Текст книги "Наследник пепельного клана (СИ)"

Автор книги: Андрей Любимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Когда Алексей вошёл, половина движений в зале всё равно замедлилась.

Он уже начинал к этому привыкать.

Не к вниманию.

К тому, что почти всегда за вниманием следует попытка укуса.

Полковник приказал освободить одну из центральных площадок.

Из ближайшей группы отделился молодой мужчина в форме инструктора – сухой, поджарый, с коротко стриженными волосами и лицом человека, который всегда рассчитывает на три шага вперёд, включая чужие ошибки.

– Для базовой оценки нужен партнёр, – сказал он.

– Назначайте, – ответил полковник.

– Позвольте мне, – произнёс знакомый женский голос.

Алексей повернул голову.

С верхней галереи спускалась девушка в тёмной тренировочной форме Академии с тонкой серебряной полосой по воротнику. Высокая, светлокожая, с густыми тёмно-русыми волосами, собранными в низкий узел, и лицом, в котором резкость прекрасно уживалась с почти опасной красотой. Она двигалась без суеты, легко и точно, как человек, чьё тело давно стало для него не одеждой, а аргументом.

На рукаве блеснул знак дома.

Не Вельских.

Хуже.

Ратские.

Дочь вражеского дома.

Сестра Дмитрия – если память Алексея не врала и если это действительно была Елена Ратская, о которой он когда-то слышал вскользь: лучшая на младшем магистральном курсе, умнее половины преподавателей и злее тех, кто это замечал.

Её глаза остановились на нём сразу. Не с женским интересом. С человеческим, куда более неприятным: так смотрят на задачу, решение которой может оказаться красивым.

– Елена Игоревна, – сухо сказал полковник. – Это не ваш блок.

– Зато это мой вечер, кажется, – ответила она. – Или вы позволите кому-то другому первым проверить громкую новость?

Полковник собирался отказать, но магистр контуров уже изучающе смотрел на неё.

– В теории полезно, – сказал он. – Она достаточно быстра. И знает, как не убить новенького от скуки.

Елена чуть улыбнулась.

– Слышали? Меня рекомендуют почти с теплотой.

Алексей спустил плащ, передал его Вере и вышел на площадку.

Плечо тянуло, перевязанная рука ещё не до конца слушалась, под рёбрами жил тупой жар. Не лучший вечер для красивых проверок. Но в его жизни давно не было лучших вечеров, только более или менее дорогие.

Елена остановилась напротив, сняла перчатки и бросила их на край скамьи.

Вблизи она оказалась даже опаснее, чем издали. Не потому, что была красивой. Потому что понимала это и не тратила ни капли силы на то, чтобы выглядеть менее вооружённой, чем есть.

– Алексей Пепельный, – сказала она. – Наконец познакомились без траура и лож.

– Елена Ратская.

– Приятно, что вы отличаете нас в семье. Обычно после первого конфликта у людей всё сливается в одну большую проблему.

– У вас сильный дом. Проблемы в нём часто именные.

Её взгляд чуть дрогнул – то ли от удовольствия, то ли от интереса.

– Хорошо, – сказала она. – Значит, не совсем безнадёжный.

Инструктор вышел между ними.

– Оценочный поединок. Первый уровень. Без тяжёлых контуров, без летального воздействия, без выхода силы за пределы тренировочной сетки. Проверка на скорость, контроль, базовую реакцию и дисциплину. Нарушите – снимаю обоих.

– Очень обидно, – сказала Елена.

– Особенно мне, – ответил инструктор. – Начали.

Она двинулась первой.

Не броском. Не красивым стартом. Она будто просто сменила положение в пространстве – и уже оказалась слева, проверяя дистанцию коротким входом в корпус. Алексей успел сместиться, но только потому, что Клим когда-то годами вбивал ему простое правило: быстрые люди редко бьют первым ударом всерьёз. Они проверяют, как ты врёшь телом.

Он не соврал.

Елена сделала второй заход – ниже, быстрее, с резким поворотом бедра, чтобы загнать его в неудобный угол площадки. Алексей ушёл в сторону, перехватил её предплечье правой рукой, почувствовал под пальцами сухую горячую точность мышц и едва успел отдёрнуться от ответного удара коленом.

Галерея над ними ожила.

