Текст книги "Ветлужцы"

Автор книги: Андрей Архипов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Залезу наверх, как только правым бортом к ним встанем, – парус меня как раз немного прикроет…

– В полном доспехе? Тут речь о мгновениях пойдет… Не успеешь, да и скинет тебя ушкуй с мачты как надоедливую муху.

– С чего бы это?

– С того, что впритирку с лодьей пойдем, может, и в нос ей придется ударить! Потопнешь в одно мгновение в кольчуге, если на стремнину отбросит. Да и не нужна мне лишняя тяжесть на верхушке мачты! На лишнюю пядь отклонимся из-за этого, и все прахом пойдет. Вот если…

Микулка, озадаченный наступившей тишиной, отвел взгляд от приближающегося вражеского судна, на котором уже были различимы выстраивающиеся за щитами фигурки ратников, и обернулся назад. На него смотрели несколько пар глаз, тревожно оценивающих его щуплую фигурку. Ладони сразу вспотели.

– Да нет… – произнес полусотник. – Нельзя на пацана такое сваливать. Я полезу!

– Я смогу… – сипло процедил Микулка и вновь повторил, уже гораздо громче: – Я смогу! Я как белка по деревьям лазаю! А уж нож мне не впервой держать! В зубах зажму и вмиг вкарабкаюсь!

Оценивающая троица переглянулась меж собой, и полусотник потянул из своих поясных ножен длинный блестящий нож с двусторонней заточкой.

– Возьми, он любой канат как масло режет, только потренируйся сначала на кошках.

– Ась? – не понял его Микулка.

– Найди ненужную веревку и попробуй отрезать ее конец. – Полусотник тут же отвернулся и стал раздавать окружающим короткие, режущие слух команды. – Ишей, покажешь ему, что и как резать! Мокша, накинь веревку потолще от правого конца реи на скамейку и жди команды, чтобы притянуть ее петлей к борту! Ишей покажет как! И поскольку ты без брони, то в бой не лезешь и следишь за мальчонкой! Я его подсажу на мачту, а ты потом достаешь из воды в случае чего! Одинец, под носовую палубу забейся и не высовывайся оттуда! Всем! К бою!

Дальше Микулка только слышал краем уха, как полусотник менял некоторых гребцов, выводя лучших бойцов на палубы, и объяснял что-то тем щитоносцам, в задачу которых входила защита кормчего. Самого его взял в оборот Ишей, объясняя раз за разом, где лучше резать пеньковые канаты и как лучше спрыгнуть на сложенный у кормовой палубы запасной парус, чтобы не висеть у врага на самом виду. Наконец все приготовления были сделаны, и ратники замерли по местам, наблюдая поверх щитов проявляющиеся очертания лодьи противника. Слышно было лишь тяжелое дыхание гребцов, разгоняющихся под мерный счет кормчего. Чтобы обеспечить их защиту, полусотнику пришлось пожертвовать скоростью и снять четверых человек с весел. Теперь гребла только дюжина – ровно половина из всех одоспешенных ратников. Несколько лучников, набросив тетивы, разминали пальцы, одеревеневшие за время гребли. Микулка попытался высунуть свои вихры над самым бортом, чтобы оценить, сколько времени еще осталось до стычки, но был сразу же пригнут вниз латной рукавицей полусотника.

– Не торопись, парень! От тебя теперь многое зависит, так что зазря не подставляйся. – Ровный тон походного воеводы немного успокоил сильно бьющееся сердце юнги. – Геройствовать не надо. Просто помни, что это трудная работа, которую тебе необходимо сделать. Ни больше ни меньше. Если попытаешься сотворить что-то лишнее или полезешь в свалку, то из-за этого могут пострадать другие, тебя спасая! Щиты держать!

Первые залпы противника рассеялись вокруг ушкуя нечастым плеском о воду. Лишь одна стрела навесом упала на палубу, треснув при соприкосновении с настилом. Полусотник потянулся за наконечником, легко выдернул его из сердцевины сучка, который поразила стрела, и задумчиво пощелкал по нему пальцем.

