Текст книги "Евреи – передовой народ Земли? "

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Но это все выкресты, а по переписи 1897 года 196 человек дворян называли своим родным языком «разговорно-еврейский жаргон», то есть идиш. Среди личных дворян и чиновников таких уже 3371 человек. Фабрикант Бродский даже стал предводителем дворянства в Екатеринославской губернии.

200 и даже 3 тысячи человек – это не очень много в масштабах Российской империи. Даже если добавить сюда примерно 3 тысячи служивших чиновниками выкрестов, все равно получается немного. Но ведь лиха беда начало… Процесс пошел!

Рождение еврейской интеллигенции

И русское правительство, и образованные русские люди старались убедить евреев в пользе учения. Знаменитый хирург и врач Пирогов, став попечителем Новороссийского учебного округа, старался привлечь еврейских мальчиков в гимназии. То же самое делали многие русские врачи, преподаватели и просветители.

Широко известный в более позднее время судебный деятель Я. Л. Тейтель вспоминает, как в Мозыре «директор мозырьской гимназии… часто…обращался к евреям, указывая на пользу образования и на желание правительства видеть в гимназиях побольше евреев. К сожалению, евреи не шли навстречу этому желанию».^{113}

В начале 1860-х годов евреи вовсе не рвались войти в русскую культуру. Еще в 1863 году евреев в гимназиях было по своей процентной норме – 3,2 % и учеников, и всех евреев – подданных Российской империи.

В конце 1860-х настроения изменились. Во всех гимназиях и прогимназиях страны с 1870 по 1880 год процент евреев возрос вдвое, достиг 12 % учащихся, в Одесском учебном округе достиг 32 %, а по отдельным учебным заведениям зашкалил за 75 %.

В 1881 году в университетах стало около 9 % студентов-евреев, к 1887 году – уже 13,5 %. На медицинском факультете в Харькове их стало 42 %, в Одесском – 31 %, а на юридическом в Одессе – 41 %.

При этом евреи учились охотно и очень часто забирали себе большую часть наград и стипендий. Кроль отмечал, что у молодых евреев, в том числе и у девушек, «стремление к образованию… носило буквально религиозный характер». А что? Очень верно подмечено – именно что религиозный.

Интересно, что деятели первого поколения русско-еврейской интеллигенции родились «почти в соседние годы»^{114}, между 1860-м и 1866-м: С. Дубнов, М. Кроль, Г. Слиозберг, О. Грузенберг, Саул Гинзбург. И другие имена родившихся в те же самые годы: М. Гоц, Г. Гершуни, Ф. Дан, Азеф, Л. Аксельрод-«Ортодокс», а П. Аксельрод и Л. Дейч – чуть раньше в конце 1850-х.

Это – верхушка интеллигенции, те, кому суждено стать знаменитыми, богатыми, определять интеллектуальную жизнь русского еврейства и всей Российской империи.

Но вот так пишет о своем отце известный русский^{115} поэт и писатель Самуил Маршак: «Детство и юность провел он над страницами древнееврейских духовных книг. Учителя предсказывали ему блестящую будущность. И вдруг он – к великому их разочарованию – прервал эти занятия и на девятнадцатом году жизни пошел работать на маленький заводишко… Решиться на такой шаг было нелегко: книжная премудрость считалась в его среде почетным делом, а в ремесленниках видели как бы людей низшей касты… Много тяжких испытаний и горьких неудач выпало на долю отца, прежде чем он овладел мастерством и добился доступа на более солидный завод. И однако даже в эти трудные годы он находил время для того, чтобы запоем читать Добролюбова и Писарева, усваивать по самоучителю немецкий язык и ощупью разбираться в текстах и чертежах иностранной технической литературы».^{116}

В результате по специальности химик-практик он не получил ни среднего, ни высшего образования, но читал Гумбольдта и Гете в подлиннике и знал чуть ли не наизусть Гоголя и Салтыкова-Щедрина. «В своем деле он считался настоящим мастером и владел какими-то особенными секретами в области мыловарения и очистки растительных масел».^{117}

Мама Самуила Маршака, «покинув строгую, патриархальную семью… в Витебске… впервые попала в столицу, в круг молодых людей – друзей брата, ходила с ним в театр… слушала страстные студенческие споры о политике, морали, о женском равноправии, зачитывалась Тургеневым, Гончаровым, Диккенсом».^{118}

В описаниях Самуила Яковлевича звучит нотка обиды за отца, не получившего путного образования; за рано постаревшую мать, всю себя отдавшую семье. На мой взгляд, в этих оценках сказываются мнения, от которых не отказались бы и самые что ни есть средневековые талмудисты: Самуил Яковлевич последовательно считает образование и умственную работу самым достойным, самым благородным занятием для человека.

