Текст книги "Наследник пепельного клана (СИ)"

Автор книги: Андрей Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– «На тот момент» – красивые слова, – сказал Алексей. – Но, к сожалению, мы живём в этом моменте уже не одни.

Гринёв шагнул вперёд впервые за всё время.

– Павел Степанович Гринёв, главный расчётный смотритель дома Пепельных в прошлой редакции служебного круга, – произнёс он сухо. – Подтверждаю: пакет «П-12» без живой линии и без служебной расчётной печати неотчуждаем в полной форме. И если палата сейчас закроет глаза, ей потом придётся очень подробно объяснять, почему она приняла в оборот спорное обеспечение после появления держателя.

Кернов перевёл взгляд с него на Алексея, с Алексея – на Ратских.

И в палате наступила та особая тишина, которая бывает перед тем, как из богатой сделки вынимают безопасность.

– Я не люблю сюрпризы, – сказал Кернов наконец.

– Я тоже, – мягко ответил Игорь Ратский. – Именно поэтому предлагаю не драматизировать один старый внутренний спор.

– Внутренний спор? – переспросил Алексей. – Как занятно. А вчера на совете этот внутренний спор уже получил признаки инфраструктурного.

Дмитрий сделал шаг к нему.

– Не перегибайте.

– А вы не перегружайте.

Это прозвучало достаточно громко, чтобы услышали все ближайшие стойки.

Чиновники расчётной палаты, как и все чиновники на свете, обожают делать вид, что их не касается чужой пожар. Но ещё сильнее они любят не гореть вместе с тем, кто принёс спички.

Старший регистратор выпрямился.

– До внутренней проверки палата временно приостанавливает расчёт по пакету «П-12/Южный резерв», – сказал он официальным голосом. – Сторонам будет выдано уведомление. Торговому дому Кернова рекомендовано воздержаться от закрытия сделки до завершения встречной верификации.

Вот и всё.

Не кровь. Не дуэль. Не пепельный удар.

Всего лишь несколько строк, сказанные в правильном месте в правильный час.

Но на лице Дмитрия Ратского впервые за всё время разговора исчезла даже тень вежливой скуки.

Кернов сложил ведомость пополам.

– Князь, – сказал он Ратскому. – Мы продолжим беседу после того, как ваш попечительский пакет перестанет напоминать мне похоронную яму, прикрытую ковром.

И ушёл.

Прямо так. Не повышая голоса. Но с той точностью, с какой закрывают дверь перед носом у человека, которого ещё утром считали надёжной опорой.

Дмитрий повернулся к Алексею.

– Это было мелко, – сказал он тихо.

– Для первого укуса – в самый раз.

– Вы сорвали подряд.

– Нет. Я всего лишь напомнил, что у него есть хозяин.

Игорь Ратский подошёл ближе.

Очень близко.

Так, чтобы со стороны это ещё выглядело разговором, а не угрозой.

– Вы переоцениваете эффект, – произнёс он мягко. – Один замороженный расчёт – не война.

– Согласен, – ответил Алексей. – Это только уведомление.

Князь смотрел на него секунду дольше, чем требовалось приличиям.

– Вас уже начали плохо воспитывать, – сказал он.

– Нет. Просто перестали хоронить заранее.

На этот раз Ратский не ответил. Развернулся и пошёл к выходу.

А Дмитрий, проходя мимо, задержался на миг.

– Вы довольны? – спросил он.

Алексей взглянул на него.

– Очень.

И это была правда.

Нечастая, чистая, почти неприличная правда.

Потому что сладость реванша не в том, чтобы убить сильного. Сильные к смерти обычно готовятся. Сладость – в том, чтобы сильный впервые за долгое время не успел. Чтобы его расчёт, его уверенность, его красивое утро дало трещину от руки того, кого он считал тратой бумаги.

Это чувство стоило многого.

Вероятно, слишком многого.

Они вышли из палаты позже полудня.

Снег к тому времени снова повалил мелкий, злой, городской. На ступенях Вера задержалась, будто не сразу поверила, что всё уже случилось и они действительно идут вниз, а не под конвой.

– Вы понимаете, что сейчас сделали? – спросила она.

– Да.

– Нет. Не в общем. В частности. Вы не просто сорвали сделку. Вы публично показали, что дом Ратских можно остановить бумажкой. Правильной, но всё же бумажкой.