– Хоть ветер и в нашу сторону, но поторопились они, – донеслось до Микулки его бормотание. – Да и стрелы у них…

Спустя полминуты, в течение которых ушкуй сменил курс и щиты были перенесены на другой борт, точность вражеских лучников возросла, и уже несколько оперений украшали палубные доски. Наконец над судном раздалась команда одного из десятников:

– Прицельная дальность!

Первая стрела ушла в пасмурное небо, почти растворив в нем свой дымный шлейф. Однако дело свое сделала, и шесть составных боевых луков, доставшихся ветлужцам от буртасов, вскинулись вверх и выпустили первую порцию смерти в сторону противника. Потянулись мучительные секунды, перемежаемые щелканьем тетив и руганью Пельги, стоящего в прикрытии лучников.

– На полпальца вверх тот, кто слева стоит! Чабей, ты, что ли, раззява? Вторую стрелу в щит положил! Бей по… – Глухое бряцанье прилетевшего подарка, сломавшегося о его шлем, известило всех о том, что десятник на несколько секунд замолчит, переживая звон в ушах. Однако их мечтам не суждено было сбыться: – Выбивай того петуха, что на корме красуется! Залпом! Готовьсь! Пли! Еще!

Пользуясь тем, что полусотник немного отвлекся, приняв на щит хлесткие удары, один из которых высунулся изнутри тонким жалом бронебойного наконечника, Микулка выставил свой глаз в щель между щитами. С кормы лодьи в темную окскую воду заваливался воин в богатых доспехах и со щитом, полностью обитым железными полосами. В расшитый красный плащ, который он даже не пожелал скинуть перед неминуемой стычкой, вцепилось несколько рук, тщась втащить пробитое в двух местах тело обратно на судно. Застежка на плече оторвалась, и поверженный вой выскользнул через борт, оставив яркую накидку в руках своих соратников. Те потерянно попытались восстановить плотную стену щитов, разошедшуюся в двух местах прогалами от излишне резких движений, но не успели. Промахом на полную катушку воспользовались ветлужцы, вогнавшие сразу несколько стрел в образовавшийся полуметровый промежуток. Два лучника из десятка маячивших за спинами вражеских щитоносцев тут же исчезли из поля зрения, слегка ослабив смертоносный ливень, поливающий ушкуй частым дробным дождем.

До сих пор ветлужцев спасало лишь то, что больше половины стрел, сыпавшихся навесом на их судно, не обладали узким граненым наконечником, предназначенным для пробивания воинских доспехов. Микулка смог это разглядеть на дне ушкуя, куда его загнала затрещина полусотника, заметившего вылезшего из укрытия мальчишку. Обломки срезней валялись везде, в отличие от глубоко впившихся в дерево немногочисленных граненых стрел.

«А ведь точно! – обрадовался Микулка, вызвав перед глазами запечатленную в мозгу картинку вражеской лодьи. – На многих татях кожаный доспех с бляшками, и только!»

Однако радость его была тут же испорчена покатившимся по сланям[67]67
  Слань – настил из досок в трюме судна.


[Закрыть] ратником, зажимающим торчащую из плеча стрелу с обломанным оперением. Пытаясь подняться, тот схватился за мачту, оставляя на ней кровавый след, и тихо сполз обратно, уронив голову на упавший тут же щит. Сглотнув подступивший комок, Микулка пополз к нему, но тут же остановился, поняв, что ничем сейчас ему не поможет. Да и не умеет он сам ничего, если уж на то пошло. Оглядевшись, юнга поискал глазами помощи и понял, что придется ждать полной развязки, прежде чем кто-то сможет освободиться и перевязать раненого. На выпавшего из строя ратника никто даже не оглянулся, ветлужцы лишь сдвинули ряды на носу судна. Именно в том месте выстроилась большая часть лучников, прикрываемая щитоносцами, так как только впереди не мешал обзору и стрельбе косой парус, перекладываемый время от времени кормчим.

– Прямой выстрел! Выбивай лучников! – Яростный голос Пельги заставил Микулку вздрогнуть и откинуться назад, под защиту надежной бортовой обшивки. Недалеко от него с гортанным возгласом дернулся, но остался стоять ратник, прикрывавший кормчего. Донесся еще один невнятный крик боли с кормы, но опять никто не обратил на него внимания – все были заняты последними мгновениями перед стычкой.