Студенты притихли уже не из вежливого любопытства.

Им стало интересно по-настоящему.

Елена улыбнулась краем рта.

– Вы ранены, – сказала она, двигаясь вокруг него почти лениво. – Вам бы сейчас лежать с героическим видом, а не поступать в Академию.

– А вам бы сейчас не разговаривать, если хотите выиграть быстро.

– Я никогда не хочу быстро. Быстро – это для нервных.

Она вошла снова – на этот раз жёстче. Два удара руками, ложный захват, короткий выброс силовой нити по запястью. Алексей сбил траекторию, пропустил боковой толчок плечом и почувствовал, как тренировочная сетка у края площадки чуть дрогнула от близкого касания.

Хороша.

Очень.

И главное – спокойна.

Такие противники опаснее тех, кто любит ярость. Ярость хотя бы шумит заранее. Спокойствие просто приходит и забирает у тебя пространство.

Он отступил на полшага, собирая дыхание.

Пепельный дар шевельнулся под рёбрами сам.

Не как приказ. Как инстинкт.

Елена это заметила мгновенно.

– Вот это уже интереснее, – сказала она тише. – Значит, слухи не врали.

– У вас в доме любят слухи?

– У нас любят полезную информацию.

Она ударила резко, почти без замаха, одновременно в тело и по верхнему контуру. Алексей закрылся слишком жёстко, плечо прострелило болью. Мир на секунду качнулся. Елена увидела это и пошла дожимать.

Вот теперь она хотела быстро.

Он успел уйти только на половину движения.

Её ладонь почти коснулась груди – и пепельный дар рванулся наружу не по воле, а по боли.

Не вихрем.

Не ударом.

Тонкой серой плёнкой, проступившей вдоль его руки и по самому воздуху между ними.

Елена отшатнулась мгновенно, но не успела полностью.

Кончик её рукава потемнел.

Не сгорел. Не вспыхнул.

Просто ткань на миг стала старой, серой и рассыпчатой, будто её прожили годы за долю секунды.

По залу прошёл шум.

Алексей тоже отшатнулся.

Не от неё. От самого себя.

Он не хотел выпускать это здесь.

Тем более так.

Елена посмотрела на повреждённый рукав, затем на него – и в её глазах впервые за весь поединок появилось не просто любопытство.

Настоящий интерес.

Опасный.

Личный.

Инструктор уже шагнул вперёд, но было поздно.

Пепельный след остался в воздухе на краткий миг дольше положенного – и магистр контуров на галерее резко выпрямился.

– Стоп! – рявкнул он.

Тренировочная сетка вокруг площадки вспыхнула защитным светом.

Слишком поздно для того, чтобы никто не увидел.

Потому что увидели все.

Не просто пепел.

Не просто силу.

Запрещённый аспект.

Время, высушенное в прикосновении.

Глава 6
Цена силы

– Всем отойти от сетки, – сказал магистр контуров.

Он не повысил голос. И именно поэтому зал послушался быстрее, чем после любого крика.

Студенты на галереях отхлынули от перил. Инструктор шагнул вперёд, закрывая Елену корпусом скорее по привычке, чем по необходимости. Полковник-куратор уже шёл к площадке, тяжело и быстро, а женщина из правового отдела не спешила вообще – только смотрела на серый след в воздухе так, будто тот был не остатком силы, а готовым протоколом ареста.

Алексей стоял на краю круга, чувствуя, как под рёбрами медленно и болезненно оседает только что вырвавшийся наружу дар.

Плохо.

Не потому, что сила показалась. Потому, что показалась именно так.

Не пепел. Не след. Не удар через уже умершее.

Старение в прикосновении.

Нехорошая вещь даже для чужих глаз. Совсем нехорошая – для имперских.

Елена осторожно опустила взгляд на свой рукав.

Край ткани так и остался тронутым серостью, хотя защитная сетка уже поднялась, и контуры тренировочного блока выровняли воздух. Она провела пальцами по испорченному месту, растёрла сухую крошку между большим и указательным и только потом снова посмотрела на Алексея.

Без улыбки.

Без игры.

С тем вниманием, которое хуже любопытства.

– Как мило, – произнесла она тихо. – Вы умеете оставлять впечатление.

– Это было не нарочно.

– Обычно самые дорогие вещи и выходят не нарочно.