– Значит, теперь они начнут уважать бумагу чуть больше.

– Или начнут убивать тех, кто её носит.

Эти слова прозвучали холоднее снега.

Алексей остановился на середине лестницы.

Внизу, у каретного ряда, уже стоял Клим. Увидел его, коротко кивнул, но в походке старого вассала что-то было не так. Слишком прямая. Слишком собранная даже для него.

– Что? – спросил Алексей ещё до того, как спустился.

Клим не ответил сразу. Глянул на Веру, на Гринёва, потом снова на Алексея.

– Не здесь, – сказал он.

Этого хватило.

Радость реванша не исчезла. Но стала острой, как стекло под подошвой.

Они сели в карету. Гринёва устроили отдельно, на заднем сиденье, так, чтобы старик не мёрз и не слышал лишнего. Вера напротив Алексея. Клим рядом с кучером. Только когда колёса пошли по каше мостовой и палата осталась за углом, старый вассал приоткрыл дверцу и бросил внутрь:

– Усадьба держится. Марфа жива. Вера – тоже, слава Богу, уже тут. Но у нас убит человек.

Алексей почувствовал, как внутри всё мгновенно становится сухим.

– Кто?

Клим не ответил сразу.

Это было хуже крика.

– Павел Степанович? – тихо спросила Вера.

– Нет, – сказал Клим. – Не он. Я отправил его по другой дороге и с другим возчиком. На всякий случай.

Алексей сжал пальцы так, что заболела кисть.

– Кто?

Клим посмотрел прямо на него через щель приоткрытой дверцы.

– Федот.

Имя ударило не сразу. Потом пришло.

Один из двух приходящих из деревни. Молчаливый мужик с тяжёлыми руками, который ещё в детстве Алексея поднимал мешки в амбаре и никогда не разговаривал больше, чем требовалось работе. Тот самый, что этой зимой чинил ставни, таскал дрова, не задавал вопросов и вчера, уходя затемно, всё-таки поклонился новому старому хозяину так неловко, будто стеснялся собственной верности.

– Как? – спросил Алексей.

– Перерезали у служебной дороги, – сказал Клим. – Точно. Тихо. Без грабежа. Без суеты. Нашли рядом мешок с продуктами и раздавленную корзину. Словно человек просто шёл от рынка домой. Только в боку – тонкий клинок, а на снегу ни одной лишней возни.

Вера закрыла глаза на секунду.

Клим продолжил, и голос его стал совсем жёстким:

– Его убили не за деньги. И не по пьянке. Убили так, чтобы мы поняли: удар пришёл в ответ. Не в тебя напрямую. Пока нет. По дому.

Карета качнулась на повороте.

Алексей молчал.

Вот она.

Цена сладости.

Сначала ты рвёшь чужую сделку. Потом кто-то, кого ты ещё вчера едва вспомнил по имени, ложится в снег с клинком под рёбрами – просто чтобы тебе объяснили разницу между победой и войной.

– Егор? – спросил он наконец.

– Исчез, – ответил Клим. – С утра хвост привёл его к северному рынку, потом мальчишка нырнул в проходной двор и исчез так быстро, будто его забрали свои. Искали. Пусто.

Конечно.

Теперь уже чисто.

– Значит, крыса поняла, что нора горит, – сказал Алексей.

– А вместе с ней кто-то решил оставить нам подарок, – буркнул Клим.

Дверца закрылась.

Внутри кареты стало очень тихо.

Вера не смотрела на него. В окно. На грязный снег, на дома, на фонари, на проходящих мимо людей, которые не знали, что между одной сорванной сделкой и одним убитым мужиком на служебной дороге иногда лежит весь настоящий смысл власти.

– Вы знали, что так будет? – спросила она наконец.

Не обвиняя.

Просто спрашивая ту правду, которую нельзя красиво обойти.

Алексей тоже смотрел в окно.

– Да, – сказал он.

– И всё равно сделали.

– Да.

Она повернулась к нему.

– Тогда не смейте теперь вести себя так, будто вас это не касается.

Он перевёл на неё взгляд.

– Я и не собирался.

– Хорошо.

В голосе её не было мягкости. Только жёсткая, почти болезненная честность.

– Потому что с этого момента, Алексей, каждый ваш удар будет возвращаться в дом не только документами.