Казалось, хлопки тетив еще больше зачастили. Юнга завороженно глядел за плавными движениями лучников. Вот один из них завел руку за правое плечо, нащупал оперение, дернул из колчана стрелу, наложил ее на кибить…[68]68
  Кибить – деревянная основа лука в Древней Руси.


[Закрыть] Микулка лишь на мгновение моргнул, а стрела, сопровождаемая хлопком, уже унеслась в сторону врага. И опять перед глазами плавные движения лучника, быстрый натяг, крошечная задержка дыхания и… хлесткий звук лопнувших жил! Все, уже некогда натягивать новую тетиву на выгнувшийся наружу лук, взгляд назад – и оружие летит в сторону Микулки. «Убери», – шепчут губы ратника, пока одна его рука тащит меч из ножен, а вторая плавно перекидывает щит из-за плеча на место. Тут же раздается предостерегающий хриплый крик кормчего о последнем развороте, и Микулка успевает лишь закинуть лук под носовую палубу, а затем…

Затем полусотник рывком ставит его на ноги, прикрывая щитом от случайной стрелы, и вручает нож, воткнутый им пару минут назад в щель между досками. Ну, лезвие в зубы… Вперед! Резкий толчок под пятую точку возносит его чуть ли не на середину мачты, ноги сразу плотно зажимают гладкий ствол, а тело привычно вскидывается вверх, но… идиллию нарушает яростный предостерегающий крик о ранении Ишея и судорожная дрожь, волной прокатившаяся по всему ушкую. Очень хочется оглянуться вниз, на полусотника, но тот словно предугадывает желание и кричит вдогонку что-то неразборчивое, но явно подбадривающее.

«Так, на месте! – Левая рука Микулки хватается за обрывок каната, свисающий с лопнувшей нащечины, давая простор правой для того, чтобы начать кромсать узлы, небрежно завязанные вокруг мачты. Однако лезвие просто рассекает их, проходя сквозь многочисленные веревки, словно через толщу воды. Остается лишь выпрямить ноги, чтобы пропустить падающую с другой стороны рею. – Ох! И носовую растяжку порезал нечаянно! Ну и ляд с ней, все равно уже не нужна!»

После смачного удара реи о левый борт и треска проломившихся досок мачта заходила ходуном, и Микулка еле успел вцепиться всеми конечностями в ее гладкую, отполированную парусами поверхность.

«Ну уж нет! Я отсюда не слезу – и не просите! – Пальцы левой руки побелели, судорожно сжимая веревку, а правой – покраснели, окрасившись кровью из глубокой царапины, оставленной чем-то на ладони. Однако она еще продолжала сжимать оружие, так ловко рассекшее все канаты. Микулка торопливо зажал нож зубами и ухватился за мачту обстоятельнее. – Вот, лишь бы губы себе не разрезать до самых ушей! Теперь и осмотреться можно! Что там внизу?»

Внизу хрипел и ругался Мокша, пытаясь затянуть петлю на оконечности лавки, а рядом, прикрывая его щитом, который весь был утыкан светлыми оперениями стрел, возился полусотник, пытаясь одной рукой сдвинуть рею в нужном направлении.

«И не подумаю слезать! Я им только мешаться буду!» – продолжил уговаривать себя Микулка и выглянул из-за мачты. До лодьи оставалось не более двух десятков шагов, вражеские лучники даже перестали стрелять и взялись за мечи, перебегая к остальным ратникам на носу судна явно не для того, чтобы приветствовать ушкуй радостными возгласами. А тот стремительно несся к судну противника, навстречу, пытаясь обойти его справа. Однако по какой-то причине он метил немного не туда и должен был неминуемо зацепить нос вражеской лодьи. Весла на ушкуе втаскивались внутрь, а гребцы прикрывались щитами, не сходя пока со своих мест. Микулка оглянулся назад, на корму. Там Ишей пытался, навалившись грудью на рулевое весло, выпачканное кровью, выправить движение судна, хрипя, брызжа слюной и ругаясь на чем свет стоит, однако явно не успевал. Когда до противника дистанция сократилась наполовину, кормчий бросил это бесполезное дело и проорал, чтобы все держались, а потом начал обратный отсчет до момента столкновения. Однако одновременно с его возгласом по ушкую прокатилась команда полусотника:

– Берем лодью приступом! После столкновения лучники залпом по моей команде! Выбиваем тех, кто стоит на ногах! Остальным в этот момент пригнуться и выставить сулицы, а потом прыгать к ним и добивать лежащих!

