Текст книги "Наследник пепельного клана (СИ)"

Автор книги: Андрей Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

– Не подлежит отдельному рассмотрению, – тихо, но отчётливо сказала Козлова. – Печать сопряжения уже признала линию. При наличии активного артефакта и отклика клятвенной формы заявитель считается достаточным носителем права до прямого опровержения. А опровержения нет.

Зал на миг замер.

Потому что это сказала не сторона Пепельных. И не сочувствующий зритель. Это сказал правовой магистр допусков.

Елисееву не понравилось. Это было видно. Но он не мог перечеркнуть её прямо сейчас, не выставив себя человеком, который боится собственной процедуры.

– В таком случае, – произнёс он, – предварительный допуск считается открытым. Основной разбор назначается…

– На ближайший полный состав, – перебил Алексей. – С уведомлением всех старших домов, имеющих отношение к сопряжённой инфраструктуре губернии.

Елисеев посмотрел на него долго.

– Вы слишком торопитесь.

– Нет. Это вы слишком долго делали вид, что у мёртвых нет голоса.

И снова – эта тишина. Уже другая. Не та, в которой ждут, когда мальчика унизят правильно. А та, в которой прикидывают, что с ним теперь делать, раз он не сломался по сценарию.

Наконец Елисеев произнёс:

– Основной разбор будет назначен после формального уведомления заинтересованных домов. До этого момента дом Вельских обязан воздержаться от любых односторонних действий, способных усугубить спор по южной дуге. Техническая комиссия совета получит право предварительной проверки. Дом Пепельных в лице Алексея Николаевича Пепельного признаётся допущенным заявителем по предмету спора.

Вот и всё.

Не победа.

Не ещё.

Но первый политический бой был взят.

Не силой.

Головой.

И, что было почти приятнее, – прямо у них на глазах.

Зал зашумел уже открыто. Кто-то встал. Кто-то быстро вышел передавать новости. Кто-то, напротив, задержался, желая рассмотреть Алексея получше: не как жертву, а как осложнение.

Борис Вельский не подходил. Он лишь коротко поклонился Елисееву и ушёл через боковой проход, оставив после себя плотное ощущение раздражённой тяжести.

Игорь Ратский спускаться больше не стал.

Он просто стоял у перил своей ложи и смотрел вниз.

Холодно. Без улыбки.

Уже не как на мальчишку.

Как на человека, которого придётся пересчитывать заново.

Вера подошла к Алексею почти сразу, как только формальная часть распалась на шёпот и движение.

– Вы вовремя ударили по Ратскому, – сказала она тихо. – Если бы позволили им вынести вперёд вопрос о нестабильности дара, нас бы загнали в экспертизы на недели.

– Я заметил.

– И ещё вы правильно не сказали прямо про Воронцовых.

– Я тоже заметил.

– Я просто хочу иногда слышать, что вы не делаете всё на одном упрямстве.

Он повернул к ней голову.

– Не на одном. Ещё на злости.

– Это уже почти система.

К ним приближался новый человек.

Не спеша. Не скрывая, что идёт именно к ним.

Князь Константин Оболенский.

Вблизи он выглядел суше и жёстче, чем из ложи. Узкое лицо, холодные светлые глаза, белые волосы, ровная спина. На лацкане – старый герб дома, не кричащий богатством, но слишком древний, чтобы его нужно было рекламировать.

Он остановился на достаточном расстоянии, чтобы не показаться навязчивым. Умно.

– Господин Пепельный, – сказал Оболенский. – Примите моё сдержанное удовольствие. Не каждый день в этом зале кто-то приходит как расходный материал, а уходит как неудобный вопрос.

– Благодарю, князь. Полагаю, в вашем кругу это почти комплимент.

– Один из лучших.

Вера молчала, но Алексей чувствовал, как она внутренне собралась.

Оболенский перевёл взгляд на неё, отметил портфель, бумаги, спокойную осанку, а затем снова посмотрел на Алексея.

– Вы сегодня выиграли первый раунд, – сказал он. – И именно поэтому мне кажется разумным предупредить вас: дальше будет хуже. Вас уже не будут недооценивать из вежливости. Вас начнут считать переменной, способной испортить чужие расчёты. А такие переменные либо покупают, либо изолируют, либо ломают.