Он кивнул.

Дар под рёбрами шевельнулся глухо, тяжело, как будто слышал то же самое.

Первый осознанный удар по клану Ратских удался.

Сделка сорвана. Партнёры напуганы. Попечительский пакет дал трещину на глазах у города.

И в ответ кровь уже легла в снег.

Не его.

Пока не его.

Глава 8
Пепел требует крови

К вечеру усадьба встретила их тишиной, в которой уже поселилась смерть.

Не истерикой. Не беготнёй. Именно тишиной – тяжёлой, сухой, сдержанной, как бывает в домах, где люди ещё не успели толком заплакать, потому что сначала пришлось заняться телом, дверями, лошадьми, следами на снегу и очень простым, очень старым вопросом: кто следующий.

Карета остановилась у служебного крыла. Клим спрыгнул первым. Вера уже тянулась к дверце, но Алексей вышел раньше, почти не почувствовав, как каблук ударил в наледь.

Во дворе горел один фонарь. Под ним чернели следы сапог, колеи, грязный снег и узкая, уже присыпанная дорожка, по которой тело внесли внутрь.

Марфа Егоровна ждала на крыльце.

В чёрной шерстяной шали, без шапки, с лицом таким жёстким, будто его тоже вырубили из промёрзшего камня. Только глаза выдавали недосып, злость и ту особую пустоту, которая приходит не от страха, а от слишком частого знакомства с потерями.

– В амбарной, – сказала она вместо приветствия. – Накрыли. Отец его уже приехал. Молчит. Это хуже.

Алексей кивнул и пошёл мимо неё, не замедляясь.

Внутри служебного корпуса было теплее, чем снаружи, но пахло холодной древесиной, сырой одеждой и кровью, которую пытались отмыть слишком поспешно. На скамье у стены сидел старик – широкий в плечах, согнувшийся от возраста не столько телом, сколько взглядом. Он снял шапку, когда Алексей вошёл, но не встал. Просто смотрел так, как смотрят люди, которые уже перестали ждать справедливости, но всё ещё обязаны присутствовать при её отсутствии.

На длинном столе, под грубым серым полотном, лежал Федот.

Клим молча откинул край ткани.

Лицо у мёртвого было спокойное. Почти несправедливо спокойное. Только сероватая кожа у губ, тонкая тёмная линия под скулой и аккуратно перетянутая рубаха в боку напоминали, что его не уложили спать, а закрыли навсегда.

Алексей смотрел долго.

Слишком долго для окружающих и слишком мало для самого себя.

Федот. Мужик с тяжёлыми руками, починявший ставни без слов. Несколько раз за эти дни мелькнувший на дворе с мешком муки, с поленницей, с неловким поклоном новому старому хозяину. Один из тех людей, которых дом обычно замечает по-настоящему только тогда, когда на них уже поздно опереться.

– Шёл с рынка? – спросил Алексей.

– Да, – ответила Марфа Егоровна. – Вёз соль, крупу, керосин, нитки. Всё при нём. Деньги тоже почти не тронули.

– Почти?

– Пару мелких монет утащили из кармана. Для вида. Чтобы дурак решил – ограбление.

– Не дурак, – сказал Клим.

– Нет.

Старик у стены наконец поднял голову.

– Он не лез никуда, – произнёс он хрипло. – Понимаете? Сын мой не лез. Дом таскал, да. Дрова. Муку. Ставни чинил. Но не лез.

Алексей повернулся к нему.

– Понимаю.

– Ничего вы не понимаете, барин, – ответил старик и не отвёл глаз. – Вам сейчас скажут – война. Сильные дома. Кровь за кровь. А мне что с того? У меня теперь один сын был – и нет. И если вы это приняли на себя, так не вздумайте потом говорить, что Федота «зацепило». Его не зацепило. Его убили.

Марфа Егоровна резко втянула воздух, будто хотела оборвать разговор, но Алексей поднял руку.

– Правильно говорите, – сказал он тихо.

Старик смотрел ещё несколько секунд. Потом кивнул – не в знак согласия, а в знак того, что слова услышаны и теперь уже поздно от них отступать.

Когда они вышли из амбарной, небо уже совсем потемнело. Во дворе ветер гнал мелкий снег вдоль забора. В дальнем окне главного корпуса горела лампа – тёплая, почти домашняя, и от этого особенно злая в такой вечер.