Инструктор развернулся к нему резко.

– Оружие на пол.

– У меня его нет.

– Силу тоже.

Алексей чуть приподнял бровь, но спорить не стал. Поднял обе руки, показывая пустые ладони. Правая ещё слушалась хорошо. Левая, перевязанная, жила отдельно – тупой болью, жаром и тем странным онемением, которое иногда приходит не после яда, а после слишком дорогого усилия.

Полковник остановился у края площадки.

– Господин Пепельный, – сказал он. – Вы сейчас очень внимательно и очень быстро объясните, что именно сделали.

– Плохо контролируемый выброс линии.

– Не годится.

– Для меня тоже.

– Я не спрашивал, нравится ли вам. Я спросил – что это было.

Алексей чувствовал на себе десятки взглядов. С галерей, из дверей, от соседних площадок. Новости в Академии, как и в любом улье, бегают по воздуху быстрее шагов. Через полчаса здесь уже будут знать не только то, что Пепельный явился с советского скандала, но и то, что он оставляет на ткани чужое старение.

Подарок судьбы, от которого хочется сломать кому-нибудь стол.

– Аспект следового истончения, – произнёс магистр контуров раньше него.

Все повернулись к нему.

Магистр спускался с галереи медленно, но лицо у него стало совсем другим. Ни усталости, ни иронии. Только старая профессиональная тревога.

– В крайней форме, – добавил он. – Или зародыш её.

Женщина из правового отдела уже достала тонкую чёрную книжку с имперским гербом.

– Это классифицируется как ограниченный военный аспект, – сказала она.

– Это классифицируется как повод сначала думать, потом записывать, – резко ответил магистр.

– Не вам решать нормы допуска.

– А вам не хватит ума увидеть разницу между разовым сорвавшимся касанием и боевым протоколом, если вы сейчас торопитесь оформить дело.

Полковник поднял ладонь, обрубая их обоих.

– Все разговоры – после изоляции площадки. Елена Игоревна, вы целы?

– Более или менее, – ответила она спокойно. – Моё самолюбие не в счёт.

– Рукав оставьте. Никому не трогать.

Елена чуть наклонила голову.

– Какая забота.

– Не играйте сейчас.

– Я и не играю, полковник.

Но Алексей видел: врёт. Не словами. Глазами. Её зацепило. Не только опасностью. Сама природа удара, видимо, была для неё слишком редкой, чтобы просто испугаться и отойти.

Это плохо.

И очень вовремя.

Потому что опасные люди чаще всего начинают интересоваться тобой именно в тот день, когда ты меньше всего можешь себе это позволить.

– Веру Ланскую вывести из тренировочного блока, – сказал полковник, не оборачиваясь.

– Нет, – ответил Алексей сразу.

Несколько голов развернулись к нему.

Полковник даже не моргнул.

– Повторите.

– Она мой допущенный архивный помощник линии. До конца комиссии она остаётся при мне.

– До конца комиссии вы, возможно, уже не допущенный, а временно изолированный объект.

– Тогда оформляйте это письменно, – сказал Алексей. – С основаниями, статьёй и подписью лица, которое берёт на себя ответственность за разрыв линии с её допущенным представителем в момент рассмотрения особого статуса.

Женщина из правового отдела резко подняла глаза от книжки.

Полковник посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом.

– Вы продолжаете спорить даже сейчас?

– Особенно сейчас. В хорошие вечера это можно отложить.

На секунду показалось, что его всё-таки заткнут силой – в прямом и переносном смысле. Но магистр контуров вдруг сказал:

– Оставьте девушку. Если аспект сорвался от боли и перегрузки, ему сейчас может понадобиться человек, к которому линия уже привыкла в наблюдении. Иногда это снижает повторный выброс.

Женщина из правового отдела повернулась к нему резко.

– Вы хотите сказать, мы будем строить допуск на бытовой психологии?

– Я хочу сказать, что предпочитаю не собирать с пола второй рукав.

Полковник коротко, очень зло выдохнул через нос.

– Хорошо. Девушка остаётся. Остальные – все прочь. Инструктор, площадку закрыть. Крестова с галереи убрать.

– А я-то чем провинился? – донёсся сверху весёлый голос Артура.