– Очень бодрящий перечень.

– Я могу предложить четвёртый вариант.

Алексей ничего не сказал.

И это было правильнее любого вопроса.

Оболенский слегка наклонил голову.

– Защиту, – произнёс он. – Формальную. Политическую. Частично ресурсную. Дом Оболенских умеет ценить молодых людей, которые приходят в зал без свиты и всё же заставляют старшие дома менять интонацию.

Вера чуть повернула голову.

Алексей посмотрел на князя внимательно.

– Это звучит щедро.

– Я не щедр. Я расчётлив.

– Тем более.

– Я бы предложил простой формат, – продолжил Оболенский так, будто обсуждал аренду конюшни. – Публичное покровительство дома Оболенских на период основного разбора. Юридическая крыша. Доступ к двум старшим консультантам. Возможность безопасного размещения части документов вне вашей усадьбы. При необходимости – сопровождение на заседания. В обмен на право предварительного ознакомления с материалами по южной дуге и опцион на совместное участие в переговорах после признания спора.

Вера очень тихо сказала:

– Слишком быстро.

Оболенский услышал и улыбнулся почти незаметно.

– Именно. Потому что умные сделки заключают до того, как в дело входят ножи.

Алексей смотрел на него и уже знал главное.

Такие предложения не делают из благородства.

Дом Оболенских не вмешивался ради романтики павшего герба. Их заинтересовало не его имя и даже не его дерзость.

Их заинтересовал доступ.

К южной дуге.

К спорным узлам.

К инфраструктуре, за которую уже начали резать родами.

– Щедро, – повторил Алексей. – Даже подозрительно.

– Подозрение – основа всякого хорошего союза, – спокойно ответил Оболенский. – Подумайте до вечера. К ночи цена вырастет. Не моя. Ваша.

Он кивнул, развернулся и ушёл так же ровно, как пришёл.

Алексей проводил его взглядом.

Вера выдохнула первой.

– Если он предлагает это сейчас, значит, слух уже пошёл дальше, чем зал.

– Да.

– И значит, вас начнут не только бояться, но и делить.

– Да.

Она посмотрела на него поверх очков.

– Вы же не собираетесь соглашаться сразу?

Алексей перевёл взгляд на верхние ложи, где ещё минуту назад его должны были сломать на публике, а теперь уже начинали прикидывать, на каких условиях его лучше купить.

В этом и была главная перемена дня.

Он пришёл сюда как жертва.

А уходил как актив.

А актив, который вдруг становится живым, всегда начинает стоить слишком дорого, чтобы предложение защиты было честным.

– Нет, – сказал Алексей. – Сразу я соглашусь только на одно.

– На что?

Он посмотрел в сторону выхода, где сквозь высокий проём виднелся белёсый дневной свет и тёмные спины людей, уже спешивших разнести новость по всему городу.

– На то, что теперь нас попробуют спасти слишком выгодно, – ответил он. – А значит, пора ещё внимательнее считать, кто именно хочет, чтобы я остался жив.

Глава 5
Академия для тех, кого хотят добить

Оболенский не дал им дойти до выхода.

Не окликнул. Не ускорил шаг. Просто оказался рядом в том точном месте, где просторный коридор совета сужался перед лестницей на нижний вестибюль, и человеку, даже если он не любит чужих предложений, всё равно приходится замедлиться.

– Я не люблю повторяться, – сказал князь, не глядя на Алексея. – Но некоторые вещи лучше произносить не на публике.

Алексей остановился.

Вера чуть сместилась влево, как будто случайно, закрывая портфель корпусом от проходящих мимо людей. В её лице не было тревоги. Только повышенная собранность. Она уже научилась чувствовать, в какой момент вежливая беседа начинает напоминать вскрытие.

– Тогда говорите быстрее, – сказал Алексей. – Я ещё не решил, хочу ли слушать вас дольше необходимого.

Оболенский посмотрел на него тем своим светлым, слишком спокойным взглядом, от которого даже доброжелательность начинала казаться разновидностью инструмента.