Клим пошёл рядом.

– След чистый, – сказал он. – Работал один. Или двое, если страховали. Взяли у служебной дороги за тополями. Один быстрый вход, тонкий клинок, вышли сразу. Без суеты. Не местные пьяницы.

– Понятно.

– Понятно ему, – буркнул Клим. – Ты лучше другое пойми: это уже не предупреждение в воздух. Это работа по дому.

– Я понял.

– Нет, Алексей. Ты пока головой понял. Мне надо, чтобы ты понял костью. Потому что если сейчас сорвёшься красиво, нас всех потом будут собирать по кускам, а не по именам.

Они остановились у лестницы.

Алексей повернулся к нему.

– А ты как предлагаешь?

Клим посмотрел так, будто вопрос ему не понравился не смыслом, а тем, что вообще прозвучал.

– Я предлагаю сперва не резать тех, кого ещё не знаешь точно, – сказал он. – И не выпускать наружу то, что у тебя под рёбрами уже неделю хочет кому-нибудь состарить к чертям сердце.

Алексей не ответил.

Потому что Клим попал слишком точно.

С самого выезда из расчётной палаты, с первой секунды, когда прозвучало имя Федота, внутри жило только одно: сухое, ясное, очень простое желание не выиграть, не доказать, не дожать – убить.

Не в бою. Не в красивом поединке. Не на глазах у свидетелей.

А так, чтобы тот, кто приказал, за одну короткую минуту прожил на собственной коже всю цену своей уверенности.

Пепельный дар это желание слышал.

И отвечал.

Не словами. Зудом под кожей. Горячим шорохом в груди. Тем самым почти сладким ощущением, которое приходит, когда страшная сила вдруг перестаёт казаться рискованной и начинает казаться справедливой.

Это и было хуже всего.

Марфа Егоровна ждала их в малой столовой. На столе уже стояла бутылка, три стакана, чайник, бумаги и холодное мясо, к которому никто не притронулся.

Вера сидела у окна, но встала, как только Алексей вошёл. Посмотрела ему в лицо и сразу поняла больше, чем он хотел.

– Вам нельзя сейчас ехать одному, – сказала она без вступления.

– Я никуда не еду.

– Пока.

Он подошёл к столу.

– Что у нас по Егору?

– Пусто, – ответил Клим. – Хвост потеряли чисто. Или мальчишку давно вели не хуже нас. Либо его забрали те, кому он служил, либо он сам сдался в правильную нору.

– В доме он что-то трогал?

Марфа Егоровна кивнула на дальний конец стола.

– Его тюфяк, мешок, куртка, грязные сапоги. Всё принесли. Ничего интересного на первый взгляд. На второй – тоже пока не радует.

Алексей сел. Не потому, что устал. Чтобы не начать ходить. Ходьба сейчас казалась слишком близкой к решению сорваться с места.

Вера подвинула к нему несколько листов.

– Пока вас не было, я сверила фамилии и хозяйственные каналы, – сказала она. – Егор не сам по себе. Через него могли таскать мелкие сведения, но не платить серьёзно. Значит, либо за ним стоял посредник из города, либо кто-то из людей дома держал его как переносчика. Я не нашла прямых записей, но у него были покупки, не соответствующие жалованью.

– Какие? – спросил Клим.

– Табак не по карману. Новый нож. Лекарство для сестры в деревне. И ещё один долг, закрытый чужими руками, – ответила Вера. – Это больше похоже на кормление, чем на крупную продажу.

– Мелкая крыса на прикорме, – буркнул Клим. – Терпеть не могу такую породу. Они никогда не думают, что продают дом. Думают, что просто выживают.

– А иногда это одно и то же, – спокойно сказала Вера.

Марфа Егоровна налила в стакан не чай, а крепкое, тяжёлое, пахнущее травами и спиртом.

– Пей, – сказала она Алексею.

– Мне сейчас не это нужно.

– Именно это. Чтобы ты хотя бы первую дурь из крови выгнал. Остальную сам потом носи.

Он выпил.

Жгучая жидкость прошла по горлу и осела в желудке неприятным, но полезным теплом.

Марфа Егоровна смотрела на него поверх стакана.

