Текст книги "Танковая атака"

Автор книги: Андрей Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Покинув огневую позицию за трухлявым стволом поваленной старой сосны, Решето, пятясь, по-пластунски отполз назад и вбок. План «А» не сработал, настало самое время переходить к плану «Б».

Оглушив ревом и лязгом, обдав пылью и вонючим дымом из выхлопной трубы, «тигр» прополз мимо в каком-нибудь метре от вжавшегося в дно неглубокой, заросшей травой воронки Решетилова. В эти мгновения из его головы будто ветром выдуло все постороннее – остатки сомнений, вдолбленных семьей и школой прописных истин и дворового кодекса чести, воспоминания, страхи и надежды. Исчезло все, остались только он и стальная махина, с которой предстояло разобраться практически голыми руками.

Трухлявое бревно затрещало, рассыпаясь в труху, когда танк навалился на него всем своим сорокатонным весом. Решето вскочил и бросился бежать – не от «тигра», а к нему, радуясь, что сама идея бронированной боевой машины в принципе исключает такие излишества, как зеркала заднего вида.

Ему опять повезло. На плоской пятнистой корме танка обнаружился металлический трос, аккуратной восьмеркой намотанный на кривые клыки буксирных крючьев. Решето догнал танк и, вцепившись в трос левой рукой, правой забросил наверх карабин. Казенник лязгнул о металлические жалюзи моторного отсека; Решето схватился за трос второй рукой и, обдирая кожу с ладоней об острые колючки отслоившихся стальных волокон, кое-как вскарабкался на горячую, дрожащую крупной дрожью корму.

Белый никогда не участвовал в боевых действиях и соображал не так быстро и ясно, как Решето. Но в учебке им объясняли, какие приемы может использовать вражеская пехота в борьбе с танками, и, немного придя в себя после неожиданного обстрела, он смекнул, что теперь Решету не остается ничего иного, как прибегнуть к одному из этих приемов.

Ясно, в стройбате Решето ничему такому не учили, но Белый отдавал должное его сообразительности. Конечно, было бы лучше, если бы Решето просто испугался и в панике бросился бежать по прямой, оглашая пустынное пространство старого полигона истошными воплями. Но этого не произошло. Перевалив через бревно, за которым отлеживался стрелок, Белый не увидел впереди мелькающей среди тонких березовых стволов спины, зато не столько услышал, сколько угадал донесшийся откуда-то сзади короткий металлический лязг. Звук получился гулкий, раскатистый, из чего следовало, что какой-то твердый, как железо, предмет ударил по корпусу не изнутри, а снаружи. Единственной железкой, которая в данный момент находилась вне «тигра» с бортовым номером триста два, был «маузер» Решетилова, если только Решето не свихнулся от страха и не начал швыряться в танк камнями, воображая, что это гранаты или бутылки с «коктейлем Молотова».

Белый сообразил, что забыл запереть командирский люк в башне, но не стал исправлять оплошность: в данный момент это было как раз то, что надо. Он слегка развернул машину вправо, задав направление на торчащий из травы поодаль большой валун, поставил ручной газ и, покинув кресло механика-водителя, открыл запасной люк в днище. Тесное, душное внутренне пространство стальной коробки моментально наполнилось клубами едкой, щекочущей ноздри пыли, перед глазами, то вспучиваясь, то опадая, прямо как морские волны, поползла поросшая пучками жесткой лесной травы песчаная почва. Белый схватил подвернувшуюся под руку кувалду, которой танкисты испокон веков пользуются при замене вышедших из строя гусеничных траков, спровадил ее в люк и прямо на ходу последовал за ней.

