Текст книги "Меч на ладонях"

Автор книги: Андрей Муравьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 5

1

1939 год. Декабрь. Финляндия

Торвал очнулся, рывком попробовал сесть, но не смог. Руки его не были связаны, ноги свободны, он чувствовал это, но встать не мог. У него не было сил.

Глаза открылись с трудом. Против воли вырвался тихий стон от резанувшего яркого света.

Над лежащим воином склонилась прекрасная валькирия.

Неземной красоты лицо было прикрыто белой боевой шапочкой, одежда отливала сияющей белизной.

– Вальгалла, – прошептал викинг, выдавливая каждый звук из хрипящих легких.

Он был в Палатах Героев. Вокруг лежали такие же великие воины, как и он, ждали, когда их позовут к пиршественному столу, чтобы скоротать время в ожидании Рагнарека[98]98
  Рагнарек – последняя битва, скандинавский аналог Армагеддона.


[Закрыть]. Воины были замотаны в кровавые повязки, некоторые из героев лишились конечностей, но это были они, воины Хозяина ратей… Все это норвежец смог увидеть, только скосив глаза набок. Двигать головой он не мог, так же как и остальным телом. Единственное, что его еще слушалось, – это его глаза.

Торвал улыбнулся. Он не мог двигаться, но он и не чувствовал боли, той боли, которая была последней, что он запомнил в той, земной жизни. После того как маг всадил в него свою колдовскую вонючую ступку.

Наклонившееся над ним лицо валькирии нахмурилось. Прекрасный лоб избороздила морщина. Валькирия что-то крикнула в сторону, и Торвал с удивлением отметил, что она говорит не на скандинавском наречии, а на измененном эстском диалекте.

На призыв прекрасной воительницы подошел одетый в такой же белоснежный халат белобородый мужчина. Он глянул в глаза Торвалу, покачал головой и начал что-то делать с рукой викинга.

«Я готов. Ведите меня к Одину», – пробовал шепнуть Торвал, но изо рта не вырвалось даже того хрипа, которым он приветствовал Палаты Героев.

Что-то теплое разлилось от локтя вверх по телу, заставляя сомкнуться глаза в приятной истоме. Во сне к Торвалу явился Отец воинов и славил его мужество. Было очень приятно.

2

Когда норвежец очнулся в очередной раз, к нему подошел некий толстоватый старичок в черной рясе, что-то просипел над ним и приложил к губам лучника книжку. Книги Торвал видел. В монастыре на Зеленом острове, где один раз отсиживался от врагов, в доме у ярлов. Читать викинг не умел, да и не смог бы прочитать такие мелкие незнакомые, хотя и позолоченные, закорючки.

Старичок подождал и отошел. Видимо, он спешил. Вскоре над Торвалом склонилось лицо валькирии. Норвежец улыбнулся, ощущая, как растягиваются непослушные губы, и попробовал произнести приветствие. Получилось плохо.

Валькирия улыбнулась, подмигнула и исчезла.

Сигпорсон впал в сон.

Во сне валькирия танцевала вокруг него, размахивая копьем и срывая с себя одежды. Этот сон ему тоже очень понравился.

…В третий раз очнувшись, варяг чувствовал себя много хуже. В груди резало, больно было говорить, дышать, сглатывать, крутить головой. Руки его слушались, но сил хватило только на то, чтобы слегка пошевелить пальцами. Ноги были неподвижны.

Над ним уселся уже знакомый странный белобородый мужчина в белом халате. Он начал спрашивать что-то на той странной смеси эстского и немецкого, что и в первый раз.

С трудом Торвал попробовал потребовать встречи с Одином, но белобородый только покачал сокрушенно головой, когда услышал хрипы вместо слов. Это отняло много сил. Норвежец начал опять проваливаться в забытье.

В следующем сне он висел на дереве, наколотый на копье. Вороны Отца воинов клевали ему затылок и бок, пробитый копьем Предводителя ратей. Было очень больно. В месте, где оружие бога-аса пронзило бок, горело так, будто туда всунули головешку.