– Тем, что у вас глаза уже как у человека, который к полуночи перепродаст пол-Академии эту сцену в трёх версиях.

– Клевета, – сказал Артур. – В двух. Третья – бесплатно.

Но всё-таки отошёл.

Сетку вокруг площадки усилили вторым контуром. Воздух стал плотнее, суше, чуть звенящим, как бывает внутри лабораторий и запертых артефакторных шкафов. Алексей почувствовал это кожей сразу. Пепельный дар под рёбрами дёрнулся недовольно. Видимо, клетку чувствовал не только он.

– Снимите браслет допуска, – сказала женщина из правового отдела Елене.

– А если не сниму?

– Тогда я попрошу полковника.

– И он расстроится, – спокойно заметила Елена и всё же отстегнула тонкий контурный обруч с запястья. – Ради общего настроения не будем доводить до печали.

Она протянула браслет инструктору и вдруг посмотрела прямо на Алексея.

– Я бы на вашем месте сейчас не теряла сознание, – сказала она. – Это испортит рассказ.

– На вашем месте я бы сейчас меньше думал о рассказах.

– А я думаю не о них. Я думаю о том, что вы не врёте телом даже тогда, когда сила выходит из-под контроля. Это редкое качество.

И только после этого вышла из круга.

Неправильная девушка.

Слишком спокойно принимает опасность. Слишком быстро меняет интерес на расчёт. И слишком хорошо скрывает, зачем вообще вышла на площадку сама.

Сестра Дмитрия. Дочь Игоря Ратского. Отличный набор для бессонницы.

Вера подошла ближе, пока остальные перестраивали контуры.

– Выдержите? – спросила она негромко.

– Уже начал, значит, придётся.

– Это не ответ.

– Это мой лучший на сегодня.

Она не отвела глаз.

– У вас дрожит правая кисть.

– Заметно?

– Мне – да.

– Не всем?

– Остальные заняты тем, чтобы решить, вы оружие или проблема. Такие люди редко видят простые вещи.

– А вы?

– А я пока не определилась, – сказала Вера и тут же, не дав ему ответить, добавила: – Но если вас попытаются увести в изоляционный блок как опасный аспект, я начну спорить раньше, чем вы успеете.

– Очень обнадёживает.

– Это не обнадёживание. Это предупреждение.

Полковник вернулся к ним уже с новым человеком.

Высокий, худой, в чёрном мундире без академических знаков. Только имперская петлица и узкая серебряная полоса на манжете. Лицо такое, будто оно всю жизнь прожило между лампами допросных и серыми бумагами. Волосы светлые, почти выцветшие. Глаза бесцветные до раздражения.

Не преподаватель.

Не куратор.

Спецслужба.

Империя, как обычно, нюхала быстрее всех.

– Советник внутреннего надзора Троицкий, – представил его полковник. – С этого момента всё, что будет сказано о вашем аспекте, считается официально зафиксированным.

– Как приятно, – сказал Алексей. – Я не успел соскучиться по государству.

Троицкий посмотрел на него без всякой реакции.

– А государство по вам и не скучало, господин Пепельный. Оно просто не любит, когда в его контурах появляются редкие формы разрушения без сопровождения.

– Звучит почти поэтично.

– Я не пишу стихов.

– Это заметно.

Женщина из правового отдела быстро записала что-то в книжку.

Троицкий перевёл взгляд на изуродованный край рукава Елены, который уже лежал на отдельном подносе под защитным куполом.

– Подтверждён мгновенный следовой износ органического носителя с переходом на материальную оболочку, – произнёс он. – Контактная форма. Неполная. Без глубокой фиксации. Хорошо.

– Что именно «хорошо»? – спросил Алексей.

Троицкий посмотрел на него.

– То, что вы пока ещё сами не понимаете, чем именно владеете. Иначе всё было бы хуже.

Это уже было неприятнее.

Потому что сказано без угрозы. С холодной профессиональной оценкой. А люди, которые умеют так говорить, редко ошибаются в цене опасных вещей.

– Объясните, – сказал Алексей.

– Не здесь, – резко вмешался полковник.

– Именно здесь, – тихо возразил магистр контуров. – Пока у него в голове ещё не успели родиться глупости вроде романтики редкого дара.

