Мысленно он подсчитывал, сколько лет ему придется отпахать на низкой должности, прежде чем его назначат начальником самого захудалого отдела, и каждый раз эти подсчеты ввергали его в апатичное состояние духа, когда хотелось послать все к чертям и абсолютно ничего не делать, следуя незамысловатому и апробированному веками принципу «будь что будет».

Когда он все же заставлял подняться себя с кровати, получалось так, что он уже опаздывал на работу, и тогда Бобриков снова нервничал. Нервозность только усиливалась, если, скажем, в самый неподходящий момент отключали горячую воду или электричество. В такие моменты Бобрикову казалось, что против него ополчился целый мир.

Сегодняшнее утро выдалось поганым, впрочем, Бобриков давно свыкся с мыслью, что он жертва несправедливости и, что бы ни делал, ничего этим не изменит.

«Чертова погода! – злился про себя Олег, пытаясь взмахом руки тормознуть маршрутку. Маршрутки, забитые людьми, даже не сбавляли скорость и деловито неслись, обдавая рассеянных типов вроде него жидкой грязью, которая летела от них во все стороны. – Задолбал этот лондонско-питерский климат. Сколько можно уже идти этому дождю? Каждый день все то же самое».

За продуктами Бобриков ходил нерегулярно, сразу после работы мчась домой, поэтому неудивительно, что сегодня на завтрак он готовил овсянку с молоком, которое, как назло, сбежало и испортило всю трапезу. Выбор был незамысловатым: либо переться на работу голодным как волк и кое-как терпеть до обеда, либо же, преодолевая отвращение и рискуя сидеть на корпоративном унитазе орлом, все-таки заставить себя съесть эту кислую гадость.

Времени на долгие раздумья не было, и Бобриков насильно запихал в себя испорченный завтрак, после чего, наспех одевшись, выскочил стремглав из квартиры и, конечно же, опоздал на маршрутку, которая, весело затарахтев двигателем, уехала прямо перед его носом.

От такой вопиющей несправедливости он как столб застыл на месте, за что и был наказан следующим хамоватым водителем маршрутки, который мало того что не остановился, так еще поддал газу.

Бобриков не сразу понял, что случилось, а когда открыл глаза, первым делом посмотрел по сторонам: мало ли кто увидел его позор. В своей жизни Бобриков больше всего боялся людской оценки. Ему становилось не по себе, когда он думал о том, что кто-нибудь выскажется о нем пренебрежительно или будет его высмеивать. Страдания Бобрикова на эту тему были излюбленными и бесконечными. Он раскручивал этот маховик без устали, начиная с агрессии к другим людям, которые, разумеется, были виноваты во всех его неудачах, и заканчивая безмерной, всепоглощающей жалостью к самому себе. Жалея себя, он приходил к неизменному и неутешительному выводу, что жизнь по отношению к нему несправедлива.

Другие люди в его возрасте уже возглавляли целые отделения, а он топтался на одном и том же месте, хотя, не щадя сил, старался проявить себя, то и дело придумывая разные проекты.

Он пропустил три маршрутки, пока наконец-то не подъехал его номер. Продрогший и насквозь промокший Бобриков, не веря своему счастью, кое-как залез внутрь транспортного средства и схватился за поручень. Как назло, все сидячие места были заняты.

Маршрутка резко тронулась, и Бобрикова унесло в сторону. Не удержав равновесия, он навалился на какую-то женщину и тут же пробубнил извинения.

С задних рядов люди потихоньку передавали вперед деньги, и Олегу, как всегда, досталась почетная и бесплатная должность «казначея» водителя. Чужие деньги он передал шоферу успешно, а вот со своими замешкался, начав на ходу пересчитывать монеты и на крутом повороте рассыпав всю мелочь по маршрутке.

Как только произошел сей малоприятный инцидент, Бобриков внутренне сжался и сильно встревожился, уткнувшись взглядом на носки своих туфель. В сознание услужливо полезли мысли о том, что сейчас думают о нем чужие люди, от взгляда которых этот конфуз не укрылся.

Бобриков растерялся, не зная, что ему делать: то ли собирать монеты, то ли последовать манерам англичан и, сделав вид, что ничего не произошло, невозмутимо расплатиться купюрой. И в том и в другом случае люди могли подумать о нем то, что крайне не нравилось Бобрикову.