…Когда он очнулся в следующий раз, над ним склонилась женщина в боевой белой маске. Торвал ожидал увидеть прекрасную валькирию, но из-за маски на него смотрели глаза старой мегеры.

Знакомое тепло разлилось от локтя, и Торвал ушел в сон в недоумении. Валькирия не может быть не прекрасной.

…Прекрасная валькирия появилась только через несколько пробуждений. Отрезки времени, которые норвежец проводил в сознании, становились все более продолжительными. Часто у него болело в груди, иногда голова. Всегда было сухо во рту. Говорить он не мог, а когда пробовал, кто-то из окружающих показывал жестом, чтобы он молчал.

Сигпорсон молчал. Он старательно запоминал немногие услышанные слова, вспоминая эстский, улавливая знакомые корни родного норвежского и анализируя незнакомые фразы и словосочетания. Через некоторое время он начал ловить себя на том, что понимает практически половину того, о чем говорят вокруг него раненые воины и персонал.

И еще он понял, что лежит не в Палатах Героев. Он даже не в Вальгалле. Он в каких-то чертогах, где раненых пробуют исцелить. Лечили люди в белых масках, а валькирия, так ему понравившаяся, была всего лишь их помощницей.

Это его разочаровало.

Внезапно в голову викинга пришла шальная мысль. Если он не в Вальгалле, то и прекрасная валькирия – не валькирия, а значит, это просто красивая женщина, девушка. Может, даже йомфру[99]99
  Йомфру – девушка благородного сословия, родственница конунга.


[Закрыть]. Прекрасная, как… Торвал не был скальдом, чтобы описать то великолепие, которое он видел. Значит, он сможет встать, вылечиться и прийти к ней. Прийти здоровым и сильным. И…

Сладостные мысли пролились на воспаленное сознание живительным бальзамом. Сигпорсон растянул непослушные губы в улыбке, подстриженная борода защекотала шею. На душе было хорошо и спокойно…

3

Герой-норвежец, приехавший в страну-соседку помогать своим братьям в борьбе против оккупации ее коммунистами, быстро шел на поправку. Его попытки говорить на финском языке были ужасны, что, бесспорно, объяснялось двумя ранами. Было задето легкое. Если б не разъезд финского патруля, герой так бы и остался умирать от потери крови в снегах Карелии. Но, на счастье герра Сигпорсона, разъезд заметил следы лыж и саней и шел по ним. Даже если бы интернационалист не встал на пути агрессора, пробиравшегося в тыл свободной Финляндии, разъезд все равно догнал бы коммунистического диверсанта.

То, что интернационалист сумел справиться с врагом при помощи ножа, сделало из него настоящего героя. В санях стрелки нашли шинели финского образца и автоматы «Суоми». Все говорило за то, что русский шел с диверсантскими, а может, и со шпионскими целями. Потому его ликвидация была двойной удачей.

Непонятно только, как в лесу оказался сам норвежец? Как он вышел к линии фронта и что там делал? К раненому герою скопилось много, очень много вопросов у корифеев военной контрразведки, но, к счастью для викинга, врачи запретили ему разговаривать в течение месяца. Опытные следователи только бесцельно приходили к его постели. А через месяц войскам Финляндии стало не до одинокого раненого норвежца – части Красной Армии все-таки прорвали эшелонированную оборону финских стрелков и вышли на оперативные просторы. Тут превосходство русских стало просто подавляющим. Правительство Финляндии было вынуждено подписать капитуляцию.

…Когда Сигпорсона выписали из больницы, голубоглазая медицинская сестра Йорри Майлоннен пригласила его на хутор к своим родителям. Отдохнуть, восстановить силы. Торвал с благодарностью принял это приглашение.

За минувшее тысячелетие все разительно переменилось. Но викинга не пугали вонючие машины, возившие людей и припасы. Косилки и жатницы на конской тяге походили на древние колесницы, о которых рассказывали монахи. В окнах домов стояли дорогие стекла, топили дома с помощью каменной или кирпичной печи, а полы в домах были не земляные, а из досок. Викинг прикинул, сколько времени ушло у мастеров на то, чтобы выстругать такое количество досок. Получалось, что из материала, ушедшего на постройку одного дома, можно было построить целый драккар. Торвал покачал головой – такое расточительство всегда неприятно.