– Сейчас ты думаешь, кого бы быстро зарезать, – сказала она. – Не отрицай. У тебя лицо отцовское, когда он собирался делать страшную глупость и уже почти убедил себя, что это стратегия.

– Я не собираюсь делать глупость.

– Уже врёшь. Значит, дело плохое.

Клим коротко кивнул.

Вера не сводила с Алексея глаз.

И вот это было хуже всего.

Не их недоверие. Их страх.

Не перед врагами. Перед ним.

Он увидел это слишком ясно: Клим – старый боевой человек, привыкший к крови, – сейчас боится не смерти, а того, что Алексей выпустит дар в таком состоянии. Марфа Егоровна боится не удара извне, а того, что дом ответит на него чем-то таким, после чего обратной дороги уже не будет. Вера боится – и это новое – не за документы, не за линию, не за совет. За то, что в нём очень быстро приживается мысль, будто сила, способная состарить ткань, руку, узел, человека, – это просто удобный инструмент правоты.

Он поставил стакан на стол.

– Я не сорвусь, – сказал Алексей.

– Сегодня? – спросил Клим.

– Вообще.

Клим усмехнулся без радости.

– Красивое слово. Очень мужское. И почти всегда временное.

Тишина затянулась.

За стеной хлопнула дверь. Где-то дальше по дому Марфа, видимо, распоряжением велела греть воду и готовить чистую ткань для похорон. Усадьба жила своим тяжёлым внутренним ритмом, и в этом было что-то почти милосердное: даже когда тебе хочется убивать, дом всё равно требует керосина, полотна и порядка.

Вера первой разложила следующий лист.

– Есть ещё кое-что, – сказала она. – Пока вы срывали расчёт Ратским, Академия прислала пакет внутренних ограничений. Подпись полковника и правового отдела. Вы обязаны вернуться к ночи. Иначе условный допуск может быть пересмотрен в пользу надзора.

– Прекрасно.

– Нет, как раз очень плохо. Потому что если вы сейчас решите остаться здесь и действовать напрямую, вы выпадете из Академии в тот момент, когда она вам нужна.

– А если я вернусь, Ратские решат, что удар проглочен.

– Нет, – сказала Вера. – Если вы вернётесь и при этом ответите умно, они решат, что удар только начинается.

Марфа Егоровна посмотрела на неё с интересом.

– Продолжай.

Вера поправила очки.

– После расчётной палаты Ратские уже не могут считать Пепельных пустым именем. Но сейчас они уверены в одном: что вас можно дёрнуть за кровь и заставить ответить слишком быстро, слишком грубо и слишком лично. Убийство Федота – именно об этом. Не только боль. Приманка.

Алексей ничего не сказал.

Потому что снова – попала точно.

– Если мы ответим ножом или внезапным исчезновением кого-нибудь из их людей, – продолжила она, – мы подтвердим всё, что им нужно о вас рассказать. Нестабильная линия. Опасный наследник. Военный аспект в плохих руках. И Академия сама отдаст вас надзору.

– А если не ответим? – спросил Клим.

– Ответим, – сказал Алексей раньше неё. – Но не так, как они рассчитывают.

Он сам услышал, насколько чуждо спокойно звучит его голос. И понял: это не спокойствие. Это то состояние, когда ярость перестаёт рваться из груди и начинает работать как холодный мотор.

Марфа Егоровна сощурилась.

– Ну?

– Ратские ударили по дому через страх и кровь, – сказал он. – Значит, мы бьём по дому через деньги и репутацию ещё глубже. Не один сорванный подряд. Цепочку. Нужна сделка, где им больно не только сейчас, но и потом.

Гринёва уже увезли, но оставленные им копии всё ещё лежали на столе. Вера быстро перелистнула папку.

– Есть ещё один след, – сказала она. – Я смотрела его днём, но не успела обсудить. После послепожарного перераспределения часть ваших служебных аварийных модулей ушла не только в дочернюю мастерскую Ратских. Небольшой пакет через промежуточную контору перевели в совместный резервный фонд учебных поставок.

– Учебных? – переспросил Клим.

– Для Имперской академии, – сказала Вера. – Старые контурные кассеты, тренировочные стабилизаторы, блоки разметки. По документам – списанное имущество, перепроданное легально после выкупа. Но если копнуть, видно, что часть этого «списанного» шла из складов Пепельных без полной переоценки.