Такие мелкие конфузы случались с ним частенько, и каждый раз Бобриков точно так же терялся, опускал вниз глаза и густо краснел. И обычно все его решения так и оставались нереализованными, а Бобриков погружался в пучины страха и отчаяния, сетуя на то, что ему постоянно не везет и что это невезение давно приобрело хронический характер.

Впрочем, женщины взялись ему помочь и подобрали все монеты, за что Бобриков невнятно их отблагодарил и на нужной ему остановке, около станции метро, выскочил из маршрутки как ошпаренный.

Жил он на съемной квартире, не в самом центре, а на севере Москвы, и дорога до работы занимала не меньше часа. Это обстоятельство не раз раздражало Бобрикова, однако он ничего для поиска более подходящего жилья не предпринимал, довольствуясь своими эмоциями.

Несмотря на то что Бобриков был, можно сказать, бочкой, полной страхов и тревог, была в этой бочке и ложка меда. Экономический факультет Бобриков окончил с отличием, регулярно принимал участие в разнообразнейших конференциях и олимпиадах, куда его отправляли декан и ректор. В каком-то смысле он был гордостью экономического факультета. Но стоило ему выйти за пределы этой области знаний, как тут же терялся, не знал, как правильно себя вести и как грамотно строить отношения с людьми. Это не раз играло с ним злую шутку.

Окончив экономический факультет, Бобриков несколько раз ходил на собеседования, которые были для него ужаснейшим стрессом и провоцировали нервный тик и практически беспрерывное урчание в животе.

Но всякий раз, когда дело доходило до решения практических задач, он справлялся даже с самыми сложными заданиями, в результате чего у него был неплохой выбор работодателей, и Бобриков, недолго думая, пошел работать в банк. Он мечтал стать в будущем банкиром. Работы оказалось очень много, и, как бы быстро Олег с ней ни справлялся, начальник тут же подкидывал ему новые задания. Частенько случалось, что Бобриков работал за себя и за того парня, зарплату, естественно, получая только за себя.

Он был безотказным работником, и начальник Бобрикова активно этим пользовался, сваливая на подчиненного и свои обязанности. Бобриков раздражался, злился, но молчал и работал. Иногда от злости он бурлил не хуже вулкана, и тогда его жертвами становились рекламные проспекты, которые регулярно забрасывали в почтовые ящики его подъезда.

Уставший Бобриков рвал их в клочья, представляя, как он рвет документы начальника, и испытывал от этой иллюзии слабое удовлетворение.

Стоило Бобрикову спуститься в метро, как он начинал нервничать по поводу того, что все происходит слишком медленно. Особенно сильно его раздражал тот факт, что некоторые невоспитанные граждане преспокойно занимали левую сторону эскалатора, и Бобрикову приходилось ждать, нервно поглядывая на часы, когда же он наконец-таки спустится вниз.

Прибывающие поезда выплевывали толпы людей, которые растекались во все стороны ручейками. И сам Бобриков вливался в эти толпы и пытался как можно скорее попасть в вагон поезда, чтобы не остаться с носом на платформе.

Нынешним утром в метро для него все складывалось более-менее неплохо. Олегу удалось протиснуться в последний вагон и занять свой клочок пространства. Благо до банка было ехать всего пару станций, и он мог не бояться, что задохнется среди запахов кислого пота, пива, сигарет и обильно израсходованного парфюма.

Он уже подъезжал к нужной станции и собирался выходить, нерешительно протискиваясь к дверям, когда в кармане требовательно завибрировал мобильный.

Бобриков почувствовал, как его изнутри обдало холодом. Он сразу же подумал, что это звонит начальник, который, несмотря на все его заслуги и старательность, вполне мог лишить премии всего лишь за одно опоздание.

В левой руке Бобриков держал портфель с документами, а правой рукой держался за поручень, боясь его отпустить. Всякое бывает. Не очень, знаете ли, приятно экстренное торможение поезда, когда все люди летят кто куда, прямо как куклы с магазинных полок.