И сам он реализовал именно такую возможность, и для отца считал ее самой желанной. Яков Маршак, первое поколение, сделал меньше, чем мог бы при других стартовых условиях, – и сыну за него больно и грустно. Справедливо ли?

Яков Маршак прожил независимую материально жизнь, в которой было чтение в подлиннике Гумбольдта и Гоголя. И вырастил пятерых сыновей, один из которых стал знаменитым русским писателем.

Остается добавить, что старший брат Самуила Яковлевича родился в 1885 году; значит, родители Маршака встретились где-то в конце 1870-х или в начале 1880-х годов.

Судя по упоминанию брата матери, других евреев этого поколения, не одни они были такие. Слиозберг, Кроль – люди, вошедшие в историю, во многом делавшие историю. Но за ними и вокруг них стояла толпа, толща. Десятки тысяч менее блестящих, но необходимых в обществе людей еврейских интеллигентов первого поколения.

Поворот в представлениях общества

И тут происходит обычное: русское общество переменяет свое мнение о евреях. Довольно типичен в этом отношении И. С. Аксаков: смутно-доброжелательный к евреям, великий сторонник эмансипации в конце 1850-х годов. И такой же яростный антисемит уже спустя 8–10 лет, в середине – конце 1860-х. Особенно же непримиримым врагом был Аксаков к «просвещенным евреям» (казалось бы, радоваться надо – «нашего полку прибыло», но тут какая-то совсем иная логика).

И таковы же были очень, очень многие из российских интеллигентов того времени. Почему?! Да потому, что еще в середине 1850-х годов русское общество практически не знает евреев. Еврей – это некий то ли забавный, то ли несимпатичный, то ли «природный» и потому по сути своей добрый… но неизвестный и не понятный никому туземец. Общество, жаждущее «реформ вообще», сначала проникается к нему неким общим расположением – просто потому, что еврей угнетенный, а теперь подлежащий спасению. Дикий, а теперь подлежащий обучению и приобщению к цивилизации.

В процессе же эмансипации общество сталкивается с уже совершенно реальными, а не книжными евреями, и уж кому они нравятся, а кому и нет.

Кроме того, общество сталкивается с множеством проблем, порожденных самой эмансипацией: например, с проблемой конкуренции за места в учебных заведениях. Теоретически евреи, которых хотело пригреть на своей груди русское образованное общество, никогда не совершали таких нехороших поступков: не мешали поступать в гимназии и университеты, не оттесняли от хлебных местечек…

В результате если еврейский вопрос в 1850-е годы никого особенно не волновал, то к концу 1870-х годов он выходит на одно из самых первых мест по числу упоминаний в периодической печати. А русское общество оказывается резко поляризованным по этому вопросу: от ярких юдофилов до таких же ярких юдофобов.

Получается, что «за четверть столетия, прошедшие со времени начала реформ, евреи оказались в сложном и противоречивом положении. С юридической точки зрения их положение улучшилось. Но ценой тому стало неприятие еврейства значительной частью русского общественного мнения. Возникшее в самый канун реформ мнение, что положение евреев требует изменений, сменилось иными настроениями. «В лучшем случае еврейский вопрос рассматривался как проблема, решение которой оказалось более сложным, чем считалось прежде… В худшем – евреи в духе нигилизма были демонизированы, как активные враги русской христианской культуры, как кровавые вампиры, готовые пить кровь русских детей. Они представлялись зловредной эксплуататорской силой, угрожающей как бедным, так и богатым. Общественное мнение, одно время проявляя слабую симпатию к евреям, стало враждебным и скептически настроенным к любому решению еврейского вопроса. Это был заколдованный круг».^{119}

Как видите – все как во времена эллинизма. За волной эмансипации и ассимиляции евреев обязательно следует волна жидоедства включающего их в себя общества. И причина этого – в особенностях евреев…