Но главное, поменялось мировоззрение: вера в римского Христа стала повсеместной. Потомки хозяев морей больше не ходили в походы на Британию или Ирландию. Теперь они только торговали и старались защититься от более воинственных соседей на Востоке и на Западе.

Все это надо было осмыслить в тиши и спокойствии, которое давал хутор сельского ветеринара, отца синеглазой Йорри.

Потому Торвал с радостью и благодарностью принял предложение.

…А через три месяца в маленькой сельской церкви патер обвенчал фру Йорри Майлоннен, местную фельдшерицу, и герра Торвала Сигпорсона.

Еще через месяц он получил паспорт гражданина Финляндии. Спустя год и один месяц чемпион Финляндии по стрельбе из лука, призер трех международных соревнований Торвал Сигпорсон сразу после награждения очередной золотой медалью был приглашен в сборную Канады по стрельбе из лука. У сборной был крупный меценат, не жалевший денег на любимое детище, но не было достижений. Приглашение норвежец принял. Когда тебе идет тридцать шестой год, а на содержании беременная жена, то надо думать о будущем.

Через год они собирались вернуться из Канады домой.

Шел май 1941 года.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1
ПОД СЕНЬЮ ВЕНЦА…

1

Магдебург

Костя Малышев развлекал почтеннейшую публику уже четвертый час. Начав с классических романсов и баллад Окуджавы, он понемногу перебрал все, что знал и умел наигрывать. Пяток песен уже были исполнены по нескольку раз. Десятиструнная хитарьера была далека по качеству даже от пятнадцатирублевых гитар советского периода. Струны несколько раз рвались, но, на его счастье, у Иоланты был запас. Перерывы Костя использовал, чтобы отдышаться и дать отдохнуть натруженному с непривычки горлу.

Императрица благосклонно слушала музыку, вышивая на пяльцах.

Здесь было принято при чтении стихов аккомпанировать себе на струнных инструментах, вызывая из них с помощью смычка или пальцев более-менее благозвучные трели. Самые известные барды и скальды могли вывести несложную мелодию, используя виолу или хитарьеру. До переплетения аккордов и перехода тональностей здесь еще не доходили.

Все великолепие своего музыкального, хотя и не очень выдающегося, образования Костя демонстрировал благодарным слушательницам, в душе сокрушаясь от той фальши, которая все чаще слетала со струн.

Но собравшимся в зале дамам было не до обсуждения ошибок при взятии аккордов. При особо ярких диссонансах они слегка поджимали губы, но манера исполнения была нова, песни незаезжены и, несмотря на акцент и странный диалект, исполнялись на родном языке императрицы. А то, что нравится госпоже, нравится и ее фрейлинам.

Когда можно было, Костя брал перерыв и просто наигрывал на гитаре мелодии. Грустные, веселые, сложные и простые.

При этом время от времени он бросал исподлобья взгляды на вышивающую рядом с Адельгейдой Иоланту, баронессу де Ги, как уже узнал он. Иногда ему казалось, что красавица тоже бросает исподтишка на него быстрые взгляды. Но словить ни одну из этих мимолетных стрел он не смог.

– А скажи-ка, скальд, ты тоже много где бывал? – Иоланта задала этот вопрос скучающим тоном на русском языке с милым акцентом. Правда, внимательный наблюдатель заметил бы, что перед тем, как задать вопрос, она несколько минут не вышивала, а только делала вид, что сосредоточена на иголке и натянутой холстине.

Костя кивнул. За свою жизнь он был практически во всех странах Европы. В основном благодаря программе «Посети четырнадцать стран за десять дней». Быть-то бывал, но о том, что он там видел, рассказывать было бессмысленно. Потому оставалось молчать или повествовать о тех краях, где не могли быть ни императрица, ни ее окружение.

– Конечно, сиятельная госпожа, чья красота затмевает лучи солнца. – Улугбек перед отъездом советовал почаще применять эпитеты при обращении к придворным и государям. До подобострастности, пришедшей во дворы европейских государей в поздние века, еще не дошло, потому эти обращения были новы и вызывали благосклонность.