«Сволочь! – озлобленно подумал Бобриков про своего шефа. – Он любит звонить не вовремя. Хорошо, хорошо… Это он пока на коне, посмотрим, что будет через пять лет. К этому времени меня точно поставят начальником. Может, и в состав правления войду, если очень повезет. Тогда я ему покажу, где раки зимуют».

Довольствуясь эмоциональным бурлением, Бобриков продолжал держаться за поручень и не отвечал на вызов. Едва он вышел из вагона, как телефон снова завибрировал.

Бобриков глянул на экран, обнаружил, что звонок с незнакомого номера, и машинально ответил на вызов:

– Алло!

– Олег, привет! – сквозь грохот прибывающего поезда раздался до боли знакомый голос.

Но кто именно звонит, Бобриков вспомнить не мог.

Да и неловко было ему в этом признаться. Мало ли что, человек может и обидеться.

– Привет! – сказал он и замолчал, ожидая, что сообщит собеседник.

– Нам нужно встретиться. Сегодня.

– Это срочно? У меня очень много работы, – с неудовольствием заметил Бобриков. – Я не могу уйти, пока меня не отпустит начальник. А когда он меня отпустит сегодня, я не знаю.

– Это не срочно, а обязательно. Пойми, Бобриков, мы не шутки шутим, а хотим раскрыть преступление.

– Ладно, ладно, – нетерпеливо и в то же время испуганно перебил своего собеседника Олег.

Меньше всего он хотел обсуждать такие вещи по мобильному. Может, его уже прослушивают.

– Тогда вечером, в восемь, на Тверской, посередине платформы. Если все будет хорошо, скажешь: «Неплохой день». Если что-то пойдет не так, скажешь, что сегодня не день, а дерьмо.

– Да-да. Я все понял. Обойдемся без повторений, – раздраженно ответил Олег, больше всего на свете желая прекратить этот неприятный разговор.

Этот абонент, а проще говоря сотрудник ФСБ, всегда звонил с номера, который не определялся, совершенно не интересуясь мнением Бобрикова, хочет он этого или нет, выставлял перед ним требования ведомства и ставил задачи, которые необходимо было решить для их выполнения.

Спрятав телефон в портфель, Бобриков процедил себе под нос пару ругательств совсем как человек, которому испортили единственный выходной.

Его собеседник был до ужаса приставучим и каждый раз звонил неожиданно и в самый неподходящий момент, когда Олег был чем-то занят, куда-то спешил или его настроение ну никак не соответствовало серьезным разговорам.

В то же время Бобриков, начитавшись книг о силовых и разведывательных ведомствах, боялся отказать в сотрудничестве, опасаясь того, что такой отказ может испортить ему всю карьеру, соответственно разрушить всю его жизнь. ФСБ, если уж она решила проникнуть в какую-нибудь структуру, так или иначе своего добьется, и Бобрикову гарантированно будет обеспечено «веселенькое» существование. Поэтому, пускай эта работенка в общественном мнении грязная, позорная и совершенно бесперспективная, он, Бобриков, не хочет ссориться с ФСБ и вынужден делать все, что ему говорят.

После того как Бобриков согласился помочь, задания посыпались на него как из рога изобилия. Мало того что он должен был следить за своим шефом, так от него еще требовали копии документов о финансовой деятельности организации. Стресс на этих заданиях зашкаливал, и по вечерам Бобриков, сидя один в квартире, с тоской думал о своей тяжелой жизни, разбавляя тоску купленным в магазине итальянским вермутом. Ситуация складывалась критическая. Он и так работал в банке за двоих, а тут еще постоянно прессовала ФСБ. Видите ли, Олег должен был регулярно подавать им актуальную информацию, а то, что он устал до смерти, их совсем не интересовало, равно как и то, что за его опасную работу они не платили ни копейки, а только обещали ему освобождение от уголовной ответственности и тешили его самолюбие похвалами идеологического характера, мол, «Родина-мать тебя никогда не забудет» и «ты работаешь на благо всей страны».

Бобрикову от таких лозунгов было ни холодно ни жарко, и он, выслушивая своего куратора, нередко скрипел зубами от раздражения.