Троицкий чуть склонил голову, признавая право на реплику, и всё же заговорил:

– Пепельные линии в позднем виде всегда считались сложными, но терпимыми. Следы горения. Скрытая память материи. Работа с остатками. Это неприятно, но управляемо. Однако существует и старый аспект, который долгое время даже не называли вслух в открытых записях. Аспект сухого убывания.

Воздух внутри сетки словно похолодел.

Магистр контуров закрыл глаза на секунду, будто услышал не термин, а старую рану.

– Военный протокол, – сказал он.

– Предвоенный, – уточнил Троицкий. – И именно потому особенно дурной. Он возник ещё до унификации имперских ограничений, во времена, когда аристократические линии пытались придумать, как ломать не крепости, а людей, сидящих в контурах. Не убить сразу. Не взорвать. Не сжечь. А ускорить распад связей – ткани, артефакта, памяти, магистрального узла, самого времени удержания формы. Позже эту категорию запретили почти целиком.

– Почти? – спросил Алексей.

– Потому что полностью запрещать наследственную линию нельзя, если она уже существует. Её можно лишь связать режимами допуска, наблюдения и применения.

Вера стояла неподвижно, но Алексей видел, как побелели её пальцы на портфеле.

– Вы хотите сказать, – медленно произнесла она, – что его дар связан с древним боевым протоколом?

– Я хочу сказать, – ответил Троицкий, – что если сегодняшний выброс действительно был не случайным побочным эффектом, а зародышем сухого убывания, то речь идёт уже не просто о неудобной линии. Речь идёт о протоколе, который в своё время едва не сжёг стране собственные магистрали.

Тишина стала совсем другой.

Не академической. Не человеческой.

Имперской.

Такой, в которой имя опасности уже произнесено, а дальше люди начинают мысленно расставлять вокруг тебя не мебель, а оцепление.

Алексей почувствовал, как где-то глубоко, под всей усталостью и болью, шевельнулось холодное раздражение.

– «Едва не сжёг стране магистрали» – это обычно та часть истории, которую рассказывают без деталей, чтобы страшнее звучало, – сказал он.

Троицкий даже не моргнул.

– Вам нужны детали? Хорошо. В конце войны западных контуров один из родов старой пепельной ветви попытался применить этот аспект на узле связки полевых башен. Протокол должен был высушить вражеское сопряжение. Вместо этого пошла цепная деградация: кондуиты, подпитка, временные удержания, человеческие операторы. За трое суток легли шесть линий, два города жили без защиты, а потом начались пожары, потому что резервы подавали не туда и не тем. С тех пор Империя относится к таким вещам без юмора.

– Империя вообще редко смешна, – сказал Алексей.

– И правильно делает, – отрезала женщина из правового отдела.

Полковник сложил руки за спиной.

– Итак. Вопрос стоит просто. Мы либо фиксируем зародыш запрещённого военного аспекта и передаём вас в имперский контроль под наблюдение надзора, либо Академия оставляет вас внутри своего контура на условном допуске, но тогда условия будут жёстче стандартных. Очень жёстче.

– А третий вариант? – спросил Алексей.

Полковник посмотрел на него так, как смотрят взрослые на ребёнка, который уточняет, нельзя ли пережить падение с крыши красиво.

– Третий вариант – вы сейчас пытаетесь уйти, и тогда вас берут уже не мы.

– Красиво. Значит, всё-таки клетка.

– Вы называете это как хотите. Я называю это управляемым риском.

Магистр контуров вмешался тихо, но так, что его услышали все:

– Я бы оставил его здесь.

Женщина из правового отдела резко повернулась к нему.

– На каком основании?

– На профессиональном, – ответил магистр. – Он сорвался от боли и близкого контакта. Не было целенаправленного протокола. Не было развёртки. Не было попытки закрепить распад. Он даже не понял, что именно сделал. Это опасно, да. Но это ещё не пользователь. Это носитель на пороге.

Троицкий посмотрел на магистра с ленивым интересом.

– Вы любите трудные случаи?

– Я люблю случаи, которые не стоит сразу отдавать людям вроде вас.

– Очаровательно.

Полковник молчал несколько секунд.