– Я был на краю земли, там, где солнце начинает свой бег по небосклону каждый день, – начал Малышев, вспоминая свои командировки на Камчатку.

– Ну и как там? – заинтересованно спросила императрица.

– Живут там кочевые народы, не знающие городов и отвергающие их. Перегоняют свои бесчисленные стада по бескрайним степям. Доят кобылиц и пьют их молоко, а иногда воюют между собой за пастбища и за водопои.

– Ты, наверное, говоришь о половцах копченых? – презрительно скривила губы Адельгейда. Эти рассказы она слышала в детстве от своих нянюшек не раз.

– Простите, ваше величество, но это другие народы. Они называют себя монголами. А половцев я тоже видел.

– Вонючие кочевники – все, что ты увидел по пути к краю земли? – Иоланта не слышала о кочевниках, но уловила отсутствие интереса в устах госпожи и старалась переменить тему.

– Нет, конечно, о прекраснейшая из фрейлин. – Костя впервые открыто высказал комплимент Иоланте. На душе стало тепло и уютно, а девушка зарделась.

Чтобы не дать остальным обратить внимание на залившие щеки и шею баронессы красные пятна, Костя начал новое повествование. Говорил по-немецки он с трудом, потому старался вести разговоры на русском. Это не нравилось большинству дам, но устраивало императрицу, подходило Иоланте, а на остальных… Ну, в общем, Костя вел рассказ на русском языке.

– Чуть в стороне от монголов, на краю света, живут народы, которые называют свою страну Чайна. У них плодородная земля, на которой живут бессчетные сонмища людей. Они знают чтение, рисование, строят удивительные сооружения и делают такие прекрасные вещи, как ткань, невесомая, как перо, и мягкая, как кожа младенца, шутихи, способные раскрасить ночное небо в яркие цвета в праздник. Им ведома медицина, и человек не умирает от случайной раны, его лечат опытные врачеватели.

Адельгейда нахмурилась:

– То, что ты нам рассказываешь, странно и неправильно, скальд. – Августейшая собеседница нахмурила носик. – То, что их так много, как ты говоришь, а они еще не завоевали весь мир, говорит о том, что их все же меньше. Ну не больше же они Киевского княжества или Хузарского каганата? То, что они знают чтение… М-м-м. Они верят в Бога нашего Иисуса Христа и Деву Марию?

Костя честно признался:

– У них свои боги, моя госпожа.

– Вот, – удовлетворенно заключила императрица. – А все знают что если умеешь читать, но не веруешь в Господа нашего, то ждет тебя то, что пожинают распявшие Христа габреи, которым нет пристанища нигде в мире на весь их век.

Малышев мог бы возразить, сославшись на Венецию, Геную и Пизу, но благоразумно промолчал. Адельгейда между тем продолжала развенчивать Костино представление о мире и народах, его населяющих.

– Какие такие здания они могут соорудить, если самые величественные из зданий – это соборы, посвященные Господу нашему? Без веры в Него разве можно сотворить что достойное? А раз у них нет веры, то и здания их – швах, ерунда, не заслуживающая нашего внимания. Что же до врачевания, – она решила не использовать слабо знакомый термин «медицина», – то ежели Бог отмерил тебе мало, то столько ты и проживешь, а пытаться украсть что-то у судьбы – это язычество и колдовство.

– Разве что крови немного дурной спустить[100]100
  Пускать кровь – распространенный способ лечения вплоть до XX в.


[Закрыть], – немного поколебавшись, добавила Иоланта, на что императрица после недолгого колебания согласно кивнула.

Костя только развел руками, признавая поражение в споре с прекраснейшей августейшей особой. Та гордо обвела зал победным взором. Фрейлины, из-за незнания языка упустившие суть спора, только хлопали глазами. Одна старая карга, баронесса фон Аушвиц, согласно шамкала беззубым ртом. Иоланта потупила взор и старательно делала вид, что полностью занята вышиванием. Адельгейда легонько вздохнула и кивнула Малышеву. Мол, плети дальше.