– Ваше текущее право допущено, – произнёс он. – Но не легализовано в полном смысле. Вы заявитель. Вы не признанный держатель. Пока. А это значит, что основной разбор вам позволят пережить, но не позволят выиграть без дополнительной опоры.

– Вашей?

– Любой, которая не окажется удавкой. Я лишь предлагаю наиболее приличную.

– Очень утешает.

– Не должно, – спокойно ответил Оболенский. – Утешение – это для тех, у кого осталось время на самообман. У вас его нет.

Он сделал короткую паузу, пропуская мимо секретаря с папками, и только потом продолжил:

– В текущем раскладе вам не хватает трёх вещей: людей, признанной среды и доступа к ресурсам. Людей вы ещё можете собрать. Со средой хуже. А ресурсы вам просто не дадут в руки, пока вы не встроены в допустимую имперскую вертикаль. Поэтому вам нужен не только совет. Вам нужна Имперская академия.

Алексей посмотрел на него внимательнее.

Вот теперь пошло интересное.

– Академия? – переспросила Вера раньше него.

Оболенский чуть повернул голову к ней.

– Да, барышня Ланская. Не та часть мира, в которой чистят обувь и учат по утрам красиво говорить на французский манер. Академия как юридический и кадровый контур. Линия, допущенная к старшему имперскому обучению, получает временную дееспособность по ряду процедур. Доступ к внутренним архивам, кураторские гарантии, право на целевые запросы, ограниченную защиту от внешнего административного давления и, что особенно важно в случае господина Пепельного, формальный статус лица, готовящегося к принятию рода в управление.

Вера моргнула.

– Это… возможно? После такого перерыва линии?

– Возможно, если случай достаточно скандален, чтобы его проще было институционализировать, чем добивать на лестнице, – ответил Оболенский. – А ваш случай именно такой.

Алексей молчал. Не потому, что его удивило само предложение. Потому что оно мгновенно встало в цепочку.

Совет допустил его как заявителя. Этого хватало, чтобы начать спор.

Но не хватало, чтобы стабильно жить дальше в поле, где дома с деньгами и влиянием будут вынимать из него право по кускам – через экспертизы, через сомнения в управленческой пригодности, через медицинские комиссии, через вопросы к дару, через все те мягкие способы казни, которыми цивилизованные люди любят прикрывать старую добрую охоту.

Академия могла стать не роскошью.

Щитом.

И клеткой.

– Кто вас надоумил? – спросил он.

Оболенский едва заметно улыбнулся.

– Меня не надоумливают. Мне выгодно думать самому. Но формально подсказка пришла не от меня.

– От кого?

– От одного из тех людей, которые в совете умеют смотреть дальше собственного дома. Сегодня там тоже были зрители, Алексей Николаевич, не только участники.

Значит, кто-то наверху уже решил, что живой Пепельный безопаснее как контролируемый студент, чем как свободный носитель печати с тяжёлым долгом на руках.

Звучало правдоподобно.

И мерзко.

– Почему вы вообще это говорите? – спросила Вера.

– Потому что если господин Пепельный не попадёт в Академию сейчас, его попытаются запереть в другой структуре. Медицинской. Контрольной. Или клановой, – ответил Оболенский. – А там условия обычно грубее.

– И, разумеется, вы предлагаете всё это совершенно бескорыстно, – сказал Алексей.

– Я предлагаю это потому, что предпочитаю активного союзника мёртвому романтическому символу. Символы красивы в речах. С союзниками можно работать.

– Слишком честно.

– Я уже предупреждал: я не щедр.

Оболенский вынул из внутреннего кармана узкий плотный конверт.

На серой бумаге не было герба – только лаковая печать Академии, тёмно-синяя, с имперским орлом и кольцом из двенадцати звёзд-кондуитов.

– Вечерний допуск на первичную комиссию, – сказал он. – Не полноценное зачисление. Только окно. Если придёте сегодня, вас примут как экстренный случай высокой линии. Если не придёте – окно закроется. И следующий раз уже будут выбирать не вы, а за вас.

Алексей не спешил брать конверт.

– А цена?