«Каких лежащих? О чем он? Их же там десятка два с половиной скопилось!» – только и успел подумать Микулка до слов кормчего, известившего о скором ударе. Сразу после них он еще сильнее вжался в мачту и стал ждать столкновения, вперившись взглядом в разворачивающееся действо. Однако сильного удара, который мог бы скинуть Микулку в реку, не последовало. Лишившись паруса и поддержки гребцов, ушкуй немного потерял свой былой разгон и лишь вскользь прошелся почти вдоль борта лодьи, с жутким скрипом дойдя своей средней частью до носа вражеского судна и протолкнув при этом его на несколько метров выше по течению. Однако не отсутствие движущих сил оказалось главным тормозом «речного коня». Его роль приняла на себя скинутая с мачты и уложенная поперек левого борта рея, ударившая в сгрудившуюся на носу толпу воев. Коснувшись своим дальним концом мачты лодьи, она спружинила и прошлась метлой по сплошной палубе вражеского судна, ломая ноги попавшим под ее удар ратникам. Завязнув в тесной стене переломанных костей и железа, рея сломалась, вывернув напоследок со страшным треском скамейку, за которую крепилась на ушкуе. Первые ряды противника были практически сметены с палубы в разные стороны. Разлетевшиеся тела сталкивали своих соседей в воду, где ратники в железных кольчугах практически сразу шли на дно, забиваясь течением под обшивку ушкуя, а обладатели кожаных доспехов с неистовым рвением били руками по воде, стремясь добраться до столь желанного и близкого берега.

– Залп! – Команда полусотника прозвучала еще до того, как ушкуй окончательно остановился, застряв между лодьей и перекатом. Рея вызвала страшное опустошение в первых рядах противника, но оставшихся ратников еще было достаточно, чтобы попытаться продержаться до прибытия подмоги. Однако оторопь, вызванная нелепой гибелью соратников, криками ужаса и боли, раздававшимися отовсюду, заставила врага действовать вразнобой. Небольшая часть стала отходить на спасительную корму лодьи, стараясь закрепиться там и ждать остальных поднимающихся по Оке воев. Однако другая группа с ревом кинулась на штурм ветлужского судна, прыгая через водный провал шириной до полутора-двух метров. Наиболее прыгучие попадали на корму, где их встречали всего лишь два ратника и кормчий, а остальные сыпались в центральную часть ушкуя, где отсутствовала палуба. На носовую часть, ощетинившуюся сулицами, не рискнул прыгать никто, да и проскочить туда было можно лишь через достаточно узкий нос лодьи.

Однако именно из-за этого оттуда смог без помех прозвучать слитный залп ветлужцев, выкосивший часть бросившегося на ушкуй врага. Острые каленые стрелы с шорохом вылетели из луков, сопровождаемые прощальными хлопками тетив, и впились в не защищенные щитами левые бока прыгающих ратников. Промахнуться по таким недалеким целям бывшие таежные охотники не имели права, а противостоять бронебойной стреле с такого расстояния кольчуга просто не могла, не говоря уже о простом кожаном доспехе. Четверо человек рухнули, не долетев до цели, а еще один не успел даже оттолкнуться. Однако пятеро успели приземлиться на дощатый настил ушкуя.