Нет, я имею в виду не их привычку заманивать в лес и там поедать то упитанного эллина, то христианского младенца! Я имею в виду, что иудеи оказываются очень уж сильными конкурентами. Их легко и приятно любить, им удобно сочувствовать на расстоянии. А вот вблизи они постоянно оказываются очень уж неудобными объектами для любви и сочувствия. Они недостаточно слабые… Да к тому же по любому поводу каждые два еврея имеют три разных мнения – в том числе и по поводу русской истории и культуры. Иметь дело с «ними», допускать «их» в образованный русский класс – значит постоянно иметь в виду эти другие, быть может, раздражающие и задевающие чем-то мнения и оценки. В результате часть общества начинает отторгать евреев, не хочет иметь с ними дела, а то и боится евреев как конкурентов.^{120}

Это общее замечание, согласно которому в Российской империи между 1855 и 1881 годами все шло как обычно, как всегда. Так было в Александрии Птолемеев и Испании Средневековья, в Италии XIV века и во Франции XVIII–XIX столетий.

В России общество колеблется между позициями римлян и эллинов. А вот правительство начинает действовать по римскому образцу. Одни подданные обижают других?! Пресечь! Одни подданные выделяются, лезут, куда их не просят?! Остановить!

Закон о процентной норме 1887 года

К концу царствования Александра II все идет к полному уравниванию евреев в правах. По крайней мере, у всех участников событий, и у придворной знати в том числе, было полное ощущение – вот-вот отменят черту оседлости! Трудно сказать, как могла бы повернуться история России, произойди именно это…

Но вместо завершения эмансипации правительство в 1887 году вводит новые ограничения: знаменитый закон о процентной норме.

Строго говоря, не было никакого особого закона… То есть особого закона именно о процентной норме. Был совершенно иной закон в июне 1886 года – «О мерах к упорядочиванию состава учащихся в средних и высших учебных заведениях» – пресловутый «Закон о кухаркиных детях», и звучат его положения так: «Предоставить начальникам учебных заведений принимать только таких детей, которые находятся на попечении лиц, предоставляющих достаточное ручательство в правильном над ними домашнем надзоре и в предоставлении им необходимого для учебных занятий удобства».

То есть закон был направлен на то, чтобы не допустить в учебные заведения детей простонародья – «кухаркиных детей», если угодно. А одновременно правительство поручило министру просвещения Делянову издать НЕОПУБЛИКОВАННЫЙ циркуляр на имя попечителей учебных округов.

Теперь по средним и высшим учебным заведениям: «В видах более нормального отношения числа учеников-евреев к числу учеников христианских вероисповеданий»^{121}, в черте оседлости поступать могло 10 % евреев; вне черты оседлости – 5 %, а в обоих столицах – не больше 3 %.

Во блеск! Циркуляр есть; попечители учебных округов и директора гимназий должны руководствоваться им. Но в то же время циркуляра как бы и нет! Никто не приказывал сокращать число принимаемых евреев!

Вслед за Министерством народного просвещения и другие ведомства стали вводить «процентные нормы для своих учебных заведений, а некоторые…совсем закрыли их для евреев»^{122}. Таковы были, скажем, Электротехнический институт, Институт путей сообщения в Петербурге, Военно-Медицинская Академия.

Отмечу – в этом сказывались не указы властей, а воля образованного класса России. Так сказать, глас народа.

В некоторых частных школах Франции глас народа приводил к тому, что в них не принимали евреев (а была в Марселе частная школа, которую содержали еврейские богачи, и в нее демонстративно не принимали французов). Иезуиты тоже не учили евреев – точно так же, как в ешиботах не учились христиане. Но ограничения для евреев никогда не были частью политики Франции как государства. Не случайно же в Российской империи правительство изначально постаралось сделать вид, что это не оно проводит политику дискриминации.

Впрочем, правительство даже и не очень скрывало, что это оно ввело «норму». Процентная норма существовала почти 30 лет. Реально она перестала соблюдаться только во время учебного года 1916–1917 годов, когда все государство Российское уже плыло и рассыпалось на глазах.

У русского правительства удивительная способность, даже слушая свой образованный слой, даже ориентируясь на него, принимать такие законы, которые тут же начинают отторгаться этим же самым образованным слоем: до конца процентная норма не соблюдалась никогда. Русская интеллигенция относилась к этой мере очень плохо, и должностные лица нарушали процентную норму при первом же удобном случае… по крайней мере, таково было большинство.