– А на самом краю земли, там, где плещутся волны океана, живут народы, которые не знают правителей. Зима там – холодная и длинная, лето – короткое и нежаркое. Земля успевает отмерзнуть только на глубину лопаты.

– Как же они живут там? Чем питаются? – В вопросах рассказчику наконец-то появилась заинтересованность.

– Летом живут они в юртах из звериных шкур, похожих на те, что используют кочевники половцы. А зимой рубят замерзшее море и строят себе дома изо льда, в которых палят костры из помета своих оленей, которых у них видимо-невидимо. Ловят рыбу и разводят оленей – тем и живут.

– А не мерзнут? В домах изо льда-то, – задала очередной вопрос начинавшая поджимать губы императрица.

Костя, не почувствовав подвоха, ответил:

– Нет, ваше величество. Они мажут лица жиром, никогда не снимают одежды и привыкли к холоду.

Адельгейда усмехнулась:

– Знаю я твоих замороженных, скальд. Эти народы живут на берегах Эстланда и за Холодным морем. К ним часто новгородцы на мен ездят, мед и холсты на шкуры менять.

Дочь Всеволода Старого вздохнула и подвела итог:

– Враль ты, скальд, враль и баечник. – Она еще раз вздохнула. – Но делать нечего. Если уж ты только сказки рассказывать горазд, которые я уже слышала, то хоть песни спой, что мне неведомы.

Малышев пожал плечами, согласно кивнул и взялся за хитарьеру.

По залу прокатился очередной струнный перебор.

2

На следующий день к обедне в замок вернулись с охоты германский император со свитой. Вместе со всеми приехал и стонущий и охающий Улугбек Карлович.

Генрих, оценивший состояние своего сказителя, разрешил последнему не присутствовать на обеде, который должен был начинаться через час после прибытия в замок.

Улугбек поблагодарил государя и, широко расставляя ноги, поплелся в комнатушку, выделенную заезжим полоцким гостям.

Захара не было. Молодой красноармеец, у которого кровь бурлила, использовал все свободное время, чтобы изучать замок и город. По утрам он возвращался слегка помятый, но довольный, как кот, объевшийся сметаной. Уроки с пышной Грэтхен пошли впрок: в путешествиях по Магдебургу, которые он предпринимал все чаще, Пригодько уже не нужна была помощь переводчиков. На бытовом уровне он вполне сносно изъяснялся с приказчиками в лавках и виночерпиями в харчевнях.

Горового также не было. Казак переживал вторую молодость, с азартом участвуя в тренировках замкового гарнизона, перенимая особенности боя в пешем строю при рыцарских атаках. К его радости, седоусые ветераны, проводившие учения, пригласили лихо управлявшегося с саблей иностранца на ристалище, где молодые оруженосцы и просто рыцарские сыновья постигали военную премудрость. Горового пригласили для смеха, ведь все знали, что северяне бесполезны в конной лаве. А уж навыки действий с длинным копьем или рубки на скаку с замаха – это для них как греческая грамота. К посрамлению местных, подъесаул с первой же попытки взял на копье мишенный щит и увернулся от ответного удара манекена. Когда же он на спор поднял на скаку копьем обруч с земли, то сам капитан замковой стражи рыцарь Конрад Гопперхильд соблаговолил похвалить иностранца. Теперь казак учил молодежь на ристалище древней казацкой забаве с рубкой лозы на скаку. У немцев получалось неплохо. Страдающему археологу встретился Малышев. Скальд императрицы вчера перестарался и ныне залечивал горло сырыми яйцами и теплым пивом, к вящему неудовольствию августейшей повелительницы и ее миловидной воспитанницы.

– Ну, как охота? – приветственно просипел Костя, подымаясь с лежанки, на которой коротал время до обеда.

Улугбек только отмахнулся:

– Что за охота – дурость одна. – Он неловко присел, охнул, схватился за спину и тут же лег на вторую лежанку, перевернувшись на живот. – Только вон весь зад себе сбил, пока по буеракам скакали.