Он сделал это не так, как учили (потому что этому его никто не учил), а так, как подсказывал здравый смысл: ногами в сторону кормы, спиной вниз. Пятки чертили в пыли извилистые борозды, левый ботинок соскочил с ноги и потерялся. Цепляясь немеющими руками за край люка, Белый увидел, как открылся командирский люк наверху. В проеме показался ствол карабина, а потом нога в потрепанной кроссовке, нащупывающая ступеньку отвесной железной лесенки. Этого и следовало ожидать: дав три промаха подряд с минимальной дистанции по неподвижной мишени, смекалистый Решето был просто обязан задействовать свою соображаловку. А поскольку ничего другого придумать он просто не мог, разгадать и предупредить его маневр оказалось несложно даже такому тугодуму, как Белый.

Набрав полную грудь воздуха, чтобы не задохнуться в пыли, Белый разжал пальцы. Планета Земля дружески хлопнула его по спине, едва не вышибив дух, затылок ударился о какой-то корень. Больно не было – выручил шлем, но на какую-то долю секунды Белый почувствовал, что все вокруг него плывет, и сам он плывет куда-то вбок, плавно скользя и вращаясь, как планирующий с верхушки дерева осенний лист. Вполне по делу, но абсолютно не к месту вспомнился бородатый анекдот про доктора, который радовался, что мотоциклистов обязали ездить в шлемах: дескать, раньше их мозги приходилось соскребать с асфальта, а теперь они аккуратно лежат в шлеме…

Заросшее грязью, исхлестанное травой, исцарапанное камнями и корягами железное днище проползло перед глазами и пропало, в зрачки ударил яркий дневной свет и слегка замутненная пылью и дымом выхлопа небесная голубизна. Резво вскочив, Белый стремглав добежал до лежащей на земле кувалды, подхватил ее и рыбкой нырнул в первое попавшееся на глаза укрытие. Боковым зрением он заметил неторопливо продирающийся через густеющий березовый подлесок бронетранспортер. В кузове рядом с пулеметчиком стоял еще кто-то; там ярко, ослепительно блеснула отраженным солнечным светом стеклянная линза, но Белый не обратил на это внимания: у него хватало других забот.

Все случилось именно так, как он планировал, и даже чуточку лучше. Обнаружив, что его надули, оставив одного в пустой железной коробке, с грохотом и лязгом деловито прущей в никуда, Решето снова высунулся из командирского люка, держа карабин поперек груди, как заправский немецкий снайпер. При виде Белого, который, увы, выбрал далеко не самое надежное укрытие, он хищно осклабился и торопливо упер в плечо облезлый деревянный приклад, нежно прильнув к нему щекой. Но Белый не успел даже толком испугаться: с тупой исполнительностью старого немецкого унтера следуя в заданном направлении, «тигр» достиг цели и с оглушительным скрежетом налетел правой гусеницей на валун.

Он не опрокинулся, а лишь накренился, пытаясь вскарабкаться наверх, соскользнул, оставив на каменном боку валуна глубокие белесые борозды, и слегка изменил курс. Но резкий толчок сбросил Решетилова со скользкой железной ступеньки, палец дернул спусковой крючок, карабин выпалил в небо, выпал из машущих в поисках опоры рук и, лязгнув о броню, свалился на землю.

Белый вскочил и бросился вдогонку за танком. «Вилли» резко повернул налево и пошел напролом через кусты, чтобы стоящий рядом с пулеметчиком оператор успел заснять развязку на видео во всех драматических подробностях. Сверзившийся с лесенки Решето кое-как выкарабкался из люка, на животе сполз с башни на крыло, пробежал, балансируя руками, два или три шага, сорвался, упал, прокатившись кубарем, вскочил и, прихрамывая, бросился туда, где остался «маузер» с последним патроном в обойме.

Он почти успел, но «почти» не пошло в зачет и на этот раз. Подоспевший Белый, как хоккейную клюшку, сунул ему в ноги кувалду на длинной деревянной ручке. Споткнувшись, Решето с болезненным стоном плашмя рухнул на землю. Пальцы вытянутой руки коснулись ложи карабина, но тяжелая кувалда уже поднялась в воздух и, описав дугу, с хрустом ударила его между лопаток.