Скажем, в Одессе, где евреи составляли треть всего населения, в самой престижной Ришельевской гимназии в 1894 году училось 14 % евреев, что уже нарушение закона; во 2-й гимназии их было уже 20; а в 3-й – 37. В коммерческом училище их было 72 % учащихся, а в университете – 19 %.

В Саратове в годы, когда там был губернатором Столыпин, принимали безо всякой нормы в Фельдшерскую школу – фактически в медицинский институт. До 70 % учащихся Фельдшерской школы были евреи.

Все пятеро братьев Самуила Яковлевича Маршака получили высшее образование ДО революции.

В августе 1909 года правительство Российской империи вынуждено было поднять процентную норму – до 5 % в столицах, 10 % вне черты оседлости, 15 % в черте оседлости. Теперь правительство вполне логично требует, чтобы эту, более высокую процентную норму, соблюдали! Но если учесть, что в этом году в Петербургском университете было 11 % евреев, а в Новороссийском – 24 %, то получалось, что надо не принимать новых, а выгонять уже принятых.

Можно, конечно, порассуждать о том, что из процентной нормы было множество исключений и что ее можно было обходить. И тем не менее главное-то ведь не в этом. «Как-то устроиться» можно почти всегда, нет слов. Но главное – всякий еврейский юноша получал очень даже хорошее представление – он какой-то особенный! Может быть, он и готов был отказаться от этих представлений – мол, мало ли что там болтают всякие непросвещенные раввины и меламеды, а мы люди уже просвещенные, культурные и брезгливо морщимся при всяком упоминании расизма.

Но в Европе (даже в Германии) просвещенный еврейский юноша действительно имел дело с государством, которому плевать было, ходит ли он с пейсами или с нательным крестом, а вот в Российской империи – вовсе нет. Европейский еврей жил в мире, где примитивным, архаичным представлениям еврейской среды противостояла просвещенность и общества христиан, и государства. А тут получается, что еще можно поспорить – кто более примитивен, кто более отсталый и непросвещенный – еврейский кагал или же колоссальная и могучая Российская империя.

В результате для этого еврейского юноши, клейменного российскими законами, получали подтверждение не современные, передовые, а самые примитивные и отсталые представления о себе и окружающем мире. Мера ОТДЕЛЯЛА его от «всех остальных» вернее, чем любые постановления кагалов.

А с началом 1890-х годов пошла новая волна ограничений: препятствовали преподаванию евреев в академиях, университетах и казенных гимназиях.

В 1889 году министр юстиции доложил Александру III, что «адвокатура наводняется евреями, вытесняющими русских, что эти евреи своими специфическими приемами нарушают моральную чистоту, требующуюся от присяжных поверенных».

Насчет моральной чистоты ничего рассказать не могу, потому что министр юстиции Манасеин ничего определенного по этому поводу не написал. Но известно, что Александр III ввел «временное правило», согласно которому «лиц нехристианских вероисповеданий» можно было делать присяжными поверенными только с личного разрешения министра юстиции. И с тех пор в течение 15 лет ни один еврей в присяжные поверенные не попал. Ни один. Даже такие знаменитые юристы, как О. О. Грузенберг или М. М. Винавер, так и пробыли полтора десятилетия в «помощниках присяжных поверенных». Это не мешало им выступать в суде, в Сенате, быть известными людьми… Но факт ограничения – вот он.

Только с 1904 года снова открылся путь в присяжные поверенные еврею, но ограничения на научную карьеру, на занятие государственной службой – сохранялись и позже, практически до самой революции.

Очень часто слышишь в этом случае: мол, ведь все эти ограничения были не по этническому, а по религиозному принципу! Мол, крестись, и все будет в порядке! Не думаю, что надо тратить много слов, доказывая безнравственность самой постановки вопроса. Допустим, во времена Томаса Торквемады еще можно было действовать таким образом… «Но на рубеже XX века российская государственная власть могла бы задуматься – о нравственной допустимости, да и о практическом смысле: ставить ли перед евреями смену веры условием получения жизненных благ?».^{123}

Действительно, 1890–1909 годы – это двадцатилетие… «Более тяжелого времени в истории русских евреев найти невозможно. Евреи вытеснились из всех завоеванных позиций».^{124}

И несмотря ни на что, во все это «тяжелое время», «в довоенное (до Первой мировой войны) время, некоторые евреи сосредоточили в своих руках значительные богатства… вызвало опасение, что с уничтожением ограничений евреи быстро сделаются хозяевами в стране».^{125}

Тем более что в Российской империи евреев много. Очень много. Во Франции в 1900 году жило 115 тысяч евреев, в Великобритании – 200 тысяч. В Российской империи, по переписи 1897 года, только вне черты оседлости жило 315 тысяч евреев – столько же, сколько в Британии и Франции, вместе взятых. Всего же евреев в Российской империи было 5 миллионов 150 тысяч – больше, чем на всей земле шотландцев или каталонцев. 20 % из них были торговцами; 14 % имели «свободные профессии».