Костя повел носом. За длительное путешествие они изрядно пропотели и, ввиду отсутствия гигиенических средств, попахивали все. По местным меркам, это был признак мужественности, но «полочане» при первой же возможности старались привести себя в порядок, простирнуть одежонку, поменять носки или портянки, помыться. Сейчас же к густому аромату мужского тела в небольшой комнатке добавился стойкий запах конского пота – дышать становилось практически невозможно.

– Так… Ты тут полежи, отдохни немножко, а я какой-нибудь чан попробую найти, а то амбре такое, что, думаю, блохи сдохнут… А куда ж мы без них? – промямлил Костя, подымаясь с уютной лежанки. Вчера они втроем перетряхнули все матрацы, заменили сено, постирали и высушили суровый холст, в который сено и запаковывалось. Сейчас тюфячок казался родным и очень удобным, а в комнате до прибытия Улугбека витал, кроме запаха немытых мужских тел, легкий аромат луговых трав.

Сомохов кивнул. После обратного пути он чувствовал себя совсем худо. Сказывались и ночная прогулка, и похмелье, не залеченное традиционным способом.

– Константин Павлович, вы еще мне где кувшинчик пивца захватите, если будет такая возможность, – вяло прохрипел ученый.

Малышев отправился на поиски.

3

К вечеру водные процедуры были закончены. Горячей воды хватило на всех.

Когда свежие, одетые в чистое русичи уселись в своей каморке у стола, Сомохов решился рассказать товарищам о том, что он видел во время ночевки в замке Гаубвиц.

Его повествование вызвало неоднозначную реакцию. Малышев высказался в том смысле, что императору видней, чем заниматься и кому поклоняться. Захар Генриха осуждал, но тоже был против каких бы то ни было действий. Только Горовой сплюнул и заявил, что с христопродавцем он и в сортире на соседнее очко не сядет.

Улугбек подвел черту под своим рассказом:

– Все дело в том, что нынче на Пасху в Пьяченце начинается церковный собор, на котором Адельгейда должна высказаться о богопротивных и сатанистских увлечениях своего супруга.

– Так он же вроде не сатане поклонялся, – неуверенно возразил Костя.

– Для местных теологов Иштар ли, Инанна ли, осел ли или телец золотой – суть есть одно и то же, – резонно заметил ученый, проводивший диспут, лежа на животе. – Сатанинское отродье и еретизм. По-хорошему, это действительно ересь. А то, что для поклонения выбрали не персонажа библейских легенд, а халдейскую богиню, неважно.

– Но императрица-то здесь, – уверенно вывел контраргумент Малышев. – И бежать вроде никуда не собирается. Может, и вырвет супругу пару волосин вечером из макушки, но уж точно на развод подавать не будет.

– Тем более что разводы пока еще не легитимны, – подтвердил Сомохов.

Горовой и Пригодько, слушавшие этот диалог молча, переглянулись. Казак замялся, но решил вставить свое мнение:

– Я… энта, сильно сумневаюся, что тут одни дьявольские поскребыши. – Казак подбирал слова. – Тут Пасха через неделю, так мне на кухне казали, шоб болей я мяса не пытау, да самой нядели[101]101
  Няделя – воскресенье.


[Закрыть].

Дальше развить тему гастрономии и приверженности обитателей замка чернокнижию и дьяволопоклонению им не дали.

В дверь постучали, и запыхавшийся слуга сказал, чтобы господа жонглеры изволили идти в залу, потому как их величества боятся заскучать.

4

Энцо Валиаджи нервно расхаживал по комнате. Равула в одежде слуги скромно стоял у входа. Угрюмый капилар в своем коричневом балахоне невозмутимо сидел за столом у окна и лениво жевал утиное крылышко.

Мастер Севера нервничал.

– Так ты говоришь, это те жонглеры, которых заприметили императрица и сам Генрих? – в третий раз переспрашивал он согнувшегося в поклоне Равулу.

Тот только кивал головой:

– Они-они, мой господин. Скромный раб Лучезарного облазил все лабазы в предместье, нашел новгородский лагерь и узнал, что ко двору были приглашены полоцкие купцы, ехавшие с ними в одном обозе от Любека. – Равула скосил глаза на оплетенную бутыль с вином, стоявшую на столе перед капиларом, но просить промочить горло не стал. – Я проследовал в замок, когда вы изволили быть на охоте… со свитой. Я сразу узнал их.