Алексей медленно поднял голову.

Академия.

Вот и ещё одна нить.

– Значит, Ратские сидят в академических поставках? – спросил он.

– Не напрямую, – ответила Вера. – Через подрядный дом «Сивер и Ланц», а тот уже работает на учебные блоки. Но если доказать, что исходный пакет был введён в цепь с нарушением или через украденный служебный остаток, можно устроить им не просто скандал. Можно сорвать доверие к их учебному фонду.

Клим хмыкнул.

– Вот это уже вкусно.

– Недостаточно, – сказал Алексей. – Мне нужен укус, после которого они поймут, что за Федота платят не один раз.

– Тогда надо не просто копать, – сказала Вера. – Надо выводить наружу того, кто это подпишет. Человека, которому выгодно не тонуть вместе с Ратскими.

Марфа Егоровна налила себе.

– У нас есть такой?

Алексей вспомнил светлые глаза, старый герб, вежливую жёсткость.

– Возможно.

– Оболенский? – сразу спросила Вера.

Он посмотрел на неё.

– Вы тоже об этом подумали.

– Потому что он слишком быстро предложил защиту. Такие люди не вкладываются без вторичного интереса. Если у Ратских в академических поставках грязный хвост, Оболенским это может быть выгодно.

Клим сплюнул в сторону окна.

– Терпеть не могу, когда хорошие мысли завязаны на князьях.

– У нас всё завязано на князьях, – сухо сказала Марфа Егоровна. – Даже дрова иногда.

Алексей встал.

– Я возвращаюсь в Академию.

Клим тоже поднялся.

– Я с тобой.

– Нет.

– Не начинай.

– Мне нужен ты здесь. С домом. С похоронами. С людьми. И с тем, чтобы найти, кто ещё кормился рядом с Егором. Если я заберу тебя в Академию, Ратские выиграют второй раз за вечер.

Клим смотрел тяжело.

– А если тебя там дожмут?

– Тогда мне всё равно нужно быть там, а не здесь.

– Ненавижу, когда ты прав, – буркнул старый вассал.

– Нет, – сказала Марфа Егоровна. – Ты ненавидишь, когда он похож на отца.

Это повисло между ними, как узкий нож.

Никто не ответил.

Похороны Федота назначили на следующее утро.

Ночью тело оставили в холодной комнате у восточного крыла, под лампой, с чистой простынёй и двумя свечами. Старик-отец ушёл не сразу. Перед уходом подошёл к Алексею и сказал:

– Не мсти за него красиво. Мсти так, чтоб было понятно, зачем человек умер.

И ушёл.

Эти слова остались с Алексеем, пока он поднимался на второй этаж за документами, пока спускался снова, пока натягивал перчатки, пока Вера собирала папки в портфель для возвращения в Академию. Они остались с ним даже тогда, когда Марфа Егоровна вдруг остановила его у самой двери.

– Подожди, – сказала она.

Он повернулся.

Она держала в руках не бумагу и не оружие.

Шарф. Тёмный, старый, мужской. Когда-то принадлежал отцу.

– Возьми, – сказала Марфа Егоровна.

– Зачем?

– Потому что на тебе опять то лицо, с которым мужчины уходят делать очень важные ошибки. А у этого шарфа дурная привычка напоминать, что шея у человека одна.

Он хотел отказаться.

Не из упрямства. Из той неловкости, которую иногда вызывают вещи сильнее оружия.

Но не отказался.

Взял.

Ткань пахла холодом шкафа и слабо – табаком, которого в доме давно не было.

Вера наблюдала молча.

И только когда они уже сидели в карете и усадьба осталась позади, сказала:

– Это было почти нежно.

– Не привыкайте. Она потом сама от этого страдает.

– Не она одна.

Он посмотрел на неё.

– Что?

Вера поправила очки и отвернулась к окну.

– Ничего.

Нет, не ничего.

Он услышал это по тону. По той самой осторожной мягкости, которую Вера обычно душила в себе ещё на вдохе. Она тянула его не к слабости – это было бы слишком просто и пошло, – а к человечности. К тем вещам, которые не позволяют силе быстро стать единственным языком.

И это раздражало.

И спасало.