Глава 11

Антисемитизм страха

Я не люблю евреев: они работают упорнее; они разумнее; они ведут себя открыто; наконец, они – повсюду.

Д. Голсуорси

Англичане, датчане, шведы, американцы могут любить или не любить евреев. Любовь, знаете ли, дело индивидуальное и добровольное. Но эти передовые народы евреев не боятся – это точно.

Страх, что евреи могут стать фактическими хозяевами страны, появляется у французов и усиливается у немцев. Он очень заметен у поляков, венгров, румын. В России этот страх проявляется очень сильно.

Можно относиться к «еврейской проблеме» как угодно, но без понимания этого страха мы не поймем истории всего Нового времени, да и всего XX века.

Потому что антиеврейские настроения и в Александрии Египетской во времена Манефона, и в Лондоне XIII века, и в Берлине XVIII, и в Петербурге XIX веков имеют принципиально одну природу: евреев боятся. Евреями интересуются, евреи вызывают уважение… на расстоянии. Вблизи они оказываются очень уж активны и успешны.

«Приобщение евреев к европейской среде производило на горожанина и на интеллигента в большинстве стран Европы впечатление головокружительного успеха. Выяснилось, что если евреям предоставляется возможность свободно – в более или менее равных условиях – конкурировать с окружающей средой, их шансы на успех значительно более высоки.

Лишь на этом фоне можно найти объяснение тому поразительному явлению, что во многих европейских странах в конце XIX века послышались голоса, грозно усилившиеся с течением времени, призывающие к защите бедного европейца от всемогущего еврея».^{126}

Кивнем головой, соглашаясь с умными авторами «Очерка истории еврейского народа», и пожалеем лишь об одном – что эти элементарные истины обсуждаются в еврейской среде через пятьдесят лет ПОСЛЕ холокоста, а не за сто лет ДО него. Хотя, конечно, есть такая поговорка: «Если бы я была такая умная до, как моя бабушка после, я бы никогда не делала глупостей».

У самых развитых народов лидерство евреев вызывает скорее восхищение. Они могут себе это позволить, потому что у них евреи контролируют значительные, но не определяющие сектора в экономике. Еврейских интеллектуалов много, но они не оттесняют на второй план интеллектуалов других народов. Еврейская тематика в искусстве и литературе заметна. Но не выходит на первый план.

Народы менее развитые испытывают перед евреями настоящий тяжелый страх. Римляне евреев не боялись, а вот египтяне – боялись, и Манефон изо всех сил пытался изобразить евреев так, чтобы с ними просто невозможно было иметь дело – чисто психологически.

В XIX и XX веках евреев не боялись англосаксы. Но в Германии, Австро-Венгрии, в славянских странах, особенно в Польше и России, страх перед евреями только нарастал. Ведь что получается? Вдруг «оказывается», что евреи – это не просто какая-то то забавная, то неприятная разновидность туземцев. Это, «как выяснилось», очень опасные люди. Они «вдруг», на протяжении считаных десятилетий, даже считаных лет, подминают под себя экономику страны, ее культурную и интеллектуальную жизнь. Возможность общественной карьеры, накопления богатств, приобретения недвижимости, организации какого-то производства оказываются в зависимости от этих юрких инородцев.

При этом евреи вовсе не обязательно должны быть враждебны людям из других народов или сознательно ограничивать их в чем-то. Вовсе нет! Евреи могут быть как раз очень даже благожелательны к гоям, особенно к умным. Я бы даже сказал, что к умникам любого племени евреи решительно неравнодушны и очень часто стараются приблизить их к себе.

В конце XIX и начале XX века Европу охватила особая форма антисемитизма. Раньше евреев могли отвергать как непривычных чужаков: антисемитизм ксенофобии. Тот самый случай, когда евреев «просто не любят – и все».^{127}

Церковь не любила евреев как «врагов Христа»: религиозный антисемитизм.

Антисемитизм и в античное время, и во Франции и Англии XIII–XIV веков, и в России XIX века – это «антисемитизм конкуренции», переходящий в судорожный пароксизм «антисемитизма страха».

Это, конечно, и страх перед тем, что тебе лично может не оказаться места в экономике, общественной жизни и культуре собственной страны. Но не только! Это и страх перед тем, что ты окажешься «последним из могикан»: представителем культуры, которая себя изжила.

Это и сложность смотреть в глаза соплеменникам, которым повезло меньше, чем тебе самому. Это страх перед тем, что твоя страна уже меняется и вскоре изменится до неузнаваемости. Это страх перед очень милыми, благоволящими к тебе инородцами, потому что они вездесущи, могущественны и явно понимают, что происходит. А ты не понимаешь и во всем зависишь от них. Даже если они тебя приняли в свою среду и вознесли… так ведь, значит, могут и погубить! А логику их поведения ты понимаешь хуже, чем хотелось бы…

Такой страх в чем-то сродни страху перед неведомой необъяснимой стихией. Перед землетрясением, например, или громадной молчаливой тенью, мелькнувшей вдруг наперерез тебе в сине-зеленой морской воде.

«Антисемитизм страха» встречается и в наши дни, – например в США, когда публикуется статистика: по числу молодежи, получающей высшее образование, лидируют шотландцы, итальянцы и евреи. Шотландцы для англосаксов – это «свои»; отношение к ним примерно такое же, как у русских к украинцам и белорусам. Итальянцы – это уже посерьезнее… Но бог с ними, христиане, как-никак. А вот евреи вызывают самое сильное опасение – потому что страшно лет через 30 оказаться в стране, в которой элита будет еврейской не на 5, а на все 50 %.

Но эти страхи современных людей – детские игрушки по сравнению со страхами, замучившими европейца в Новое время, особенно в Германии и России XIX и в первой трети XX веков.

В Германии

В Германии «антисемитизм страха» был гораздо сильнее, чем в Англии или в США, на что были глубочайшие причины: процент грамотных немцев был ниже, чем в англосаксонских странах. Да, Германия была страной университетов; да, вплоть до эпохи Гитлера в мире существовала наука немецкая – и вторая половина науки, вся остальная.

Но великолепные ученые творили, замечательные открытия совершались, книги писались посреди не очень образованной страны. В Британии уже в 1800 году 50 % населения жило в городах; и даже сельское население, во-первых, очень часто вовсе не занималось сельским хозяйством, а во-вторых, и сельским хозяйством занималось не патриархальное крестьянство, а своего рода сельские предприниматели. При всей специфике труда на земле британский фермер отлично умел вкладывать капитал, оценивать возможные доходы и получать прибыль. А если не умел – с ним происходило то же самое, что и со всяким мелким предпринимателем.

В результате в Британии евреи оставались по своему культурному и образовательному уровню одними из многих. А вот в Германии было очень много людей, для которых евреи могли составлять конкуренцию, – и в силу того, что они были образованнее и культурнее, и в силу своей большей приспособленности к городским формам производства и быта.

В историю вошли слова А. Штекера: «Евреи – это наше несчастье!» и Евгения Дюринга: «Германия стоит перед опасностью иностранного господства». Российский интеллигент знает Евгения Дюринга в основном по «Анти-Дюрингу» Ф. Энгельса. А он, представьте себе, был одним из лидеров немецкой социал-демократии и писал книги, в которых утверждал: «Еврейский вопрос есть просто вопрос расовый, и евреи не просто нам чуждая, но врожденно и бесповоротно испорченная раса». И эти книги читали – вот ведь что самое интересное!

Само слово «антисемитизм» появилось в Германии в 1879 году, и ввел его в обиход Вильгельм Марр, полуеврей, в книге «Победа иудаизма над германизмом». «Снова – в который раз? – еврейская история запятнана отступничеством», – в который раз заламывает руки мистер Даймонт^{128}. Хуже… Хуже… В который раз еврейская история запятнана мелким маразмом. Причем и со стороны Марра, и со стороны мистера Даймонта.