– Бить стрелами тех, кто из воды вылазит! Пельга и Кокша – на помощь Ишею! Лучникам поддержать! Готовь сулицы для метания! – донесся яростный глас полусотника уже с палубы лодьи. Поймав на щит стрелу от одного вновь вооружившегося луком вражеского ратника, он подпустил злости в свои речи. – Этого мерзавца снять, забить ему каленого железа в глотку! – После чего пропустил рядом с собой выдвинувшуюся четверку ветлужцев, одновременно метнувшую сулицы в выстроившиеся на корме лодьи остатки вражеской рати. За первыми метателями, сразу же ставшими на колено, последовала вторая четверка…

Звон железа прямо под ногами у Микулки отвлек его от вражеской лодьи. Из двоих бородатых чужеземцев, попавших на корму ушкуя, один уже корчился на палубе, зажимая горло, из которого хлестала мелкими струйками кровь ему на кольчужную рубашку, а второму успешно противостояли ратники, поставленные на защиту кормчего. Намного от Ишея они не отдалялись, помня наказ полусотника не оставлять того ни на секунду. Поэтому, сознавая свою вину за его ранение, они встали перед кормчим стеной, чтобы не дать и шанса прорваться себе за спину огромному громиле, ловко размахивающему топором. Была ли у того цель пройти сквозь этот заслон или им уже овладела всепоглощающая ярость, но он раз за разом обрушивал свою секиру на щиты ветлужцев и отражал их удары, не оглядываясь себе за спину. А там дела шли неважно. Около мачты без сознания валялись Мокша и раненый ратник. Пельга пока бился на равных с двумя своими противниками, ужом вертясь между носовой палубой и мачтой. Остальным помочь он был явно не в силах – себя бы сохранить. А вот щуплого Кокшу более мощный ратник загнал в угол к кормовому настилу и уже почти дорубил его измочаленный щит. Микулка даже вскипел, оглянувшись на носовую палубу.

«Где же подмога? А-а-а…»

Четверо лучников уже перебрались на лодью, методично выцеливая выбирающихся из воды ратников и уже не обращали внимания на свои тылы, а пятый, оставленный в помощь на ушкуе, судорожно пытался дотянуться до упавшего лука, зажимая черенок ножа, торчащий у него в ноге. Микулка вернул свой взор на Кокшу. Тот уже из последних сил отбивался от однотонных, но методичных ударов противника, не пытаясь наносить ответных выпадов. Юнге даже показалось, что черемис бросил в сторону умоляющий взгляд о помощи, но ни одного возгласа так и не донеслось из его уст.

«Да что это деется-то, а?» – В голове у Микулки молнией пронеслась мысль о том, что когда Кокшу убьют, тот уже не сможет бросать ему в спину презрительные, уничижительные взгляды. Да и остальные спустя некоторое время затихнут и забудут все его прегрешения. Вот тогда-то он сможет начать все заново, не заботясь о том, что ему каждый раз будут ими пенять. Потешив себя этими замыслами и успокоившись, Микулка оперся босыми ногами на округлый ствол мачты, повиснув руками на веревке, зажал посильнее нож зубами и прыгнул как можно ближе к корме ушкуя, оттолкнувшись изо всех сил. В ту самую точку, где в этот момент доживал последние секунды жизни ненавистный Кокша. Развернувшись в воздухе подобно дикой рыси, с которой он сталкивался в детстве не раз и чьей хищной грации опасались в их селении даже самые опытные охотники, Микулка раскинул руки и попытался поймать ветер…

Глава 8
Эрзяне

Рыжая белка, блеснув в зеленой хвое своей огненной шерсткой, вспорхнула по шершавому стволу сосны и уселась на массивную ветку, нависшую прямо над тропой. Сложив короткие лапки на белом пятнышке живота, она некоторое время оценивала черными бусинками глаз спугнувшую ее опасность, потом недовольно зацокала и стремительно унеслась по дереву вверх, цепляясь за светло-коричневую кору крепкими крохотными коготками. Пушистый хвост последний раз мелькнул в раскидистых ветках, сквозь которые просвечивало мглистое утреннее небо, и исчез в кружеве осыпающихся сухих иголок.

Овтай[69]69
  Овтай – от «овто» – медведь (эрз.).


[Закрыть] проводил его взглядом и махнул рукой своим ратникам, мерно вышагивающим следом за ним по заросшей звериной тропе. Времени на охоту не было совсем, мысли о новой беличьей шапке придется отложить на более спокойные зимние времена, да и мех тогда станет значительно добротнее, хоть и не будет таким огненно-ярким. За сегодняшний день нужно было успеть обновить водную засеку, организованную еще несколько лет назад на маленькой лесной речушке с мутной, ржавой водой, впадающей в Оку.