– Та же, что и утром. Подумать о моём предложении серьёзнее, чем вам хочется. Пока – без обязательств. Но без детских жестов вроде «я никому ничего не должен». В вашем положении долженствуют все. Вопрос только кому и за что.

Он вложил конверт в ладонь Алексея сам.

Сделал это так, будто передавал не бумагу, а диагноз.

– И ещё одно, – сказал Оболенский. – В Академии вас будут не учить. Вас будут измерять. И те, кто улыбнётся вам первым, почти наверняка захотят использовать вас быстрее остальных.

С этим он ушёл окончательно.

На этот раз без красивой паузы.

Без предложения оглянуться вслед.

Просто исчез в потоке коридора, как человек, который привык бросать в воду крючки и не смотреть сразу, кто клюнет.

Они с Верой остались у лестницы вдвоём.

Снизу уже доносился шум вестибюля, голоса, скрип дверей и то особое движение большого здания, которое чувствуется, когда внутри только что родилась опасная новость.

Вера первой нарушила тишину:

– Он прав.

– Я заметил.

– Это было не восхищение. Это было раздражение.

– Я тоже заметил.

Она посмотрела на конверт в его руке.

– Вы пойдёте?

Алексей медленно сорвал печать.

Внутри лежал плотный пропуск с временной визой, имя, его имя, уже было вписано. Значит, Оболенский не импровизировал. Всё готовили заранее – или очень быстро. При обоих вариантах вывод был один: его путь уже начали перекраивать чужими руками.

На обороте значилось:

Имперская академия управления и магистральных искусств.

Экстренная допусковая комиссия.

Категория: наследственная линия особого статуса.

Время: сегодня, до девятого часа вечера.

Особого статуса.

Красивое выражение для тех, кого не знают, куда девать.

– Пойду, – сказал он.

Вера кивнула так, будто именно этого и ждала.

– Тогда нам нужно вернуться домой только за самым необходимым.

– Нет.

Она чуть нахмурилась.

– Нет?

– Домой мы вернёмся, но ненадолго. Мне нужен кодекс в урезанном виде, копии по южной дуге, подтверждение линии, печать и что-нибудь, во что Клим сможет завернуть меня так, чтобы я не выглядел человеком, которого полдня пытались добить сначала на совете, потом предложением помощи.

– Это называется плащ, – сухо сказала Вера.

– Хорошо, значит, ещё и плащ.

Она впервые за последние полчаса позволила себе короткую улыбку.

– Вы прекрасно понимаете, что Академия – это не только защита.

– Разумеется.

– Там сидят дети тех, кто сегодня смотрел на вас из лож.

– Значит, скучно не будет.

– Там фракции, дома, кланы, кураторы, дуэли под видом тренировки, дружба под видом охоты и охота под видом дружбы, – продолжила она. – Там вас будут провоцировать с первого часа.

– Хорошо. Значит, первый час проживём содержательно.

– И ещё, – сказала Вера, спускаясь рядом с ним по лестнице, – если у них уже есть слух о вашем даре, вас могут попытаться вывести на демонстрацию до официального допуска к серьёзным занятиям.

Алексей сжал конверт двумя пальцами.

– Значит, надо будет дать им что-нибудь ровно настолько, чтобы они почувствовали вкус, и ровно недостаточно, чтобы успокоились.

– Приятно слышать, что вы всё же умеете думать заранее.

– А вы всё же умеете делать вид, будто сомневаетесь в этом.

Они вышли в вестибюль.

И сразу поняли, что город уже начал работать быстрее них.

У дверей стояли двое молодых людей из какого-то среднего дома, обсуждавшие вслух «мертвого наследника, который разбудил старый долг». Чуть дальше секретарь шёпотом пересказывал даме в серой накидке, что «Пепельный принёс настоящую печать». У колонны кто-то уже спорил, вмешаются ли Воронцовы открыто, если дело дойдёт до комиссии по дуге.

Хорошо.

Шум – это не всегда плохо.

Пока шум идёт впереди тебя, он сбивает чужой прицел.

На улице стемнело окончательно. Фонари вдоль площади горели синим электрическим светом, а снег под ногами в этом свете казался не белым, а трупно-бледным.