Энцо закружил по комнате еще быстрей.

– Что же им понадобилось при дворе? Может, они узнали тебя? – Он резко повернулся.

Слуга отрицательно покачал головой и подобострастно затряс худым кадыком:

– Они не могли. Равула у-у-у какой хитрый. – На всякий случай он отступил от стола капилара, который во время последней фразы медика бросил заинтересованный взгляд больших миндалевых глаз на шпиона. – Я видел толстого усача на ристалище, а сам был за забором. Певца, который схож лицом с нурманами, заметил у входа в донжон, а булгарин с вами на охоту ездил.

Валиаджи ударил по столу кулаком:

– Точно. Я сам его слушал. Еще удивился, что борода его жидкая и короткая.

Подал голос капилар:

– А четвертый?

Равула засуетился, не зная, в которую сторону кланяться. Наконец он выбрал срединное положение между находящимися в разных частях комнаты воином храма и мастером. Дрожа и постоянно сглатывая слюну, он промямлил:

– Я не видел четвертого, но слышал от слуг, что их четверо. Он, должно быть, в замке скрывается.

Энцо остановился, подумал и присел на край длинной лавки, составлявшей вместе со столом, ночным горшком, шкафом и двумя стульями всю обстановку комнаты.

– Что ж. Это многое меняет. Арестовать их сложно. Адельгейда может вступиться, а ее влияние на Генриха все еще значительно.

Капилар ухмыльнулся и запустил обглоданной утиной косточкой в ночной горшок, стоявший у входа. Попал. Ухмыльнулся еще шире и лениво протянул:

– Я залезу к ним в комнату ночью и зарежу всех. – Он ткнул рукой в сторону Равулы: – Этот слизняк покажет, где они живут.

Придворный лекарь отрицательно покачал головой:

– Нет. Это может не сработать. – Он задумался и, вероятней всего, принял решение. – В охране Храма у Хобурга были двое капиларов и несколько посвященных, мастер Аиеллу. – Энцо Валиаджи говорил, тщательно подбирая слова, стремясь ни словом, ни жестом не обидеть человека, являвшегося воином тайной охраны Храма.

Капилар Аиеллу в ответ только поморщился. Возражать он не стал, решив выслушать контрпредложение мастера Пиония.

Тот нервно теребил край хламиды. Собравшись, он жестом послал Равулу проверить, есть ли кто за дверью. Когда шпион вернулся и уверил, что подслушивать некому, Энцо начал излагать свою идею:

– Адельгейда нам что кость в горле. Император ее любит, даже если спит с шэнгу[102]102
  Шэнгу – одна из высших ступеней жрецов в Древней Шумерии.


[Закрыть] Эмили. А значит, если мы сможем убрать ее и врагов Лучезарного, то словим двух кроликов одной шапкой. – Он заводился. – Если кто-то на пиру отравит его супругу, то Генрих с него шкуру спустит, а чтобы тот сразу не сдох, на пытках буду присутствовать я, медик. Если, конечно, император не прикажет сразу отравителю снять голову с плеч.

Пионий довольно потер руки:

– Вот тогда мы и получим двух зайцев.

Капилар вытер жирные губы краем полотенца и заинтересованно взглянул на придворного медика:

– А вы способны нестандартно мыслить, уважаемый мастер. – Это была первая похвала из уст немногословного воина Храма. Энцо почувствовал, что начинает краснеть как мальчишка, которого похвалил требовательный наставник. Он сосредоточился, и тепло от похвалы капилара растаяло.

– Да. Я многому научился в Храме.

5

Вечером в зале императорского дворца было шумно и людно. Охотники хвалились добычей, беззастенчиво перевирая размеры убитых оленей, а остававшиеся при замке радовались, что снова попали в блеск и роскошь дворцовой жизни. Несмотря на приближение Пасхи и ужесточение поста, тут царили пир и веселье. Только вместо мяса на столах были жареные, копченые рыбины, заливное из щук, пироги с грибами и разные маринады и разносолы. Вино все так же текло рекой, а сальных шуточек если и убавилось, то самую малость.