Иногда у Бобрикова начинала теплиться маленькая надежда, что, возможно, он уже исполнил свою миссию и может быть свободным от взятых на себя обязательств. Обычно такие мысли приходили к нему в периоды затишья, когда из ФСБ не звонили в течение недели-двух. Но каждый раз эти мысли были не больше чем иллюзиями. Агент ФСБ педантично проверял свою информационную сеть, и неизбежно приходил черед Бобрикова, когда ему нужно было докладывать о результатах своей деятельности.

Бобриков вышел из метро с поднятым воротником плаща и старался идти как можно быстрее, чтобы не промокнуть насквозь.

Зонт, как назло, он оставил дома, а холодный осенний дождь за время его пребывания в метрополитене только усилился и доставлял Бобрикову немалый дискомфорт.

«Вот сволочь, – с тоской подумал о своем шефе из ФСБ Бобриков. – Никогда не оставит меня в покое. Никогда! Только я расслабился и вздохнул посвободнее, как на тебе! Получите и распишитесь, как говорится. Непруха, в общем. Может, бросить мне все к чертовой матери и уехать куда-нибудь из страны? Москва еще давит. Вот поехать, скажем, в какую-нибудь Доминиканскую Республику, где круглый год светит солнце и можно покупаться в Атлантическом океане и Карибском море. Что называется, выбирай – не хочу. Буду там выращивать какие-нибудь бананы, как американцы, и продавать их потом в Россию. Чем не жизнь?»

Но мечты так и оставались мечтами, растворяясь в рутинной повседневности. Бобриков уже давно себя чувствовал как главный герой фильма «День сурка» и ничего не мог с этим поделать. Каждый новый день будто бы под копирку был слизан с предыдущего. И как ни пытался Олег избавиться от этого неприятного ощущения, его мысли бегали по кругу и рассуждения с самим собой заканчивались одним и тем же.

Вот и сейчас, хотя он переходил дорогу по пешеходному переходу, его снова чуть было не сбил автомобиль, мчавшийся на бешеной скорости и только ускорившийся при его появлении на проезжей части.

Москва и вправду давила. Олег ощущал это не только на телесном, но и на душевном уровне. Во-первых, это хроническое отсутствие солнца и неустанные дожди; во-вторых, озлобленные люди, больше похожие на зомби, чем на людей; в-третьих, бесконечные транспортные потоки, причем в любой части города, от которых не было никакой пользы, а только бесконечные пробки, грязный воздух и напоследок шумовое загрязнение. Что уж там говорить, если утром на дорогах Москвы могли быть пробки, по протяженности равные пути до Новосибирска. На все это накладывалось однообразие в быту и в работе. Поэтому нередко Олегу казалось, что он бездушное существо, попросту говоря, раб, который, невзирая ни на что, должен тянуть свою лямку до последнего вздоха.

Те деньги, что потом и кровью зарабатывал Бобриков, в основном уходили на оплату жилья, покупку продуктов питания и доставку разнообразных мелких радостей, вроде новой одежды, которую Олег скрупулезно выбирал на вещевых рынках столицы.

Перейдя дорогу, Бобриков устало вздохнул, словно уже отработал целый день, и зашел в бизнес-центр, уходящий далеко ввысь, где и был его офис.

Хорошо хоть, что не приходилось пахать с клиентами в каком-нибудь захолустном банковском отделении на окраине, угождая их бесконечным капризам.

Он не без содрогания вспоминал, что это такое, когда к тебе в течение суток приходят разные идиоты, которых ты должен внимательно выслушивать и правильно оформлять все необходимые им бумаги. Бобриков был сыт этой работой по горло, поэтому с радостью принял предложение перейти в другой отдел, где от него не требовалось улыбаться десять раз в сутки и играть в вежливость. Конечно, страх остался и тут, но принял другие оттенки, к которым Бобриков уже притерпелся, свыкшись с тем, что жизни без страха не бывает.

Бобриков негромко поздоровался с охранником, который то ли не расслышал его приветствие, то ли не захотел ему отвечать, и прошел по пропуску через турникет к лифтам.

Сегодня ему предстоял сложный денек. Мало того что требовалось выполнить десяток поручений шефа, зафиксированных на клейких листочках, которыми была залеплена вся стена за его спиной, так еще нужно было скопировать для ФСБ кое-какие документы по финансовой деятельности. Это задание было получено Бобриковым еще месяц назад, но из страха, что его могут замести и после этого им займется служба безопасности банка, которой Бобриков боялся как огня, он откладывал все на потом и каждое утро обещал себе, что он обязательно сделает это завтра. Но приходило завтра, и ничего не менялось. То у него было плохое настроение, то слишком много работы, то совещание у шефа, а то и вовсе было невыносимо страшно.