А в памяти, против воли, уже жила другая – Елена Ратская, сидящая на краю стола в академической комнате, с этим её сухим интересом, с опасной честностью, с почти хищной готовностью смотреть не на то, кем он был, а на то, во что может превратиться.

Одна тянула назад, к человеку.

Другая – вперёд, к власти и цене.

Очень вовремя для мужчины, у которого под рёбрами вместо равновесия завёлся древний военный протокол.

В Академии их встретили без радости.

Дежурный у ворот увидел отметку времени, подпись возврата и сразу вызвал внутреннего куратора. Значит, за ними действительно следили. Алексей едва успел сдать пальто в секторе, когда в коридоре западного крыла его уже ждал Троицкий.

Тот стоял у окна, как будто прирос к камню ещё при постройке здания.

– Вы вернулись, – сказал он.

– Какой наблюдательный дар.

– Для вашего же блага.

– Это вы так называете слежку?

– Я называю это работой. Вы провели день вне контура в ситуации, где у вас были причины для эмоциональной дестабилизации. Учитывая утренний инцидент в палате и последующие события в вашем доме, я бы удивился, если бы вы не попробовали исчезнуть куда-нибудь глубже.

– Вас расстроит, если я скажу, что думал об этом?

– Нет. Меня бы расстроило, если бы вы сделали это достаточно умно.

Троицкий посмотрел на Веру.

– Архивный помощник может идти. С господином Пепельным я поговорю один.

– Нет, – сказал Алексей.

– Вы сегодня очень часто повторяете это слово.

– Потому что оно хорошо работает.

Троицкий помолчал.

– Ваш человек убит, – произнёс он так же ровно. – Мне уже доложили. И в таком состоянии вы интересуете меня куда больше, чем утром.

– Как трогательно.

– Я не трогателен. Я практичен. Люди с вашей линией, господин Пепельный, чаще всего ломаются не от боли. От справедливости. Им начинает казаться, что если их ярость оправдана, то и любой способ её приложения тоже почти оправдан. Это всегда очень скверный этап.

Сказано было слишком точно.

Алексей почувствовал, как под кожей медленно, неприятно идёт жара.

– Хотите меня запугать?

– Нет. Хочу, чтобы вы не соврали себе раньше времени.

Вера тихо сказала:

– И что вы предлагаете? Пристегнуть его к кровати?

Троицкий перевёл на неё взгляд.

– Нет. Более тонкие методы. Я лишь предупреждаю: если в ближайшие двое суток вы дадите резкий срыв дара, я получу право забрать вас из Академии. А там разговоры будут короче.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Вера смотрела ему вслед с такой ненавистью, что это почти грело.

– Я всё больше мечтаю, чтобы он однажды поскользнулся на собственном достоинстве, – сказала она.

– В очередь.

Но шутка не удержала тяжесть внутри.

В комнате Алексей не сел сразу. Прошёлся раз, второй. Остановился у окна. Вернулся к столу.

Вера разложила бумаги по академическим поставкам.

– Смотрите, – сказала она. – Вот узел. Через «Сивер и Ланц» в учебный фонд Академии вошёл пакет модулей и стабилизаторов, списанных после пожара как «частично выработанные». Но подписи на переоценке идут не от вашей служебной группы, а через временный попечительский круг Ратских. Это уже скользко. А вот здесь – лучше.

Она подвинула лист ближе.

– Что?

– Отметка о ремонтном пакете для тренировочного блока западного крыла. Именно туда, где вы сегодня вышли на площадку.

Алексей молча посмотрел на дату.

– Недавняя?

– Три недели назад.

– И?

– И если часть оборудования в вашем тренировочном блоке пришла через спорные остатки Пепельных, у нас появляется не только городской, но и академический хвост.

Он медленно выдохнул.

Вот оно.

Не просто деньги. Не просто месть.

Дом Ратских уже сидел внутри его новой клетки.

– Значит, их можно ударить здесь, – сказал он.

– Да. Но аккуратно. Очень.

– Через кого?

Вера подняла взгляд.

– Через Оболенского. Или через того, кто боится скандала в Академии больше, чем Ратских.

Стук в дверь прозвучал вовремя, как будто сама логика решила сегодня не тратить их времени на лишние догадки.

Три коротких удара. Без спешки. Без скромности.

Елена Ратская вошла, не дожидаясь приглашения.