Решето пронзительно закричал, корчась на земле. Белый с натугой размахнулся и ударил снова, круша ребра и позвонки. Крик оборвался, превратившись в слабый, булькающий хрип, Решето перестал извиваться, только руки и ноги мелко, конвульсивно подергивались, как у распятой на лабораторном столе гальванизированной лягушки. Изо рта на песок, пузырясь, хлынула темная кровь, скрюченные пальцы правой руки выбивали на прикладе карабина мелкую дробь, как будто Решето пытался подать кому-то сигнал SOS азбукой Морзе. Обведенный причудливым узором кровавых потеков и налипшего песка глаз скосился вверх, на Белого. Кроме непереносимой боли и мольбы о пощаде, в его взгляде без труда читалось изумление: неужели это все наяву? Да ты что, братан, попутал? Это ж я, Решето!

– Х…ли ты смотришь?! – истерично выкрикнул Белый и, размахнувшись, как молотобоец, с хрустом и чавканьем ударил тяжелой кувалдой прямо по этому взгляду.

* * *

Из огромного, во всю стену, панорамного окна открывался великолепный вид на Москву-реку и подернутые легкой сиреневой дымкой заречные дали. Отсюда, с высоты, в хорошую погоду можно было заглянуть даже туда, где кажущийся бесконечным мегаполис все-таки кончался, уступая место жухлой зелени полей и постепенно наливающимся осенней желтизной перелескам. За окном, пробуя его на прочность, бесновался ветер, который здесь, на верхотуре, всегда дул с пугающей, почти ураганной силой. Но тройное закаленное стекло играючи противостояло его бешеным наскокам; бессловесные таджики-гастарбайтеры построили этот новенький, с иголочки, небоскреб на совесть, так что ветру, дождю, равно как и прочим неприятным погодным (и не только) явлениям, внутрь этой шикарной двухуровневой квартиры было не проникнуть.

Увы, с самого момента заселения здесь обитала разрушительная сила, по сравнению с которой даже торнадо мог показаться безобидным, как ласковое дуновение теплого майского ветерка. Огромная плазменная панель на противоположной от окна стене сверкала яркими красками; звук был включен почти на максимум, но телевизор не мог заглушить отголоски бушующего в соседней комнате урагана.

– Закрой хлебало и слушай, что тебе говорят! – почти визжал истеричный женский голос. – Как хочу, так и разговариваю! А как еще с тобой, мудаком, разговаривать? Что?.. Что-что?.. Генерал? Ах, генерал! Говно ты собачье, а не генерал! Я тебя вы…у, высушу и выброшу, будешь за Полярным кругом медведям портянки и хозяйственное мыло выдавать, генерал! И ничего от этого не изменится, понял? Даже звездочек у тебя на погонах не убавится – был генерал-лейтенант, а станешь прапорщик, только и всего. А то развелось вас, как на бродячей собаке блох – в кого ни плюнь, каждый, мать его за ногу, генерал! Слушай меня внимательно и запоминай: если завтра к десяти утра все бумаги не будут лежать у меня на столе, я тебя говно жрать заставлю!

Сергей Аркадьевич болезненно поморщился, неуверенно поиграл пультом, но увеличивать громкость не стал: телевизор и так орал, как на стадионе, и дальнейшие попытки заставить его перекричать мадам Кулешову могли привести к повреждению барабанных перепонок. Отложив пульт, он одним плавным движением поднял из кресла свое слегка погрузневшее, но еще не забывшее полученной в молодости спортивной подготовки тело и, шлепая задниками домашних тапочек, вышел из кабинета в холл.

Как он и предполагал, дверь в гардеробную жены была открыта. Армейский китель с полковничьими звездами на погонах висел на спинке стула. Поверх него были небрежно брошены защитного цвета рубашка и такой же, но на два тона темнее, завязанный кокетливым бантом дамский форменный галстук на резинке. Исходящий из открытой двери густой запах дорогих французских духов пребывал в разительном несоответствии с этими атрибутами суровой армейской жизни, как и остроносые, на высоченных шпильках туфли, что валялись на полу рядом со стулом.