Потом сказал:

– Условный допуск остаётся в силе. Но с изменениями. Господин Пепельный, с этого момента вы прикрепляетесь к режиму внутреннего наблюдения Академии. Отдельный сектор проживания. Ограничение на самостоятельный доступ к тренировочным блокам, библиотечному архиву, арсеналу и внешним контактам. Любой контакт с печатью сопряжения – только под контролем. Любое применение дара – только в присутствии допущенного наставника или магистра. О каждом приступе, отклонении, следовом эффекте или срыве вы сообщаете немедленно. Попытка скрыть – основание для передачи в имперский надзор.

– А если я не люблю доносы на самого себя? – спросил Алексей.

– Придётся полюбить, – сказала женщина из правового отдела.

– Какая у вас насыщенная вера в воспитание.

Она хотела ответить, но полковник уже продолжал:

– Кроме того, на ваш особый статус будет наложен внутренний гриф. Большинство студентов не увидят формулировок. Но преподавательский состав увидит всё, что нужно.

– То есть охота уже открыта, просто пока в приличных выражениях, – сказал Алексей.

– Называйте как угодно, – повторил полковник. – Главное, чтобы вы остались живы достаточно долго, чтобы от этого был смысл.

Елена, всё ещё стоявшая у края круга, тихо усмехнулась.

– Поразительно, как много людей сегодня хотят вашей жизни из совершенно разных соображений.

Троицкий впервые взглянул на неё с лёгким раздражением.

– А вы, Елена Игоревна, сегодня хотите чего?

Она опустила глаза на испорченный рукав, потом снова на Алексея.

– Пока – узнать, он опаснее для себя или для окружающих.

– Неполный ответ, – сказал Троицкий.

– Других у меня для вас нет.

Алексей отметил это автоматически.

Она не испугалась ни службы, ни правового отдела, ни новой цены его дара. Только скорректировала интерес.

Совсем нехорошо.

Полковник повернулся к нему:

– У вас есть вопросы?

– Да, – сказал Алексей. – Сколько времени у меня до основного разбора в совете?

– Если вы думаете, что я подгоню график под ваш политический театр, – начал полковник.

– Я думаю, – перебил Алексей, – что если я не буду понимать сроки, то часть вашего управляемого риска быстро превратится в плохо управляемую ярость.

Магистр контуров едва заметно хмыкнул.

Полковник ответил не сразу:

– Два-три дня до предварительного уведомления. Дальше – как пойдёт.

Два-три дня.

На обучение – ноль.

На адаптацию – ноль.

На чужую охоту – вполне достаточно.

– Тогда ещё вопрос, – сказал Алексей. – Кто будет моим наставником?

Магистр контуров поднял голову.

– Похоже, я.

Женщина из правового отдела недовольно поджала губы.

– Вы уверены?

– Нет, – ответил он. – Но остальные либо испугаются, либо начнут ставить на нём опыты под видом дисциплины. Мне это надоест быстрее, чем ему.

– Очень лестно, – сказал Алексей.

– Не обольщайтесь. Я просто не люблю криворуких коллег.

На этом формальная часть закончилась.

И сразу началась настоящая.

Потому что как только сетку опустили и студенты снова получили право двигаться, Академия зажила той жизнью, ради которой, возможно, и строилась: жизнь слухов, фракций, наблюдения, выбора, к кому примкнуть и кого попробовать на зуб.

Артур Крестов поджидал их у выхода из тренировочного блока.

Не один. С ним стояли ещё двое – коренастый брюнет с эмблемой внешних контуров и светловолосая девушка в коротком сером форменном жакете, у которой в лице было слишком много смешливой жестокости, чтобы считать её случайной фигурой.

– Ну что, редкий экспонат, – сказал Артур, когда Алексей подошёл. – Теперь вы официально страшнее, чем обещали.

– Поздравляю. Вы добились своей сплетни первым.

– Это не сплетня. Это образовательный процесс.

– Тогда у вас тут очень больное образование.

Артур усмехнулся и отступил ровно на полшага, пропуская вперёд девушку.

– Милена Брасова, – представил он. – Любит опасные вещи, чужие тайны и хорошие скандалы. В разном порядке в зависимости от голода.

Милена оглядела Алексея с таким интересом, с каким люди обычно оценивают либо породистую лошадь, либо новый яд.

– Вы выглядите хуже, чем в слухах, – сказала она.

– А вы – лучше. Неприятно, но терпимо.

Она расхохоталась.

– Он мне нравится.