Сегодня на ней был тёмный форменный жакет, волосы распущены не до конца – собраны лентой так, словно она не решила, собирается драться, спорить или просто портить людям вечер.

– Как удачно, – сказала она, увидев бумаги. – А я почти надеялась застать вас в красивом отчаянии.

– Разочарую. Сегодня мы заняты некрасивым.

Елена перевела взгляд на Веру, затем обратно на него.

– Я слышала о Федоте.

– И?

– И сочла, что вежливо будет прийти раньше, чем вы начнёте делать то, что от вас сейчас ожидают все умные люди.

– Это что именно?

– Кровавую глупость, – ответила она без тени улыбки. – Или её интеллектуальную версию.

Вера холодно сказала:

– Если вы пришли читать мораль, дверь там.

– Нет. Я пришла по делу, – ответила Елена. – Утром после вашего выступления в палате отец вызвал двоих людей из финансового круга и одного посредника по учебным контрактам. Один из посредников уже к вечеру пытался дозвониться до административного снабжения Академии. Значит, вы ударили куда надо.

Алексей почувствовал, как внутри всё становится очень тихим.

– Откуда у вас эта информация?

– Я Ратская, – ответила она. – Иногда это не только повод плохо относиться к окружающим, но и доступ к полезным коридорам.

– И зачем вы мне это говорите?

Елена подошла ближе.

– Потому что следующий удар они будут зашивать быстрее. Если хотите куснуть ещё раз, вам нужен не городской хвост. Вам нужен академический скандал. А здесь я знаю чуть больше, чем вы.

Вера выпрямилась.

– И какая цена?

Елена посмотрела на неё почти ласково. Почти.

– Умница. Цена всегда есть. Но пока маленькая. Я хочу видеть, как Алексей Пепельный учится бить по-настоящему. Не срываясь в зверя и не играя в благородного страдальца. Это редкое зрелище.

– Странная мотивация, – сказал Алексей.

– Я уже предупреждала. Я не из добрых.

Она опустила на стол узкий свернутый лист.

– Завтра поздно вечером в нижнем арсенальном круге пройдёт закрытая оценка избыточных артефакторных пакетов. Официально – списание. Неофициально – предварительный просмотр для тех, кто умеет покупать будущее раньше протокола. Туда подтянут и спорные учебные модули, и кое-что из старых домовых остатков. Ратские, вероятно, попытаются через доверенных лиц выкупить то, что им сейчас нужно быстрее всего, пока хвосты ещё не сошлись.

Вера схватила взглядом лист.

– Это не списание. Это закрытый рынок.

– Да, – сказала Елена. – И если у вас есть хоть капля мозгов, вы уже понимаете, что такие места редко называют настоящими именами.

Алексей смотрел на лист.

Внутри всплыло старое, неприятно знакомое чувство. Не страха. Предвкушения.

– Аукцион? – спросил он.

Елена улыбнулась.

– Наконец-то вы перестали быть медленным. Да. Тайный аукцион под видом внутренней артефакторной оценки. Там можно купить модуль, контракт, ключ к узлу, право на чужую ошибку – или продать что-нибудь гораздо дороже денег.

Вера медленно опустилась на стул.

– Это безумие.

– Нет, – сказала Елена. – Это Академия. Здесь всё интересное начинается именно там, где приличные слова уже кончились.

Алексей взял лист.

Короткие обозначения. Время. Сектор. Несколько шифров лотов. Один из них он узнал сразу – старый служебный индекс Пепельных.

В груди сухо, почти болезненно дрогнуло.

Будущее рода.

Не красивое и не чистое.

С запахом тайной сделки, подпольной власти и очень плохих решений.

Вера подняла на него взгляд.

– Нет, – сказала она сразу. – Даже не думайте.

– Уже думаю.

– Алексей.

– Там могут быть наши вещи.

– Там могут быть вещи, за которые потом платят не деньгами.

Елена облокотилась о край стола.

– Вот за это она мне и нравится. Говорит правильное «нет» ровно в тот момент, когда от него особенно хочется отказаться.

Алексей смотрел на шифр лота.

Дом Пепельных уже лежал на столах сильных людей как набор остатков, модулей, прав, сделок и удобных кусков.

Если в этом аукционе действительно появилось что-то, способное вернуть ему будущее, туда нужно идти.