Мадам Кулешова, одетая в облегающую форменную юбку защитного цвета и черный кружевной бюстгальтер, раздраженно тыкала кончиком непомерно длинного, разрисованного декоративными завитками и украшенного мелкими стразами искусственного ногтя в сенсорный экран телефона. Сто раз перекрашенные платиновые локоны растрепались в запале склоки, накачанные модным ботексом губы были недовольно оттопырены (как, впрочем, и всегда, поскольку ввиду явно избыточного количества введенного под кожу геля придать им какое-то другое положение было бы весьма затруднительно). Грудь гневно вздымалась, так что увеличенные силиконовыми имплантатами молочные железы едва не выпрыгивали из своих тесных кружевных гнездышек. Бедра у Марины Игоревны были узкие, зад плоский, а ноги худые и жилистые, с острыми, выпирающими коленными чашечками. Несмотря на это, она упорно носила мини, наивно полагая, что непомерное самомнение и надменное выражение лица с лихвой компенсируют любые физические недостатки. Нетерпеливо переступая босыми, в колготках с кокетливым швом ступнями, она закончила набирать номер и порывистым движением поднесла телефон к уху.

Один скандал завершился, на очереди был другой. Сергей Аркадьевич, как обычно, представил себе, что делает и как выглядит в данный момент недавний собеседник жены. Однажды ему довелось увидеть это своими глазами: закончив разговор с Мариной Игоревной, убеленный ранними сединами боевой генерал ВДВ со звездой Героя России на груди швырнул телефон в стену, упал на диван и разрыдался, закрыв руками лицо. С тех пор эта картина вставала у Сергея Аркадьевича перед глазами всякий раз, когда жена обсуждала по телефону служебные вопросы.

Сердито хмуря татуированные брови в ожидании ответа, Марина Игоревна смотрела в одну точку, расположенную где-то на стене левее и ниже своего писаного маслом портрета кисти Никоса Сафронова. Подкравшись ближе, Кулешов взялся рукой за край дверного полотна, намереваясь прикрыть дверь и хотя бы частично приглушить громовые раскаты грядущей телефонной свары. Но остаться незамеченным не удалось: проклятая карманная собачонка жены, о которой Сергей Аркадьевич постоянно забывал ввиду ее микроскопических размеров, была на страже и встретила его появление взрывом истеричного тявканья.

Не поворачивая головы, Марина Игоревна подняла взгляд и посмотрела на мужа. Да нет, не подняла, а вскинула; у Кулешова, как всегда в подобных случаях, возникло ощущение, что он неосторожно приблизился со спины к матерому спецназовцу, охраняющему сверхсекретный военный объект и имеющему приказ без предупреждения открывать по посторонним прицельный огонь. Точно так же смотрело бы дуло резко вскинутого автомата, и Сергею Аркадьевичу пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить инстинктивный позыв испуганно отшатнуться и поднять руки: не стреляйте, сдаюсь!

Вместо этого он придал лицу независимое выражение и, не говоря ни слова, без стука, но плотно закрыл дверь. Посланный Мариной Игоревной в сужающуюся щель между дверным полотном и косяком взгляд был уже не просто недовольным, а многообещающим, и, услышав клацанье дверной защелки, Кулешов прошептал короткое непечатное словечко.

За дверью снова зазвучал, по спирали взмывая ввысь, давно ставший ненавистным голос жены – вернее сказать, делового партнера, с которым приходилось жить под одной крышей, ибо таковы были условия заключенной сделки. Разумеется, со стороны все у них выглядело, как у всех: ухаживания с цветами, ресторанами и дорогими подарками, поднесенное в романтическое обстановке колечко с крупным бриллиантом, пышная свадьба с приглашенными звездами эстрады, криками «Горько!», поцелуями и всем прочим… Было свадебное путешествие на далекие, еще не затоптанные гогочущими и хрюкающими стадами соотечественников тропические острова и даже, как ни странно теперь об этом вспоминать, регулярный, не лишенный некоторой приятности секс. В общем, как пелось в хорошей старой песне: «Все было, было, было… Было и прошло».