Жонглеры из дальних земель попробовали развлечь публику, но Генрих отказался слушать бренчание на гитаре, а рассказы о дальних странах вновь подняла на смех Адельгейда. Потому «полочане» скромно присели к дальнему концу стола. Улугбека быстро перетянул поближе к себе Жерар Т'Ом, Горового пригласил за собственный столик капитан замковой охраны, впечатленный его подвигами на ристалище, а Захар тихонько исчез в лабиринтах коридоров, заприметив в одном из них сияние знакомых глазок. Сибиряк, в своей глуши имевший дело с женским полом только во время немногочисленных визитов на факторию, попав в место, где женщин было не меньше мужчин, вел себя как мартовский кот, пропадая неизвестно где целыми ночами и отсыпаясь днем.

Только Костя грустно сидел на лавке, тихонько наигрывая на хитарьере несложные мелодии.

Неожиданно рядом с ним опустился на стул невысокий суховатый человечек в широкой коричневой хламиде, из-под края которой выглядывал краешек дорогого бархатного жакета.

– Разрешите представиться, – начал не сильно ожидавший разрешения незнакомец, произнося немецкие слова с легким акцентом. – Энцо Валиаджи, придворный лекарь его императорского величества Генриха IV.

Костя кивнул. Где-то он уже видел его.

– Это не вас ли я видел в комнате императора? – наконец вспомнил он.

Медик улыбнулся:

– Абсолютно верно. Меня.

Костя поднялся и церемонно поклонился. Таким образом на его глазах представлялись друг другу дворяне.

– Константин Малышев, купец из Полоцка. Ныне жонглер при дворе его августейшего величества Генриха IV.

Лекарь замахал руками:

– Ну что вы, милейший. К чему церемонии. – Снизив голос до доверительного шепота, итальянец продолжил: – Мы с вами оба служим одному господину, значит, в некотором роде коллеги.

Наступила пауза. Первым ее нарушил Валиаджи:

– Я слышал, вы неплохо играете на этой хитарьере? Или как там называют эту лютню, которую вы держите на коленях?

Костя вынужден был согласиться. В пределах замка он, бесспорно, был лучшим гитаристом. Энцо, улыбаясь так, будто по меньшей мере встретил доброго знакомого, продолжал обволакивать Малышева своим обаянием.

– Это редкий дар, которого я, увы и ах, лишен. – Он поджал губу, выражая вселенскую горечь от того, что не умеет извлекать достойные звуки из этой лютни-переростка.

Малышев сочувственно покачал головой.

Может, с Захаром или Горовым такие разглагольствования и прошли бы, но фотограф рос в совершенно другое время и в другом окружении. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что придворный медик затеял этот разговор не ради обсуждения своих способностей. Русич приготовился слушать, но итальянец со свойственными ему косноязычием и несдержанностью в речах еще пять минут описывал свои потуги на ниве изучения музыкальных премудростей. К концу этой пятиминутки лекарь, похоже, и сам поверил, что всю жизнь мечтал научиться играть на гитаре. Эта мысль спутала и без того не очень стройное течение его сентенций, и Валиаджи затих.

– А что за типы крутятся около тех двух фрейлин? – Костя кивнул в сторону двух респектабельно одетых рыцарей, с глупым видом топтавшихся у стола хорошенькой фрейлины и ее подружки, которая, по его скудным сведениям, была наследницей крупного манора[103]103
  Манор (от лат. maneo – остаюсь, проживаю) – феодальная вотчина, состоящая из земли господина (домена) и земель держателей-крестьян.


[Закрыть] на юге Германии. Пара тертых рубак из свиты императора начали пир на мужском конце стола, но после здравиц перешли к женской половине.

Пока придворный лекарь собирался со своими мыслями, у Кости крепло убеждение, что собеседник что-то недоговаривает.

Кинув взгляд в указанном «полочанином» направлении, Валиаджи ушел от ответа: