Текст книги "По горящим следам. Хроника Русской весны и СВО"
Автор книги: Андрей Авраменков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)
Луганские каникулы
Для меня, как и для многих россиян, Новый год – семейный праздник. Поэтому отмечать его я отправился домой к родителям, в Луганск. Около 12 часов дороги, и ты уже дома, среди родных людей.
В Луганске по сравнению с Воронежем обычно на несколько градусов теплее, меньше снега, сезоны выражены довольно четко. Поэтому дома было тепло. Хотелось увидеть не только родителей, но и друзей, навестить кумовьев и крестников, пообщаться со старыми знакомыми. В итоге за месяц, который я там находился, план был перевыполнен.
Комендантский час – это такая вещь, к которой сложно привыкнуть. До 23:00 обязательно нужно попасть домой, в противном случае окажешься в отделении полиции практически на всю ночь и получишь штраф. Находясь в гостях, необходимо заранее позаботиться об этом. После десяти часов вечера такси вызвать уже затруднительно, мало кто соглашается выехать, только если таксисту по пути домой. Поэтому в гостях особо не засидишься.
Зимой в городе еще пустынней, чем летом. Особенно это заметно ближе к сумеркам, когда жизнь в городе замедляется. Оттого острее чувствуется одиночество. Конечно, молодежь продолжает собираться, но уже не в таких количествах. В студенческом городке самого крупного университета города всегда было оживленно, гуляли десятки компаний. Сейчас здесь тихо. В некоторых районах города можно спокойно выходить на проезжую часть и играть в футбол, настолько мало автомобилей там ездит. Численность населения Луганска, которая до войны составляла более 420 тысяч человек, так и не восстановилась. И тем не менее многие вернулись домой.
В один из выходных я вышел на прогулку. Мороз был несильный, на днях выпал снег и укрыл улицы города. Погода была приятной, для детворы самое время играть в снежки и кататься на санках. Но я прошел десяток дворов в довольно крупном квартале и не увидел никого, на улицах никто не играл. Отсутствие детей довольно заметно.
Однажды, года полтора назад, я встретил Дашку, девчонку лет 12 из моего двора.
– Ну, как дела? – спрашиваю.
– Да скучно. Все разъехались, играть не с кем.
С тех пор ничего не изменилось. Перед Рождеством ребята обычно носили кутью, но в этот раз к нам никто так и не пришел.
* * *
Во время моего пребывания в Луганске произошло крупное ЧП регионального масштаба – отключилась связь Vodafone, ранее известная как «МТС-Украина». По официальной информации, украинские войска перебили кабель. Сейчас современному человеку трудно себе представить, как можно жить без мобильной связи. В итоге не только Луганск, но и весь Донбасс погрузился в тишину. Многие вопросы приходилось решать лично: ездить, узнавать, договариваться.
Отключение связи – это всегда плохой знак. Народ в такие моменты начинает нервничать, говорит о готовящемся наступлении ВСУ. Это тем более вероятно, что вскоре выборы президента России. Поэтому ожидаются провокации, теракты и крупномасштабное наступление. Никто не сомневается, что активные боевые действия еще впереди, что киевские власти снова попытаются силой захватить Донбасс. Но когда именно? Слухи о большой войне появляются с завидной периодичностью. И это притом что обстрелы и так продолжаются, идет позиционная война.
– Слышно, как без перерыва стреляют из чего-то крупнокалиберного, – говорит папа, возвращаясь с балкона. Когда в районе станицы Луганской, где стоят украинские войска, стреляют, то у нас хорошо слышно. Иногда даже доносятся звуки автоматных очередей.
В надежде решить проблему со связью народ кинулся покупать сим-карты республиканского оператора «Лугаком». Но это особо не помогло, так как перебои были и у него. Связи не было почти две недели. В результате кабель таки починили.
* * *
В один из январских дней у моего товарища Александра Сурнина случился день рождения. Мне – под тридцать лет, ему – за пятьдесят. Сурнин – довольно известный писатель и издатель родом из Краматорска. В 90-х годах объездил почти всю Россию, а в конце нулевых вернулся на малую родину. Прошло несколько лет, и началась война в Донбассе, спокойно пожить ему не удалось. Он вступил в ополчение, но оружие в руки не взял – в штабе занимался бумагами и прочими поручениями. У него и позывной был Штатский. После того как ополчение отступило из Славянска и Краматорска в Донецк 5 июля 2014 года, Сурнин почти неделю оставался в городе, который заняли украинские войска, стал свидетелем чисток и чудом выбрался оттуда в Россию. Какое-то время спустя приехал в Луганск. Собственно, про осаду Краматорска и была его новая книга, которую он недавно мне скинул по электронной почте.
Я купил бутылку коньяка, закуски и незваным гостем пришел поздравить писателя с днем рождения. Раньше Саша жил в типографии и совсем недавно снял отдельную квартиру, которую помогли найти друзья.
– Когда началась война, хозяин так испугался, что удрал аж в Польшу, – с неприязнью говорит Сурнин. – Увез с собой все. Смотри, даже дверной звонок выдрал.
В квартире практически ничего нет, даже стульев, Саша еще не успел обжиться. Поэтому мы разместились прямо на полу. Долго говорили о разных вещах, о войне, обсуждали его новую книгу.
– Помнишь, у меня там персонаж один был, Кузнец?
По книге ополченец с позывным Кузнец во время обороны Краматорска из противотанкового ружья подбивает БТР. И затем Сурнин рассказывает мне удивительную историю о людских взаимоотношениях в такие сложные времена.
– Полгода назад он попал в плен. Представь, звонит мне недавно старый знакомый, которого я не слышал уже много лет, с самого начала войны. Он высокопоставленный украинский журналист. И взгляды у него, естественно, проукраинские. Звонит и спрашивает, знаю ли я Юрия Ковальчука – Кузнеца. Я сказал: «Конечно, знаю». Тогда он ответил: «Я постараюсь сделать так, чтобы его внесли в списки на обмен пленными». Он действительно добился этого. И вот перед новым годом Кузнеца обменяли. Сейчас он в госпитале, подлечится и в гости приедет.
Вот так, даже находясь по разные стороны баррикад, можно оставаться нормальными людьми.
Может, кто-то скажет, что я сгущаю краски, но я пишу так, как чувствую. В Луганске жизнь застыла в неопределенности из-за того, что война еще впереди. Остается лишь ждать и верить, что 2014 год больше не повторится, что будет только лучше, что со временем все наладится.
2 марта 2018 года
Командир подразделения армии ДНР: «Ухожу в подполье»
31 августа 2018 года был убит глава Донецкой народной республики Александр Захарченко. 9 октября будет 40 дней со дня его гибели.
Мы поговорили с командиром одного из подразделений армии ДНР о том, как изменилась ситуация в Донецке, как гибель Захарченко отразилась на ситуации в армии и чего ждать дальше. По просьбе командира мы не называем его имени. Можем сказать лишь, что этот человек воюет с самого начала донбасской войны.
– Как обстановка на передовой? Увеличилось ли число обстрелов после гибели Захарченко?
– Обстановка на передовой нельзя сказать, что ухудшилась. Количество обстрелов примерно такое же, что было до гибели Александра Владимировича за месяц-два. Отмечается другое. Во-первых, в большом количестве подтягиваются войска, в частности на южном направлении. Во-вторых, противник начал предпринимать обстрелы жилых районов. В моей полосе ответственности, например, Старомихайловка, ее восточную окраину просто разнесли. Сожжено и повреждено 30 домов, они приведены в состояние полной непригодности для жизни. Выходит украинская бронетехника и начинает лупить по домам. Это наблюдается не только в Старомихайловке, а и в районе Марьинки, Горловки. Поэтому количество обстрелов немного увеличилось. Я могу отмечать только там, где я вижу. В 2014 году мы готовились к наступлению. Но оно не состоялось по тем или иным причинам. Поэтому не скажешь, что обстановка изменилась. Она изменилась в худшую сторону. Еще более тревожно стало. С нашей стороны предпринимаются меры, но все хуже и хуже положение. Мы просто глухо зарываемся в землю. Вот что по обстановке на передовой.
– Как гибель главы ДНР отразилась на вашем подразделении и на жителях республики?
– Как гибель Захарченко отразилась на нашем подразделении? Его расформировали к чертовой матери. Я так понимаю, что готовили расформирование всех подразделений, которые не входят в так называемый Корпус. Есть у нас Корпус, которым, по сути дела, руководят российские союзники. Кого силовым способом, кого административным просто расформировали, разоружили, но личный состав, кто пожелал, лег под корпуса. То есть самые передовые, самые отчаянные наследники ополчения 2014 года – их просто разоружили. В частности меня не просто разоружили, а уволили еще ко всему прочему. Ну, основания понятны – возраст, шестьдесят лет. Я сейчас в качестве волонтера выхожу к ребятам и продолжаю обучать их артиллерии.
На жителях республики как отразилось в социальном плане, не могу сказать. Скажу одно: сейчас полная безнадега у большинства, кто более-менее еще крепился и терпел. До сих пор не принят закон о пенсиях для военных, которые провоевали в республике. Те, кто прослужил в республике тридцать месяцев, то есть два с половиной года, имели право на военную пенсию. Сейчас этот законопроект заморожен. Что с ним будет дальше – непонятно.
Усилился ментовский беспредел. Причем начинают работать начальники высокого ранга, которые занимали свои посты при Украине до войны.
– Вы лично знали Захарченко? Каким он был?
– Лично я его не знал и не общался, но он награждал меня Георгиевским крестом десятого мая. Собирали нас всех, около двухсот человек, наиболее отличившихся бойцов частей и подразделений. И мне Захарченко лично вручал Георгиевский крест. Каким был Захарченко – трудно сказать. Он был не просто боевым командиром, он начал становиться администратором, политиком. По моему мнению, это был справедливый руководитель, которого просто не пустили дальше. Видимо, не нужен был. Захарченко был всегда отзывчив. Если до него доходили какие-то просьбы, какие-то крики о помощи, реагировал немедленно. Вплоть до того, что тут же снимал и отдавал что-то с себя, выкладывал все свои деньги, если нужно было. Заботился о раненых бойцах. Естественно, сам он помочь всем не мог, но создавались необходимые законодательные акты.
– Как вы думаете, что будет дальше с республикой?
– Республика? По моему мнению, насколько я разбираюсь в этих политических веяниях и направлениях, будет признание наподобие Приднестровья, Южной Осетии, Абхазии. Главное – не допустить, чтобы на этой территории были войска Украины и НАТО. Трудно сейчас будет, потому что социальная часть не в лучшем виде.
Со смерти Александра Владимировича прошло всего двадцать два дня. И трудно сказать, какие изменения за это время произошли у нас, обычных жителей ДНР. Но мы, те бойцы, которые воюют с четырнадцатого года, мы сейчас не понимаем, за что мы сражались, как мы сражались. Сейчас мы просто в недоумении, мы не понимаем, что происходит. Вот на передовой реально не дают отвечать. Мы реально партизаним, хотя бы для того, чтобы подавить основные огневые точки противника, чтобы не убивали ребят наших. Потому что ВСУ работают спокойно, выходят на открытые площадки и работают по нашим передовым позициям из БМП, из танков, я уже не говорю про стрелковое оружие. Нам запрещено отвечать вообще, а командиры, по которым работают, еще и взыскания получают. Средств на передовой у нас самый необходимый минимум, чтобы отразить атаку.
Я думаю, что никаких оснований для улучшения ситуации в республике не будет. Достойного лидера трудно найти. Кроме реального воина нашим батей никто не сможет быть. Выборы состоятся в ноябре, посмотрим. Сейчас пока один кандидат, это Денис Пушилин. Ничего плохого сказать про него не могу, но и ничего хорошего толком не знаю. Одно скажу: он не воин. Для нас сегодня он является образом компромисса.
Судьба республики будет зависеть от отношений России и Соединенных Штатов Америки.
Я не сдаюсь, я не сдаюсь ни в коем случае. Я сделаю максимум возможного для того, чтобы улучшить наше положение. Во всяком случае, я делаю то, чего не делает никто с нашими артиллеристами, – я их научу работать по-настоящему. У меня большие подозрения, что это не входит в планы некоторых руководителей. Почему? Не знаю. Но, несмотря на это, я это сделаю. И пусть попробуют сделать по-другому. Ничего у них не получится. В любом случае мои будут работать профессионально. Причем мои методы и мои знания основаны на артиллерийском училище и боевом опыте. Это симбиоз плотный, который обсуждению не подлежит. Те мои ученики, которые знают меня, которые со мной работали, которые получили абсолютный результат, они прекрасно понимают.
Пока, скажем так, меня не преследуют. Но нужно думать, что возможен и такой вариант. Для этого я сейчас сажусь в глухую казарму. Как говорят у нас: «Ухожу в подполье». Вот результат гибели Александра Владимировича Захарченко. Выходить на улицу буду только в гражданке – маленький худенький седой пенсионер. На самом деле я буду заниматься совершенно другим.
7 октября 2018 года
Ополченец Юрий Ковальчук: «Украинцы смирились, что в Донбассе уничтожают их братьев»
Я познакомился с Юрием Ковальчуком на одном из мероприятий летом 2016 года. Мы разговорились, он рассказывал, как воевал в Краматорске, в донецком аэропорту, был военным корреспондентом. Юра показался мне человеком добрым и искренним. Встреча запомнилась.
Потом, спустя долгое время, я узнал, что Юрий попал в плен к украинцам. В конце 2017 года его обменяли. Мы поговорили о Майдане, Краматорске и отношении украинцев к русским.
– Как ты воспринял Майдан? Были ли надежды на изменения в лучшую сторону?
– Майдан изначально воспринял как дежурные массовые беспорядки, которые продлятся недолго. Когда понял, что происходит, ратовал за применение самых жестких мер. Считаю, что протестующих нужно было разгонять безжалостно и давить смуту в зародыше, зачинщиков посадить. Ратовал за применение огнестрельного оружия, но когда в феврале Янукович сдался и вскоре бежал, то понял, что страна пропала.
– Когда ты понял, что начнется война?
– Войну впервые предсказал в 2009 году – было понятно, что лодку раскачивают намеренно. Понятно, что первый Майдан так просто не рассосется. Было очевидно, что в стране специально выкармливают националистов, содержат их тренировочные лагеря и т. д. Все это могло идти только в одном направлении – госпереворот и захват власти. А вообще смешно: в те годы пытался повесть писать, которая заканчивалась захватом власти националистами и гражданской войной, только там еще интервенция НАТО присутствовала.
– Почему решил поехать воевать в Донбасс?
– Крымчанам повезло – их забрали в Россию. Зато остальные не получили никакой поддержки и были, по сути, брошены под гусеницы националистического русофобского танка. Оставаться в такой Украине я бы не смог. Радоваться жизни, сидя в российском Крыму, было бы подло. Потому поехал в Новороссию.
– В одном из интервью ты говоришь, что негативно воспринял отступление из Славянска и Краматорска. По твоему мнению, сколько их еще можно было оборонять?
– Краматорск никто и не собирался оборонять. Думаю, что изначально и Славянск никто не собирался превратить в Брестскую крепость. Расчет Игоря Стрелкова-Гиркина (командир славянского ополчения, первый министр обороны ДНР. – Прим. авт.) был на «вежливых людей» и прямое вмешательство России. Увидев, что этого не будет, он сдулся и ретировался в Донецк. Я, впрочем, считаю, что, закрепившись в Славянске, надо было его оборонять и дальше. В общем, это сложный вопрос, и у меня не хватает информации для полноты картины. Знаю одно: там было много договорняков и какой-то подленькой игры со стороны Стрелкова.
– Расскажи о том, как воевал в донецком аэропорту.
– Работая в качестве военкора Первого армейского корпуса ДНР, я периодически ездил в ДАП. Там частенько бывал у «сомалийцев» в Веселом, Свято-Иверском монастыре, на взлетке. Сейчас уже воспоминания малость выцвели, но сильно запомнились обстрелы: что-то прилетало практически каждые несколько секунд. Первые часы постоянно нервничаешь, но потом привыкаешь и уже слышишь, что и куда летит. Вспоминаются позиции в прокурорском доме. Несмотря на то что мы вели себя максимально аккуратно, нас хозяйка оттуда выгнала. А через несколько дней по этому дому прилетело. Помню, как ходили разведывать пожарную часть на взлетной полосе. Потом захватили ее, долбали оттуда украинские конвои, прорывавшиеся к диспетчерской башне. В итоге проспали ребята в «секрете» несколько танков, которые эту пожарную часть раздолбали в ухнарь. Ничего не осталось, многие тогда погибли. Вообще тогда какое-то впечатление создавалось, что мы все одурели от войны. У людей от всего этого ада немного крыша ехала.
– Знал ли ты Моторолу, Гиви? Кого из известных командиров и личностей донбасской войны ты знаешь, с кем общался, кто какое впечатление произвел?