Собственно, ничего особенного, трепетно-гормонального между ними никогда и не было. Никаких нежных чувств к своей избраннице Сергей Аркадьевич не испытывал даже в период ухаживания. Делающий вялую карьеру госслужащий Кулешов встретился с будущей женой на вечеринке у общих знакомых. Выдающейся красотой в свои тридцать два года Марина Игоревна не блистала, каким-то особым обаянием не отличалась также, зато имела такое неоспоримое достоинство, как только что полученная должность в управлении имуществом министерства обороны. Она была не первой, но одной из первых женщин, которые со временем заняли ключевые посты в аппарате министерства, получив прозвище «амазонки Сердюкова». Разговоры о необходимости масштабного реформирования армии и, в частности, создания крупной гражданской структуры, которая взяла бы на себя выполнение не свойственных армии вспомогательных функций, были у госслужащего Кулешова на слуху; сложив два и два, Сергей Аркадьевич принял решение.

И не прогадал. Правда, выиграл он только деньги – вернее, возможность их заработать и приумножить. Но ничего иного он от этого брака и не ждал. Для него это с самого начала была именно финансовая сделка, первый шаг в сложной многоходовой комбинации – короче говоря, чистый, без примесей, бизнес. А в любом бизнесе существует только один положительный, приятный момент – деньги. Это и цель, и стимул, и средство, и единственная радость, которую бизнес может доставить человеку. За эту радость всегда приходится расплачиваться своим временем, силами, нервами, душевным покоем и здоровьем – в конечном счете, жизнью, положенной на то, чтобы приобрести как можно больше этих разноцветных бумажек, которые в нашем несовершенном мире служат мерилом всех, сколько их существует, ценностей.

Вполне вероятно, что, получив шанс начать все с самого начала, Сергей Аркадьевич поступил бы точно так же, как в тот вечер, когда сделал ставку на свою будущую жену. Но сейчас, слушая, как за закрытой дверью гардеробной Марина Игоревна гнет в бараний рог очередного вояку, которому не посчастливилось попасть ей под горячую руку, он уже не впервые подумал, что платит за свое богатство явно завышенную цену. А еще – что его очередь тоже, увы, не за горами.

Вернувшись в кабинет, он не стал садиться, а направился прямиком к бару. Пятилетний опыт супружества многому его научил. В частности, Сергей Аркадьевич твердо усвоил, что к обсуждению с женой спорных вопросов надлежит тщательно готовиться заранее – не подбирать аргументы, которых все равно никто не услышит, а готовить нервную систему, как готовят к трудному призовому заезду гоночный автомобиль. Рассчитывать на победу, как правило, не приходилось, бороться оставалось только за психическое здоровье, а без допинга эта борьба представлялась абсолютно безнадежной.

В каждом конкретном случае выбор допинга зависел от предмета предстоящего обсуждения. Когда Кулешову позарез нужно было решить какой-то деловой вопрос, добиться согласия жены на что-либо, вызывающее у нее сомнения или неудовольствие – словом, когда требовался реальный позитивный результат, – он заранее, пока не стало поздно, принимал внутрь гремучую смесь брома и валерьянки. Это позволяло сохранить относительную ясность ума и связность речи, а переговоры он при этом вел как бы из-за толстого пуленепробиваемого стекла, которое почти полностью гасило распространяемые Мариной Игоревной ударные волны отрицательных эмоций.

Но нынче выдался совсем другой случай. Сказать было нечего, ответа на интересующий супругу вопрос Кулешов просто-напросто не знал – очень хотел бы знать, но не знал, хоть вы его режьте. Марина Игоревна была об этом осведомлена, но, судя по посланному из-за двери гардеробной тяжелому, как крупнокалиберная пуля, взгляду, молчать более не собиралась. Говоря попросту, без экивоков, Сергея Аркадьевича ждал обыкновенный скандал, бессмысленный и беспощадный, как русский бунт.