В 1882 году в Дрездене состоялся Антисемитский конгресс, на который съехалось до тысячи социалистов-мракобесов. Конгресс принял «Манифест к правительствам и народам христианских государств, гибнущих от еврейства». В Манифесте антисемиты требовали чего-то родного, средневекового: изгнания евреев из Германии.

Во Франции было ненамного лучше; там не было Марра, но зато был Эдуард Дрюмон с его вышедшей в 1886 году книгой «Еврейская Франция». Дрюмон пугал читателей тем, что евреи с их хитростью, умом и образованностью скоро покорят Францию и сделают ее еврейским государством.

Дрюмон был один из первых, кто ввел в мировую мифологию новый образ еврея. До середины – конца XIX века Европа считала евреев особым племенем туземцев, выведенных из мрака пламенем Просвещения. Еврей был или такой же европеец, «как мы», только ходящий в синагогу, или дикий туземец, вызывающий скорее жалость своей нищетой, болезненностью, отсталостью.

Дрюмон был в числе тех, кто ввел новый образ еврея – еврея-заговорщика! Действительно, почему это малочисленное еврейское племя все время оказывается на важных постах, да еще стяжает богатства? Не могут же плохие евреи честным путем оттеснять от кормушки хороших французов?! Тут заговор! Евреи всего мира объединились в мировой сверхкагал и последовательно превращают весь мир в своих рабов, вот что они делают!

Образ еврея-заговорщика – это вам не жалкий завшивленный еврей из гетто! Это дьявольски хитрый еврей, который только и мечтает обмануть вас и к которому чуть что, на подмогу поспешат толпы евреев из всех стран мира. Такой еврей будил уже не отвращение и не инстинкт преследования, а настоящий сильный страх. Люди любят пугаться в меру своего удовольствия и любят всяческие страшные тайны: особенно если в доме тепло, кладовая набита едой, а полиция не очень далеко. Кроме того, Дрюмон оправдывал французов как раз там, где они особенно хотели быть оправданы.

Люди не любят личной ответственности – и еврей Дрюмона освобождал от нее. Это не ты по своей вине провалился на экзаменах, потерял деньги в биржевой игре, влюбился в дрянную девку, вырастил сына идиотом. Ты не виноват! Это все виноваты евреи… Это они тебя «подставили».

Франция не занимает того места в мире, которое должна занимать, по твоему мнению? Но ведь и в этом виноваты не те, кто мало и плохо работает, кто проиграл войну Пруссии, развел бюрократию, обленился… Это все гады-жиды!

На самом деле Дрюмон оказывал медвежью услугу своим соотечественникам – уже потому, что помогал им вместо работы над собой и решения своих проблем переводить свою жизнь в плоскость внешней войны. Как бы они сами – чистое золото, а если что не так – ведь им мешают!..Но чтобы понять опасность этой психологии, надо подумать; а думать хочется не всем и не всегда.

В общем, к концу XIX века антисемитская и вместе с тем социалистическая пропаганда окутала всю Францию. «К 1889 году он (антисемитизм) достигает уровня настоящего пароксизма во всей Западной Европе – Германии, Франции, Великобритании и США».^{129}

В России

С гордостью патриота сообщаю – Россия внесла достойный вклад в становление антисемитизма. Кое в чем она даже опередила европейцев, потому что «Книга кагала» Якова Брафмана вышла в 1875 году – раньше, чем творения Дюринга, Марра и Дрюмона.

Яков Брафман, крестившийся минский еврей, оценивается то как опасный параноик, то как крупный ученый. Скорее всего, он сочетал в себе черты и того и другого (кстати, русский поэт Серебряного века Владислав Ходасевич его внучатый племянник).

Крестившись, Брафман оставался убежденным сторонником еврейского Просвещения-Гаскалы, хотел реформировать еврейский быт, подавал записки императору Александру II. И написал знаменитую «Книгу кагала». Опираясь на документы минского кагала конца XVII – начала XIX века, Брафман показал, как бесправен рядовой член еврейской общины, до какой степени кагал распоряжается его судьбой.

И сделал еще два вывода: первый из них о том, что это «самоуправление» не ограничивается местными рамками, что существует всемирная кагальная организация, охватывающая весь еврейский народ во всем мире и управляемая из единого центра. Центр посылает импульсы на периферию, в местные кагалы, кагалы принимают к исполнению… И никакие «государственные законы не могут уничтожить ту вредоносную силу, которая таится в еврейском самоуправлении».