– С Бабаем общался, когда в Краматорске был в ополчении. Что могу сказать, веселый очень товарищ, знал себе цену. Очень воцерковленный, хотя по глазам было видно, что хулиган и гуляка. Пересекался с Гиви, несколько раз брал интервью, общался. Показался мне человеком весьма здравым и рассудительным. К бойцам он относился довольно внимательно, хотя и строго. За пьянку мог наручниками приковать к батарее. Смелый был человек, хотя и со своими бесами – своевольный очень и резкий. Мне его жаль, безусловно. С Эдуардом Басуриным приходилось общаться – умный, хороший мужик. Мне искренне жаль, что он сейчас занял такую незавидную роль – выступать ежедневно перед людьми и читать по бумажке очередные свидетельства нарушения Минска. Уверен, он достоин большего.
– Как ты попал в плен? Почему ты решил ехать на Украину? Как с тобой обращались в плену? Как тебя обменяли? Как долго проходил период восстановления?
– У меня больная мать на Украине, и она там, по сути, одна. Потому и пришлось рискнуть. Там действовал по ситуации, как в глубоком тылу противника. Удалось проскользнуть между капелек. Назад возвращался, в Россию, и попался российским пограничникам, которые и передали меня своим украинским коллегам. Кто я, они знали. Почему так поступили, до сих пор гадаю. Попав в плен, нашел возможность связаться с друзьями, коллегами, бывшей женой. То, что я попал в обмен, во многом их заслуга. Здоровье, конечно, в плену пострадало крепко – условия содержания и допросы с пристрастием свое дело сделали. Восстанавливаюсь понемногу. Если все будет хорошо, буду выбитые зубы вставлять в скором будущем.
– Чем сейчас занимаешься?
– Подрабатываю журналистом удаленно, ищу нормальную, стабильную работу. В республиках работы сейчас навалом, только, во-первых, платят гроши, во-вторых, меня на нее не берут – в плену у меня (как и у многих других военнопленных) отобрали документы, а восстановить паспорт ЛНР все никак не получается. С апреля жду. Ну а без паспорта на работу никто меня не возьмет, разумеется.
– Как думаешь, что дальше будет с Донбассом? Когда кончится война?
– С Донбассом будет то же, что и с Осетией, ПМР. Вся эта катавасия будет тянуться еще лет десять, а то и дольше, потому что Россия до последнего будет стараться избежать прямого военного столкновения с Украиной. ДНР и ЛНР не имеют достаточно сил, чтобы хотя бы вернуть потерянные территории. А в Киеве всех все устраивает: на войне можно не только зарабатывать, но и прикрывать войной свои злодеяния и воровство, под этим флагом расправляться с конкурентами и просто неугодными. Так что все это надолго. Я, пока сидел в украинской тюрьме, много наблюдал за дискурсом ТВ-программ и тем, что люди говорят. Так вот, они хоть и ругают правительство, но на самом деле немногим больше, чем во времена Януковича или Ющенко. Все всем довольны, если не считать падающего уровня жизни, но ведь зато открываются новые ниши для воровства и наживы!
– Смогут ли украинцы и русские восстановить братские отношения? Есть ли у тебя примеры ненависти украинцев к россиянам?
– Примеры ненависти украинцев к россиянам прилетают в виде металлических осадков чуть ли не каждый день. Проблема даже не в том, что там шипят их говорящие головы – они заменимы. Проблема в том, что сами украинцы ради собственного удобства смирились с тем, что в Донбассе уничтожают их братьев. Смирились с тем, что их пытаются рассорить с россиянами. Смирились с тем, что их пытаются отучить быть русскими. Они со всем смирились и при случае даже всему этому способствуют, лишь бы их никто не трогал. Лишь бы спокойнее и вольготнее жилось. Это ужасная черта украинцев – плевать им на кровь и предательство, лишь бы «порося поросились».
Невозможны между нами братские отношения. Невозможны братские отношения с теми, кто готов родную маму за полтинник продать. Какие угодно могут быть отношения, но только не братские. По моему глубокому убеждению, лучше всего было бы оттуда всех вменяемых людей эвакуировать, а потом эту банку с пауками законсервировать – ввести изоляцию, чтобы и духу их не было на территории России. Они друг друга за пару лет предадут и продадут, а потом сами побегут у России милостыню просить.
22 октября 2018 года