Поэтому о валерьянке не могло быть и речи. Распахнув бар, Кулешов извлек из его зеркальных недр бутылку коньяка марки «экс-о» и недрогнувшей рукой до краев наполнил хрустальный стакан. Сделав могучий глоток, он закрыл бар и вместе со стаканом и бутылкой откочевал назад, в еще не успевшее остыть кресло у журнального столика.

По телевизору передавали рекламу. Кулешов переключил канал, попав на новостной выпуск НТВ, и снова глотнул из стакана, жалея о том, что бросил курить. Выбора у него, в общем-то, не было, потому что этого хотела Марина Игоревна, которая, казалось, могла выжать воду даже из камня. Но пока шли дебаты, сохранялась хотя бы иллюзия свободы выбора; после того как он объявил, что с курением покончено, не осталось даже ее: то, чего единожды добилась госпожа Кулешова, отнять у нее не смог бы сам сатана.

Чтобы отвлечься от невеселой темы предстоящего разбора полетов, Сергей Аркадьевич заставил себя подумать о своей коллекции. Поначалу дело шло туго, мысли все время возвращались к насущным проблемам, но вскоре коньяк начал оказывать свое благотворное воздействие. Окружающий мир подернулся легкой жемчужной дымкой, и через пять минут Кулешов уже всерьез ломал голову, гадая, где раздобыть исправную коробку передач для одного из самых редких, а значит, и самых ценных своих экспонатов – советского легкого танка Т-60, который танкисты в начале войны окрестили БМ-2 – «братская могила на двоих». Эти плохо вооруженные консервные банки с пожароопасным бензиновым двигателем были сравнительно быстроходными, маневренными и неплохо приспособленными для разведки боем, но на полях настоящих танковых сражений горели, как политый керосином хворост, и до сегодняшних дней их сохранились считанные единицы. Тот, что удалось раздобыть Кулешову, до недавнего времени оставался на ходу, но с последних стрельб его притащили волоком, и привести старика в чувство не удавалось уже третий месяц.

Пробивающийся сквозь две закрытые двери и громогласное бормотание телевизионного диктора голос жены неожиданно смолк. Кулешов настороженно прислушался и, убедившись в том, что это ему не почудилось, торопливо, залпом допил коньяк. Он успел налить себе новую порцию и сделать еще один хороший, на четверть стакана, глоток, когда дверь распахнулась, как от сильного порыва ветра, и в комнату энергичной походкой вошла Марина Игоревна. Каблучки ее домашних туфелек выбивали по паркету воинственную дробь, полы шелкового халата развевались, как боевые знамена, выставляя напоказ костлявые коленки и жилистые, как у пожилой курицы, бедра. Подбородок был вздернут (вероятнее всего, затем, чтобы разгладились предательские складки на шее), а по-домашнему собранные в конский хвост на затылке волосы подрагивали в такт шагам, действительно напоминая хвост нетерпеливо гарцующего перед атакой боевого скакуна.

– Уже набрался, – с ходу оценив оперативную обстановку, сварливо констатировала она.

– Не совсем, – благодушно возразил Кулешов. – Примерно наполовину, даже чуточку меньше. А что? Рабочий день окончен, самое время немного расслабиться… Может, вместе куда-нибудь сходим – например, в душ?

– С этим ступай к своим шлюхам. – Мадам Кулешова вынула из кармана халата пачку, сунула в уголок своих почти карикатурно раздутых губ длинную тонкую сигарету с золотым фильтром и резким, мужским движением прикурила от позолоченной зажигалки с вмонтированным в середину корпуса крупным изумрудом. – А мне будь любезен объяснить, когда, наконец, поступят деньги за последнюю партию.

Примостившаяся у нее под мышкой на сгибе локтя чихуа-хуа истерично тявкнула несколько раз, злобно тараща на Сергея Аркадьевича бессмысленные, как стеклянные пуговицы, бусины глаз.

– Сама ты гав, – сказал ей Сергей Аркадьевич, – от такой и слышу. А что касается денег, – перевел он взгляд на жену, – то я, честно говоря, не понимаю, чего ты от меня хочешь. Можешь надорвать глотку или выпрыгнуть в окно, от этого ничего не изменится. Ты сама видела тот репортаж из Йемена. Сухогруз пошел на дно, Пагава арестован – о каких деньгах можно говорить? Какой заказчик станет переводить деньги за груз, которого так и не получил?

– Ты хотя бы понимаешь, какой суммы мы лишились? – подозрительно ровным голосом спросила Марина Игоревна. Она сдерживалась, демонстрируя, что в ее крашеной голове до сих пор сохранились хоть какие-то крохи здравого смысла, но чувствовалось, что хватит ее ненадолго. – Я даже не говорю о прибыли, которую еще позавчера нужно было пустить в дело. Я говорю о взятках, которые я рассовала нужным людям…

– Ты говоришь о них слишком громко, – заметил Кулешов. – Не забывай, даже у стен есть уши, а слово «взятка» – нехорошее слово. Опасное. А от финансовых потерь никто не застрахован. Это бизнес, а в бизнесе всегда так: где-то находишь, где-то теряешь… Да и потери не так уж велики – по крайней мере, по миру мы с тобой из-за них не пойдем.

Сказав так, Сергей Аркадьевич почувствовал, как в душе всколыхнулся оставленный репортажем йеменского телеканала неприятный осадок. Что бы он во избежание скандала с битьем посуды ни говорил жене, уплывших прямо из-под носа денег было до смерти жаль.

Он залпом допил коньяк и потянулся к бутылке, но Марина Игоревна его опередила – ловким движением сдернула бутылку со стола, поколебалась секунду, словно раздумывая, не разбить ли ее о мраморный угол фальшивого камина, а потом глотнула прямо из горлышка, закупорила и сунула в бар.

– Это, по-твоему, повод для благодушия? – язвительно осведомилась она. – Прохлопал сделку на сотни миллионов и пьянствует как ни в чем не бывало! Ему, видите ли, необходим отдых. Он, видите ли, устал! От каких же это трудов праведных ты так утомился – часом, не от кувырканий с секретаршей?

– С каких пор тебя стало волновать, с кем я кувыркаюсь? – пожав плечами, парировал Кулешов. – За собой следи, в твоем министерстве, небось, ни одного лейтенантишки задрипанного не осталось, которого ты до сих пор не объездила.

– А все твой Пагава, – не сочтя нужным как-то отреагировать на прозвучавшее обвинение, продолжала Марина Игоревна. – Я говорила, что этому скользкому типу нельзя доверять!

– Этот скользкий тип – один из крупнейших специалистов в своей области, – сказал Кулешов. – Проколы случаются у всех. Не думаешь же ты, что он выгрузил товар в каком-то другом месте, прикарманил деньги, нарочно утопил корабль и спрятался в йеменской тюрьме!

– А почему бы и нет?

– Потому что его репутация стоит дороже любого груза, – сообщил Сергей Аркадьевич. – Стоит ему кинуть одного клиента, остальные от него отвернутся, и его бизнесу капут. Да еще и властям кто-нибудь капнет. Риск – благородное дело, но это уже не риск, это – самоубийство. Как минимум, деловое. Прошу тебя, успокойся, не кипятись. Хотя бы раз в жизни отнесись к неприятностям по-философски. Что бы мы ни предприняли, сколько бы обидных слов друг другу ни сказали, ничего не изменится: наши жестянки уже не всплывут и до заказчика вплавь, увы, не доберутся. Их нет – считай, что и не было.

– И что ты планируешь делать? – с видимым усилием взяв себя в руки, спросила Марина Игоревна. – Сидеть, сложа руки, и попивать коньячок? Распиливать танки и отправлять на переплавку, честно выполнять госзаказ?

– А что предлагаешь ты – объявить через средства массовой информации тендер на регулярные грузоперевозки в обход таможни? Разместить везде объявление: «Нуждаюсь в услугах опытного специалиста в области контрабанды оружия»? Или по-другому, без посредников: «Продам танки б/у, в хорошем состоянии, возможен опт»… Пойми, такие вопросы с кондачка не решаются, а ошибки в подобного рода делах обходятся очень дорого. Я буду очень рад, если для нас провал этой сделки кончится всего лишь финансовыми потерями.

Марина Игоревна с шумом выпустила на волю набранный в грудь для гневной тирады воздух. Раздражение на ее перекроенном пластическими хирургами лице сменилось озадаченностью и удивлением.

– Что значит «всего лишь»? – настороженно спросила она. – А какие еще потери, кроме финансовых, по-твоему, нам могут угрожать?

– Ты что, действительно не понимаешь? – помолчав, спросил Кулешов.

Вопрос был лишний, риторический. Она действительно не понимала, чем рискует, и даже не допускала мысли, что ей, всесильной помощнице министра обороны, обеими руками гребущей многотысячные откаты и безнаказанно, как своими крепостными, помыкающей генералами, что-то может угрожать. Монолитная, без единой трещинки, броня самомнения покрывала ее с головы до пят, создавая иллюзию полной, окончательной безопасности с пожизненной гарантией от любых невзгод. Перед Сергеем Аркадьевичем стояла самоуверенная горластая дура, убежденная в том, что способность перекричать любого оппонента эквивалентна умственному превосходству над ним.

Этот факт не стал для него открытием, и он уже далеко не впервые подумал, что рано или поздно эта безмозглая стерва в полковничьих звездах доиграется – утонет сама и его за собой утянет.

– Почитай уголовный кодекс, – посоветовал он. – Просто так, для расширения кругозора.

– Сам его читай, – отмахнулась Марина. – Твой «Спецтехремонт» и твои краденые танки меня не касаются.

– Муж и жена – одна сатана, – напомнил Кулешов. – Сама подумай, ведь у себя на службе, когда не полируешь ногти и не разглядываешь глянцевые журналы, ты с утра до вечера занимаешься исключительно коллекционированием тяжких и особо тяжких статей УК. Хочешь со мной поспорить? Не надо, это бесполезно. Кодекс составлял не я, и обсуждать степень своей белизны и пушистости ты, если что, будешь не со мной, а со следователем. Мне этого совсем не хочется, тем более что первым за штаны возьмут именно меня. Но, если гибель корабля и арест Пагавы – не просто стечение несчастливых обстоятельств, моими желаниями интересоваться никто не станет. А тут еще эта катавасия с угнанным «тигром»…

– А я говорила, что ты доиграешься, – снова обретя почву под ногами, взяла привычный сварливый тон Марина Игоревна. – Вот и доигрался! Прожужжал мне все уши своим нытьем: надо быть осторожнее, не надо привлекать к себе внимание… А сам…

– Погоди, – перебил Сергей Аркадьевич, поверх плеча жены внимательно уставившись в телевизор. – Прошу, помолчи минутку.

– Что?! – слегка опешила не привыкшая к такому обращению мадам Кулешова.

Вместо ответа Сергей Аркадьевич лишь прижал палец к губам и нетерпеливо махнул рукой, предлагая отойти в сторону и не заслонять экран. Окончательно растерявшаяся Марина Игоревна машинально выполнила это облеченное в беспрецедентно, самоубийственно грубую форму требование, сделав два шага вправо, в сторону камина, на мраморной полке которого отчетливо тикали старинные бронзовые часы с голыми амурами, психеями и прочими античными бесстыдниками.

– …обвинения в торговле оружием, – отчетливо произнес в наступившей тишине бесстрастный голос диктора. – Более подробный репортаж, включающий в себя интервью с главным героем, смотрите после рекламы. До скорого. Не переключайтесь!

– Это что, о Пагаве? – настороженно спросила Марина Игоревна.

– Откуда мне знать? – пожал плечами Кулешов. – Я же не Юлий Цезарь! Это он, по слухам, умел заниматься несколькими делами одновременно: писать, читать, смотреть телевизор и собачиться с женой…