Еще с позапрошлого лета в их крепостицу, поставленную для защиты от муромского князя Ярослава Святославича, стали просачиваться слухи о татях, обосновавшихся на Оке и занимавшихся разбоем проходящих купеческих лодей. Овтай мысленно воздал хвалу Инешкипазу, расселившему их по земле так, что вражда с некоторыми соседями или лихие люди на торных путях не могли свести под корень торговли эрзян, которая пополняла их закрома красивыми заморскими тканями, серебром, оружием. За это приходилось расплачиваться пушниной и рыбой, медом и воском, хлебом и скотом, однако местная земля не оскудевала, давая возможность жить в сытости при наличии крепких рук и желании работать на ней.

Даже появление разбойных людишек на Оке почти ничего не нарушило. Торговля с муромским князем, изрядно побитым полтора десятка лет тому назад,[70]70
  Нападение муромского князя на эрзян в 1103 г. отмечено в летописи: «…бися Ярослав с Мордвою месяца марта в 4 день и побежден бысть Ярослав».


[Закрыть] и так была хилой. Основной торговый поток шел по суше в сторону Абрамова городка, где всем заправляли булгарцы и который был расположен в устье Оки. Нечастые посещения купцами окского правобережья большой выгоды никому не приносили, потому что поселения эрзян обычно были совсем небольшими и располагались вдоль неглубоких лесных речек, куда торговцам ходу на крупных речных лодьях не было. Так что появившиеся лихие люди при всем своем желании никак не могли испортить местной торговли.

Однако то, что эти тати две недели назад вторглись на эрзянские земли, поднявшись вверх по лесной речке и обосновавшись в полноводной заводи на одном из ее берегов… такое надо было пресекать жестко. Мало того что местные жители были потеснены в своих охотничьих угодьях, так еще несколько разбойных людишек попытались напасть на небольшое поселение, чтобы захватить женщин для своих утех. Хорошо, что охотники как раз возвращались с промысла, – они сразу схватились за оружие и выдворили непрошеных гостей, сопроводив их уход непрекращающимся обстрелом. В основном в дело пошли стрелы с тупыми наконечниками и, как следовало ожидать, такой отпор не причинил большого вреда одоспешенным воям. Однако все-таки их прогнал, а потом жители догадались отправить гонца в твердь[71]71
  Твердь – в данном контексте лесная крепость. «А мордва вбегоша в лесы своя в тверди, а кто не вбегл тех избиша наехавше Гюргеви молодии…» (Лавр. летопись.)


[Закрыть] за помощью.

Подмога пришла, однако оказалась недостаточной. Вместе с десятком охотников, вызвавшихся выступить в поход, эрзян набралось всего около сорока человек. Нападать таким числом на разбойный лагерь, где, как впоследствии оказалось, обитало около сотни вооруженных воев, было, с точки зрения Овтая, верхом неразумности. Пришлось посылать очередного гонца в крепостицу, чтобы те известили инязора да собрали по окрестностям охочих до ратного боя людишек. А сами они тем временем стали кружить вокруг лагеря, выискивая его слабые места, и расставлять дозоры по всем тропкам, чтобы не позволить татям ринуться мстить за свою неудачную попытку похитить эрзянок. Предосторожность не лишняя, хотя если бы те хотели повторить свой набег, то сделали бы это сразу на следующий день, и тогда ратники Овтая поспели бы разве что к пепелищу разоренных домов.

Однако разбойный люд медлил, и оба дня необъявленной и необнаруженной осады продолжал предаваться разгулу на берегах речной заводи, оглашая весь лес пьяными воплями и диким хохотом. Даже их охотники, прежде постоянно пополнявшие съестные запасы, не выходили за пределы лагеря. Лишь один раз под вечер десяток человек перегородил русло плетеной сеткой и стал шумно загонять в нее рыбу, уйдя на сотню шагов вверх по течению и начав там бить слегами по поверхности воды, не желая залезать в холодную осеннюю речушку. Обитатели лагеря словно ожидали каких-то вестей из внешнего мира, не рискуя отлучаться на длительный срок. И они дождались.