Но сейчас Бобриков отчетливо понимал, что он должен сделать копии именно сегодня, любой ценой. Не пойдет же он с пустыми руками к фээсбэшнику. Да и что он сможет сказать в свое оправдание? Что не было свободного времени, когда документы все время фактически лежали под рукой, только в кабинете начальника?

Олег нажал кнопку вызова лифта и посмотрел на наручные часы, стрелки которых неутешительно говорили ему о том, что он изрядно опаздывает. Тем временем на площадке перед лифтами нарисовалась красивая девушка, наверное чья-нибудь секретарша, которых тут было немерено.

Бобриков тут же почувствовал, как неприятно засосало под ложечкой и как стало тревожно на душе. Он готов был убежать куда-нибудь, только бы не стоять с ней рядом. Олег всеми фибрами души хотел построить отношения с противоположным полом, но при появлении очередной красотки неизменно терялся и не мог выдавить из себя ни одного умного слова, ощущая себя полнейшим ничтожеством. Его сковывал такой сильный страх, что хотелось плакать навзрыд. Сколько раз Бобриков убеждал себя в том, что тут нет ничего страшного и он все себе выдумывает, но ситуация повторялась с пугающей регулярностью, и иногда он уже хотел показаться психологу, но не делал этого, боясь выглядеть слабым и тупым.

Лифт, мягко шурша тросами, подъехал через пару минут. Бобриков шагнул в его кабинку вслед за девушкой. Та была одета так, словно после работы, не возвращаясь домой, ехала подрабатывать в ночной клуб стриптизершей.

Вызывающе длинные ногти, выкрашенные красным лаком, желтовато-белые волосы, на которые их владелица наверняка израсходовала не одну упаковку краски, туфли на высоченном каблуке и обильно использованная косметика вкупе с накладными ресницами. Юбка была чуть выше колена, а в расстегнутой на две пуговицы блузке хорошо просматривалась грудь четвертого размера в красном бюстгальтере.

Надо ли говорить, что Бобриков, оказавшись в одном лифте с этой секс-бомбой, почувствовал себя крайне неловко и даже пожалел о том, что не остался на первом этаже подождать следующего лифта. Но двери уже закрылись, и он не мог выскочить.

Кашлянув и глядя куда-то в сторону, Бобриков ватным голосом пациента, который находился на приеме у стоматолога, спросил у блондинки, какой ей нужен этаж. У него даже задрожал голос от волнения.

Доехав до своего этажа, Бобриков пулей вылетел из лифта, настолько он чувствовал себя напряженным и скованным, и поспешил юркнуть в свой кабинет, надеясь, что начальник тоже задерживается.

Поспешно сбросив мокрый плащ, он повесил его на вешалку в шкаф, включил компьютер и уселся за стол, напустив на себя нервно-сосредоточенный вид, как будто решал сложнейшую проблему, с которой раньше никогда не сталкивался.

Интуиция не подвела его, потому что через пару минут секретарша шефа Марина заглянула в его кабинет, который фактически был тамбуром в кабинет начальника, где располагалась еще и приемная.

Бобриков поздоровался с ней и уткнулся в бумаги, думая о том, как бы это ему сделать копии важных документов, которые лежали на подписи у начальника. Он размышлял, под каким бы это предлогом ему выклянчить эти бумаги, в то же время не вызвав никаких подозрений.

Начальник, мужчина с одутловатым лицом, что свидетельствовало о его пристрастии к алкоголю, пускай и дорогому, появился на пороге кабинета только через полчаса.

За время совместной работы Бобриков прекрасно изучил его повадки и мигом определил, что у его шефа накануне была бурная ночь, поэтому ему сейчас не до работы.

– Бобриков, сегодня меня не будет. Если кто-то заявится, скажешь, что я на совете директоров, – бухнул начальник, даже не снимая пальто.

– Я все сделаю, – растерянно пробормотал Олег.