Клим ждал у кареты с тем лицом, которое у него появлялось, когда он хотел сначала ругаться, а потом стрелять.

– Почему так долго? – спросил он, даже не пытаясь скрыть раздражение. – Я уже трижды решил, что вас вывели через другой ход и где-то режут без меня.

– Это было бы невежливо, – ответил Алексей.

Клим заметил конверт.

– А это что?

– Новый способ сделать мою жизнь хуже, но формально законно.

– А, – Клим кивнул. – Значит, всё идёт по плану.

В карете по дороге домой Вера быстро раскладывала по пунктам, что им понадобится. Она говорила спокойно, почти сухо, но Алексей слышал под этим темпом возбуждение человека, который внезапно оказался не на краю чужого крушения, а внутри механизма, который снова запускают.

– Нужны две копии подтверждения линии, – сказала она. – Оригинал нельзя таскать без крайней необходимости. Нужен допусковый пакет по особому статусу. Я видела упоминание о таких формах в архивных заметках. Нужна хоть какая-то нейтральная формулировка по вашему дару, иначе они навяжут свою. И ещё…

– И ещё? – спросил Алексей.

– Вам нужен человек, который не даст Климу подраться с кем-нибудь в приёмной Академии.

Клим хмыкнул снаружи, будто услышал даже сквозь стенку.

– Наивная девочка, – бросил он. – Если они полезут, я подерусь не «с кем-нибудь». Я подерусь правильно.

Дом встретил их тем же холодом, теми же пустыми окнами и тем же видом раненого зверя, который ещё стоит на ногах не из благородства, а из принципа.

Марфа Егоровна уже ждала в малой столовой.

Причём так, будто знала об Академии раньше них.

– Ну? – спросила она, даже не поднимаясь. – Куда теперь хотят вас засунуть, чтобы не пришлось убивать на людях?

– В Имперскую академию, – ответил Алексей.

Марфа Егоровна моргнула только один раз.

– М-м. Значит, ставки пошли вверх быстрее, чем я рассчитывала.

– Вы не удивлены?

– Удивлена я была бы, если бы тебя решили оставить просто так. А это хотя бы логично. Красивый способ надеть на человека ошейник и назвать это шансом.

– Почти дословно мысль из коридора совета, – сказала Вера.

– Потому что хорошие мысли не рождаются в одиночестве, – отрезала Марфа Егоровна. – Сколько у нас времени?

– До девятого часа.

Она встала.

– Тогда не стойте как вдовцы у печки. Вера, бумаги. Клим, не рычи. Алексей, ешь. Хоть что-нибудь. Ты в Академии никому не докажешь силу рода, если свалишься в коридоре от собственного героизма.

– У меня уже складывается впечатление, что все в этом доме считают мой обморок слишком дорогим удовольствием.

– Потому что так и есть.

За следующие сорок минут дом впервые за долгое время зажил не памятью, а задачей.

Вера вытаскивала из стопок нужные копии, отбирала только то, что должно было показывать право, но не раскрывать весь объём найденного. Марфа Егоровна нашла старый тёмный плащ покойного Николая Пепельного, после чего полторы минуты молча смотрела на Алексея, пока он его примерял, и сказала только:

– Плечи уже почти как у отца. Это меня не радует.

Клим съездил к боковой караулке и вернулся с одним молодым парнем из деревенских, Егором, которого Алексей смутно помнил ещё мальчишкой. Тот теперь вытянулся, обзавёлся широкими ладонями и таким выражением лица, какое бывает у тех, кто слишком рано понял: жизнь редко спрашивает, готов ли ты.

– Служить не умею, – честно сказал Егор, глядя Алексею в грудь, а не в глаза. – Но если нужно возить, носить или молчать – это могу.

– Уже больше, чем от многих, – ответил Алексей.

Марфа Егоровна, уходя на кухню за горячим отваром, буркнула:

– Вот и первый человек дома. Не распугай.

Когда они выехали снова, город уже был другим.

Новости бежали впереди фонарей.

На перекрёстках кучера оборачивались на их карету дольше положенного. У двух трактиров люди, обсуждавшие что-то горячо и беспокойно, смолкали, едва видели старый герб на дверце. Один раз Алексей заметил на противоположной стороне улицы знакомый тёмно-серый плащ с узкой серебряной тесьмой – один из младших людей Вельских. Тот сделал вид, что ждёт кого-то у фонаря, но слишком долго провожал карету взглядом.

Хорошо.

Пусть следят.

Иногда самый безопасный способ войти куда-то – сделать так, чтобы весь город знал, что ты вошёл.

Имперская академия стояла на северной возвышенности, отдельно от административного центра. Не крепость, но и не школа. Высокий ограждённый периметр, кованые ворота с токопроводящими вставками, четыре башни контура, длинный главный корпус светлого камня и два боковых крыла, соединённые стеклянными переходами. Вечером здание выглядело почти призрачно: холодные линии света под карнизами, узкие окна, отражающие снег, и тонкая голубая рябь по верхнему контуру – живая защита.

У ворот их остановили не привратные в ливреях, а двое дежурных в тёмно-зелёной форме Академии. На воротниках – серебряные знаки внутренней службы, на руках – браслеты допуска. Люди, которые умеют сначала запирать, потом спрашивать.

– Допуск, – сказал старший.

Алексей протянул конверт.

Тот прочёл, не меняясь в лице, затем поднял взгляд на него, на Веру, на Клима, который сидел рядом с кучером и с самого подъезда уже начал выглядеть как человек, чьё терпение считается по выдохам.

– Проход только для допущенного и одного сопровождающего, – сказал дежурный. – Остальные ждут снаружи.

Клим мгновенно усмехнулся без тени веселья.

– Это вы зря, – сказал он.

– Это внутренний порядок.

– Я понял. Я говорю – зря.

Алексей поднял руку раньше, чем старый вассал успел вложить в голос больше необходимого.

– Со мной идёт Вера Ланская, – сказал он. – Остальные ждут.

Клим повернул голову так резко, что в полумраке под козлами блеснул шрам на щеке.

– Без меня?

– Без тебя.

– Это плохая мысль.

– Возможно. Но если ты войдёшь туда сейчас, плохой мыслью станем уже мы оба.

Клим смотрел на него несколько секунд.

Потом хмыкнул.

– Если через час ты не выйдешь, я начну считать внутренний порядок поводом для личной неприязни.

– Принято.

Вера уже спускалась с кареты. С портфелем, в сером пальто, в очках, которые она поправила одним привычным движением, прежде чем повернуться к воротам.

Дежурный открыл внутреннюю створку.

Когда они вошли на территорию Академии, Алексей почти сразу почувствовал разницу.

Здесь воздух был чище, суше и плотнее. Не по погоде. По контурам. Старые имперские комплексы всегда так пахнут – озоном, камнем, чернилами и системой, которая работает слишком давно, чтобы замечать отдельные судьбы.

Главный вестибюль оказался полон молодых людей.

Не толпой. Академия не допускала толпы. Но группами, мелкими скоплениями, устойчивыми, как химические соединения. Несколько студентов в тёмной форме спорили у доски объявлений. Двое старших курсантов шли через холл с тем непринуждённым презрением к окружающим, которое вырабатывается только у людей, привыкших быть частью сильного круга. У колонны смеялись две девушки в светлых плащах с эмблемами факультетских линий на манжетах. С лестницы спускалась пара юношей в тренировочной форме.

И как только Алексей вошёл, эта живая система мгновенно перестроилась.

Не вся.

Достаточная часть.

Разговоры не оборвались целиком. Это было бы слишком театрально. Они просто чуть стихли, чуть развернулись, чуть изменили направление взглядов. Слишком многие уже знали, кто он.

Пепельный.

Тот самый.

Мёртвый род.

Совет.

Печать.

Дар.

Красивый набор для чужого вечера.

Вера шла рядом ровно, не ускоряя и не замедляя шаг.

– Не смотрите по сторонам слишком заметно, – сказала она тихо.

– Я и не собирался.

– Хорошо. Тогда постарайтесь не ударить никого раньше, чем это станет по-настоящему необходимо.

– У вас всё больше требований к вечеру.

– У вечера всё больше поводов для них.

У внутренней стойки их встретил регистратор – молодой мужчина в форме младшего администратора Академии. Он проверил допуск, назвал фамилии, сверился со списком и сделал жест следовать за ним.

– Экстренная комиссия ждёт в западном допусковом крыле, – сказал он. – До решения о вашем статусе вам запрещено самостоятельное перемещение по жилым секторам, библиотечному фонду, арсенальному блоку и тренировочным площадкам.

– Утешили, – сказал Алексей.

Регистратор не уловил, шутка это или нет.

Они прошли через длинный коридор со стеклянной галереей. За стеклом виднелся внутренний двор Академии – прямоугольный, с низкими зимними кустами, скульптурной чашей фонтана и дорожками, расчерченными в свете фонарей. На дальней стороне двигались фигуры в тренировочной форме. Слишком быстро. Слишком собранно. Даже издалека было понятно: здесь учат не только писать отчёты и улыбаться старшим.

У дверей западного крыла регистратор их оставил.

– Ждите вызова, – сказал он.

Внутри приёмной было тепло и тихо. Деревянные панели, стол секретаря, несколько кресел у стены, высокий шкаф с гербовыми папками, старые часы под потолком. В одном из кресел уже сидел парень лет двадцати в форме старшего курса. Тёмные волосы, острый подбородок, знак какого-то сильного, но не высшего дома на воротнике. Увидев Алексея, он медленно отложил журнал.

– Наконец-то, – сказал он. – А я уже спорил с приятелем, что вы всё-таки не придёте.

Алексей остановился напротив.

– И кто выигрывает?

– Пока я.

– Не торопитесь радоваться. В вашем возрасте люди часто путают присутствие с победой.

Парень усмехнулся.

– А вы быстро учитесь местной вежливости.

– Нет. Я просто давно не люблю посторонних.

Тот поднялся. Был выше Алексея на полголовы, крепче в плечах и двигался с расслабленной уверенностью человека, который здесь дома.

– Артур Крестов, – представился он. – Третий курс. Блок внешних контуров. Мне сказали, что сегодня приедет редкий экспонат. Не хотел пропустить.

– И как? – спросил Алексей. – Оправдываю витрину?

– Пока неясно. Говорят, на совете у вас вышло лучше, чем ожидали. Но совет и Академия – разные цирки.

– Надеюсь. Я устал от плохих декораций.

Артур коротко рассмеялся.

– Нет, вы мне всё-таки нравитесь. Жаль, скорее всего, ненадолго.

Вера холодно сказала:

– Если вы закончили знакомство, можете попробовать оставить воздух в комнате пригодным для дыхания.

Артур повернул к ней голову.

– А это кто?

– Человек, которому не скучно даже рядом с вами, – ответил Алексей.

– Редкое качество, – сказал Артур и снова уселся в кресло. – Ладно. Ждите комиссию. И приготовьтесь: тут любят задавать вопросы таким тоном, будто уже знают ответы.

– А у вас здесь что любят делать студенты? – спросил Алексей.

– Проверять, насколько новенький полезен, опасен или смешон, – ответил Артур. – Иногда всё сразу.

– Содержательное место.

– Да. Поэтому многие и рвутся сюда.

Дверь внутреннего кабинета открылась почти сразу. Секретарь пригласил Алексея войти. Вера двинулась следом, но её остановили.

– Только допущенный.

Алексей обернулся.

– Она идёт как архивный помощник линии.

Секретарь заколебался. Потом, сверившись с листом, кивнул.

– Только без реплик вне запроса комиссии.

– Это решать не вам, – спокойно сказала Вера и вошла.

Комиссия состояла из троих.

Полковник-куратор Академии, тяжёлый седой мужчина с лицом, будто вырубленным из сухого дерева. Женщина в форме имперского правового отдела, слишком молодая для своего поста и оттого ещё опаснее: такая будет держаться правил не из скуки, а из веры. И третий – магистр контурных дисциплин, худой, с длинными пальцами и тем усталым выражением, какое бывает у людей, которые всю жизнь имеют дело с чужой силой и потому давно перестали восхищаться.

Им не предложили сесть сразу.

Хорошо.

Мелкая дрянь всегда начинается с правильной мебели.