На исходе второго дня в заводь вошла выдолбленная из поистине огромного ствола липы однодеревка с небольшим парусом на носу суденышка, и из нее выбрались две невзрачных личности в сопровождении одного из дозорных, выставленных около Оки. Лагерь тут же стал напоминать растревоженный улей. Лодьи, прежде вынутые на берег, стали спускать на воду. Между ними, натужно покрикивая в сторону подчиненных, вышагивал богато разодетый воин в красной накидке, явно чувствующий себя хозяином положения. Овтай долго рассматривал предводителя и его ополчение, пытаясь определить, откуда на этот раз появились лихие люди, но близко к лагерю он подобраться не смог, и дело ограничилось лицезрением разнообразных доспехов и еще более разнородных бородатых физиономий, по которым трудно было определить, кто стоит за разбоем на Оке.

Пришлось довольствоваться одними догадками, однако последние сразу же сошлись на муромских лиходеях: больше в этих водах тревожить честный люд было некому. Еще три десятка лет назад[72]72
  В 1088 г. Муром подвергся захвату со стороны волжских булгар. «В те же времена были на Волге и Оке разбои, и многих болгар торгуюсчих пограбили и побили. Болгары же присылали ко князю Ольгу и брату его Ярославу просить на разбойников, но не получа управы и взятого, пришед с войски. Муром взяли и пограбили, а села пожгли» (В. Н. Татищев).


[Закрыть] купцы из Мурома, недовольные привилегиями булгарцев, беспошлинно привозивших товары в город и получающих баснословные прибыли, организовали многочисленные грабежи булгарских судов. В дележе добычи наверняка поучаствовала и местная знать, иначе почему все жалобы Булгара на татьбу остались без ответа? Вот только закончилось все это довольно прискорбно, но уже для всех муромцев. Город был взят великим волжским соседом на щит и разграблен вместе с окрестностями. Однако поколения меняются быстро, и новая молодая поросль былых наказаний не помнила, а не защищенные купеческие суда так и шныряли вдоль по Оке, ослепляя жаждой наживы завидущие глаза нечистых на руку людей. Видимо, молодежь опять взялась за старый, поросший легендами промысел, прячась до времени в глухих муромских лесах. А доставленные вечером вести говорили, скорее всего, о несчастном одиноком купце, решившем отправиться с товаром в Рязань или Киев. Возможно, это не булгарец – те с лета перестали заходить в эти воды, памятуя свою размолвку с ростовским князем, но разбойникам не все ли равно, кто попадет под их нож?

Наконец сборы закончились. Две лодьи вышли из заводи и направились вниз по мелководной речушке, неслышно несущей свои воды в сторону Оки. Ушедшие на них ратники помогали себе шестами, слегка отталкиваясь ими от заиленных прибрежных отмелей, заросших ивняком до самого уреза воды. Дождавшись ночи и не узрев возвращения судов, Овтай принял решение напасть под утро на лагерь, где остался предводитель разбойных речных людей вместе с тремя десятками воев. Все приготовления были совершены, эрзяне стали ждать сладкого предутреннего сна, который должен был овладеть не только спящим противником. Даже бодрствующая стража в лагере обычно в это время начинала клевать носом и смеживать очи под его чарами. Однако в середине ночи там началась суматоха, возникшая по приходе юркой долбленки. Та вошла в заводь с факелом на носу – и почти сразу на берегу запылали костры, посыпались из-под навесов воины, а через полчаса следом за той же однодеревкой последняя лодья ушла к Оке.

Выждав около часа, расстроенный Овтай отрядил нескольких воинов прочесать оставленный лагерь, в котором некоторое время после ухода основных сил еще слонялась пара кашляющих теней, а сам с остальными ратниками и охотниками последовал за ночными татями. Расчет был прост: если ушли разбойные люди по Оке, то можно будет сразу беспрепятственно рубить деревья и заваливать ими русло лесной речушки. А вот если они стоят где-то рядом, то сначала придется занимать оборону в том месте, где кончается вековой лес и начинаются заросли кустов, перемежаемые топкими грязевыми болотцами, оставшимися после окского весеннего разлива. И только потом начинать рубить лес и заваливать мшистыми еловыми стволами водный проход в глубины эрзянских земель.