– Сделай, Бобриков, сделай, – кивнул начальник, шмыгая носом. – Еще сегодня ты должен подготовить пару инвестиционных соглашений. Проверь все по цифрам и законодательству. И еще надо сделать парочку переводов. Смотри только, не ошибись в счетах, а то за всю жизнь не расплатишься, – угрожающе произнес начальник и пристально посмотрел на Олега, которому под таким взглядом хотелось съежиться до микроскопических размеров, а затем и вовсе исчезнуть.

– Все будет сделано, – пообещал Бобриков и уткнулся в монитор, запуская корпоративную базу данных.

Весь его большой стол был завален документами. Бобриков уже давно усвоил принцип корпоративной работы и понимал, что чаще всего начальник знает гораздо меньше своих сотрудников, но в силу жизненных обстоятельств именно он оказался на вершине, поэтому его работу должны делать другие.

Бобриков тихо злился на своего шефа, который не обладал лексическим богатством речи и не церемонился в выражениях, оскорбляя Бобрикова за малейшую ошибку. Конечно, Бобрикову очень не нравилось такое унизительное обращение, но он молчал, зная, что за критику шефа может легко вылететь с работы.

Олег, наверно, больше всего на свете боялся потерять свою работу и держался за нее руками и ногами, беспрекословно выполняя все поручения. Ведь если шеф выгонит его с работы, то Бобрикову придется искать новое место, где другой коллектив и другие правила, и фактически все придется начинать с нуля. Он давно усвоил простую истину, что на новом месте работы лучше не будет и что привлекательным это место кажется только со стороны, чаще всего, наоборот, там бывает еще хуже. Тем более в банках. В них частенько на хороших должностях находят себе пристанище дети банкиров. Вначале те отправляют своих отпрысков набираться ума-разума в Швейцарию или в Beликобританию, а потом, когда детишки возвращаются в родные пенаты, берут их к себе на работу и со старта дают им хорошую зарплату. Попробуй подвинь такого сынка, скорее всего, всю жизнь так и проработаешь в банке под его руководством, а если начнешь конкурировать, то вылетишь оттуда как пробка.

Бобриков не раз убеждался, что его начальник не очень-то разбирается в банковском деле и скользит по верхам. В связи с этим он часто задумывался о карьерных перипетиях своего шефа и о мировой несправедливости в целом, когда он, Бобриков, за свой труд заслуживал гораздо большее вознаграждение, но зарабатывал гроши.

Бобриков кропотливо, изо дня в день, собирал досье на своего шефа, подбивал в отчет любые мелочи, которые касались привычек Константина Павловича. И чем вежливее Бобриков ему улыбался, чем любезнее с ним разговаривал, тем большую он чувствовал ненависть.

Сведения о деятельности начальника подразделения банка, в котором работал Бобриков, он регулярно передавал агенту ФСБ, не уставая спрашивать того о том, когда ФСБ, наконец, разберется с его боссом и откроет ему, Бобрикову, путь наверх, к самой вершине. В эмоциональном порыве Олег клялся в своей верности ФСБ и обещал быть стукачом всю свою жизнь, только бы ему помогли в решении карьерных вопросов, а там уже за ним не заржавеет.

Замечтавшись, Бобриков не сразу услышал, что его окликает секретарша шефа. Обычно его босс подбирал на редкость тупых секретарш, которые не умели пользоваться ни факсом, ни принтером и вдобавок ко всему прочему запросто могли нахамить по телефону. По всей видимости, они обладали другими качествами, которые и были востребованы начальством.

Если Бобриков что-то сильно не переваривал, так это таких тупоголовых куриц, мозгов у которых хватало ровно на то, чтобы покрыть свои ногти лаком, посетить какую-нибудь модную вечеринку или светский показ, а вечером осесть в компании пожилого любовника в элитном ресторане.

Вот и у этой блондинки, судя по тому, что она никак не могла въехать в то, почему это ей не удается принять факс, вместо серого вещества в башке была солома.

Бобриков, еле сдерживая раздражение, битый час объяснял ей что и почему. В конце концов он сказал, что на сегодня с нее хватит и что она может идти домой.

– Константин Павлович не сказал мне, что меня отпускает, – недоверчиво произнесла блондинка, хотя в ее глазах теплилась надежда, что наконец-то можно будет свалить.