– Алексей Николаевич Пепельный, – сказал полковник. – Линия особого статуса. Внеочередной допуск. Вы понимаете, что Академия не обязана принимать вас, даже при наличии рекомендации совета?

– Понимаю.

– Тогда объясните, почему мы должны это сделать.

Алексей не моргнул.

– Потому что в противном случае вы получите не проблему меньше, а проблему вне своего контура, – сказал он. – А люди, которые рекомендовали мне прийти сегодня, явно решили, что внутри вам со мной будет удобнее, чем снаружи.

Полковник посмотрел на него с ленивым интересом.

– Самоуверенно.

– Экономно. Я не люблю тратить силы на фальшивую скромность.

Женщина из правового отдела перелистнула бумаги.

– Вы запрашиваете не стандартное поступление, а особый допуск по линии наследственного управления и магистрального права, – сказала она. – При этом у вас нет завершённого академического цикла, нет полной рекомендации дома и есть инцидент с нестабильным родовым даром, повлёкший гибель людей.

– Покушение, – поправил Алексей.

– Формулировки мы ещё уточним.

– Уточняйте честно.

В её глазах мелькнуло раздражение.

– Вы пришли просить или спорить?

– В моём положении это почти одно и то же.

Магистр контуров, до этого молчавший, наконец заговорил:

– Печать при вас?

– Да.

– Кодекс?

– Копия разделов. Оригинал не таскаю по вечерам без нужды.

Магистр кивнул. Видимо, ответ ему понравился.

– Дар?

Вот это был уже другой вопрос. Не формальный. Личный.

Алексей чувствовал это по тому, как женщина справа перестала листать бумаги.

– Пробудился недавно, – сказал он. – До полной стабилизации далеко.

– Тип?

– Пепельная линия.

Полковник впервые чуть изменился в лице.

– Подтверждено?

– Достаточно, чтобы об этом уже шептались в совете.

– Это не подтверждение.

– Это практика.

Магистр контуров сложил пальцы домиком.

– Что именно вы умеете?

Алексей выдержал короткую паузу.

– Чувствовать остаточные следы горения. Взаимодействовать с пеплом и следовой памятью материи, прошедшей через разрушение.

Женщина из правового отдела подняла взгляд слишком резко.

– Следовая память?

– Частично.

– Это запрещённая категория.

– Нет, – спокойно ответил Алексей. – Запрещены некоторые способы применения. Не сам факт существования линии.

Полковник медленно повернул голову к магистру.

– Он прав?

Тот помолчал.

– К сожалению, да. Формально прав. Но линия редкая. И крайне неудобная.

– Для кого? – спросил Алексей.

Магистр посмотрел на него без симпатии.

– Для всех, кто любит скрывать следы.

Вот и первый человек за вечер, который сказал правду не из вежливости.

Полковник встал.

– Хорошо. Бумаги, печать, временная рекомендация совета, особый статус, спор по сопряжённой инфраструктуре. Этого достаточно для условного допуска на испытательный период.

Женщина тут же вмешалась:

– Без проверки базовой пригодности?

– С проверкой. Но сейчас. На месте.

Алексей почувствовал, как Вера чуть напряглась рядом.

– Какого рода проверка? – спросила она.

Полковник посмотрел на неё так, что обычный человек уже извинился бы за сам факт голоса.

Вера не извинилась.

– Базовая дуэльная и контурная, – ответил магистр вместо него. – Не ради зрелища. Ради понимания, не придётся ли нам потом собирать по коридорам то, что от господина Пепельного останется после первой же студенческой любознательности.

– Очень заботливо, – сказал Алексей.

– Не льстите себе. Мы заботимся в основном о коридорах.

Его повели через внутреннюю галерею в тренировочный блок.

И вот там Академия впервые показала настоящий характер.

Никакой пыли старых залов, никакой торжественности. Светлый камень, полированные деревянные дорожки, металлические направляющие контуров в полу, прозрачные защитные щиты у стен, высокий потолок с сеткой стабилизации. Несколько площадок были уже заняты – где-то шли парные упражнения, где-то тренер вёл группу, где-то двое студентов отрабатывали силовой захват.