Чуткое ухо идущего впереди охотника расслышало какие-то подозрительные звуки, он подал знак, и Овтай тут же отвлекся от своих рассуждений, подскочив к нему. При этом он выдвинулся за пределы хвойного бора, за которым уже шло мелколесье и русло Оки. На открытом месте явно слышались звуки перестрелки, щелкали туго оттянутые тетивы, гулко отдавались удары железных наконечников стрел о деревянную обшивку лодейных бортов. Овтай тут же показал растопыренную ладонь, и идущие за ним ратники остановились, рассыпавшись за деревьями. Наугад выбрав из них пять человек, он махнул им следовать за собой и выдвинулся к границе ивовых зарослей, за которой был уже обрыв и река. Осталось проползти еще несколько метров и заглянуть вниз с небольшого обрыва на разгорающуюся там битву.

«Что ж, – подумал Овтай, снимая шлем и медленно приподнимая голову для осмотра речного простора. – Посмотрим, как купчишку топчут… Приставал бы он лучше к берегу и тикал со своими людьми в лес. Авось и убежит. В наши селения кто только не прибился в последнее время… С черниговских земель северяне идут, с полунощи – кривичи, меря, мурома, мещера, черемисы. И ничего, уживаемся, их дети уже через год по-нашему лопочут».

По мере перечисления всех пришедших к ним за последние годы людишек Овтай все плотнее всматривался в развернувшееся прямо перед ним действо, а глаза его все сильнее расширялись. Судя по всему, речной бой явно шел не по сценарию, задуманному предводителем вышедших на промысел душегубов. Плотный ряд щитов, перегородивший поднимающийся с низовьев ушкуй, не давал возможности выбить гребцов, напряженно сгибающих весла в немыслимой попытке протаранить разбойную лодью.

«Никак новгородцы? – захолонуло сердце у Овтая. К ним он сострадания не испытывал: не одно эрзянское поселение испытало на себе острые клинки ильменских словен, однако странным было то, что разбойный люд решил пощекотать себе нервы топорами и мечами северного народа. На них это было совсем не похоже, если разговор, конечно, не шел о богатой добыче. А тут… ушкуй был вовсе не перегружен. – Серебро? Вряд ли, с ним они бы шли в Булгар или Киев, куда ведут более короткие пути…»

Судно чужеземцев переложило косой парус и повернулось боком к Овтаю. Теперь воинов на ушкуе можно было разглядеть лучше, но это только добавило удивления озадаченному эрзянину. Полукруглые шлемы и мелькнувшие на корме сабельные ножны принадлежали явно не новгородцам – они были схожи с вооружением тех же булгарцев. У Овтая даже появилось желание протереть себе глаза… Булгарцы на новгородском судне? Да они засмеют только за одно предположение об этом! Тем временем ушкуй чужеземцев совершил нечто совсем невообразимое. На верхушке мачты мелькнула чья-то голова, и перекладина с парусом ринулась вниз, сминая хлипкий верх обшивки судна. Однако вся эта тяжесть не выскочила за борт, а была тут же каким-то образом притянута к скамье, встав поперек ушкуя и выставив длинный конец за левый борт. А дальше…

Дальше началось избиение. Сметя перекладиной сгрудившихся на разбойной лодье воинов, ушкуй столкнулся с вражеским судном почти нос к носу. А потом с него хлынул поток ратников. Да как хлынул! Овтай даже предположить не мог, что в таком бою, где противник дышит тебе почти в лицо, можно действовать так хладнокровно, совершенно не обращая внимания на то, что за спиной находится еще более многочисленный враг, готовый тебя растерзать, как только достанет его рука. Точно, вот они, остальные лодьи, на подходе! Эрзянину самому захотелось прыгнуть в гущу бойни и колоть, рубить наотмашь, бить ребром щита прямо в лицо врага, сминая гордо задранные носы в кровавое месиво. И все равно кого! Ладони загудели, дернувшись к оружию на поясе, кровь прилила к голове… Он сейчас абсолютно разделял эмоции тех воинов, кто прыгал с лодьи на ушкуй, подчас сваливаясь в холодную воду на полдороге. Да, они враги! Но как он их понимал…