– Ты просто голодная, – лениво заметил Артур.

– И это тоже.

Вера встала ближе к Алексею, почти незаметно закрывая ему левый бок.

– Вам что-то нужно? – спросила она сухо.

– Пока – только знакомство, – сказала Милена. – В Академии полезно понимать, кто именно сегодня превратил тренировочный рукав Ратской в историю на ближайшую неделю.

– На день, – поправил Артур. – Через неделю нас займёт что-нибудь ещё более дурное.

Алексей смотрел на них и уже видел структуру.

Артур – из тех, кто дружит с опасностью, пока она забавна и не требует платить кровью.

Милена – из тех, кто обожает узнавать чужие трещины раньше других.

Третий, молчавший, просто считывал. Такой обычно либо боец, либо чужие уши.

– У меня вопрос, – сказал Алексей.

– Какой? – весело спросила Милена.

– Вы всегда так быстро приходите посмотреть на то, что потом можно продать?

Улыбка на её лице не дрогнула.

– Только на то, что может выжить после продажи.

Хороший ответ.

Слишком хороший.

– Тогда берегите интерес, – сказал Алексей. – Он, как и рукав Ратской, может оказаться недолговечным.

Они разошлись без прямого удара, но воздух уже изменился. Теперь Академия не просто знала, что он здесь. Она начала вокруг него формироваться.

Не дружбой.

Орбитой.

И каждая такая орбита рано или поздно пытается либо приблизиться слишком близко, либо столкнуть с центра.

Им выделили комнату в отдельном секторе западного крыла.

Не камеру. Слишком удобную для камеры. Но и не обычное студенческое размещение. Узкий коридор, две комнаты под надзором, усиленный контур на дверях, внутренний переговорный кристалл, окно во двор и тяжёлый письменный стол, на котором уже лежала папка с академическими предписаниями. Как будто здесь давно ждали кого-то, кто будет одновременно студентом, объектом и неудобством.

Вера сразу взялась за бумаги.

– Ограничение на переписку, – сказала она, пролистывая листы. – Контроль на вход и выход, проверка артефактов, внутренний куратор, посещения только по допуску… Как мило. Вас не взяли в Академию. Вас упаковали.

– Это я уже заметил.

Он сел на край кровати и только теперь понял, насколько устал.

Не телом. Хотя и телом тоже. Голова была ясной, слишком ясной, как часто бывает после длинного дня, в котором события уже давно превысили норму, а организм всё ещё отказывается признавать это официально. Плечо ныло. Локоть под бинтами жгло. Пепельный дар после поединка сидел внутри тихо и почти невинно, что само по себе выглядело подозрительно.

– Мне не нравится Троицкий, – сказала Вера, не отрываясь от чтения.

– Мне тоже. Это хороший знак.

– Нет. Это плохой знак. Хороший был бы, если бы он вообще не появился.

– Тогда у меня сегодня был бы слишком счастливый вечер.

Она подняла голову.

– Вы понимаете, что теперь стали не только спорной линией и неудобным кредитором?

– Да.

– Вы стали потенциальным военным аспектом.

Он откинулся назад, чувствуя холод деревянной спинки лопатками.

– Пока – нет. Пока я стал человеком, вокруг которого такие слова произносят с выражением.

– Это почти то же самое.

Он не стал спорить. Потому что в этом Вера, возможно, была права.

В дверь постучали.

Не робко.

Не по-студенчески.

Тремя чёткими ударами.

Вера уже убирала бумаги в портфель, когда Алексей сказал:

– Войдите.

Дверь открылась.

Елена Ратская стояла на пороге без плаща, в тёмной академической форме и с чужим, слишком спокойным лицом. Новый рукав на ней уже заменили. Значит, времени зря не теряла.

– Как уютно, – сказала она, скользнув взглядом по комнате. – Почти как добровольное заключение.

– Ваш дом знает в этом толк, – ответил Алексей.

Елена прикрыла дверь за собой и подошла к столу, не спрашивая разрешения. Вера выпрямилась.

– Что вам нужно? – спросила она.

– Посмотреть ближе, – ответила Елена. – И понять, кто именно сегодня почти состарил мне руку раньше срока.

– Почти? – уточнил Алексей.

– Не льстите себе. Кость на месте, кожа цела, гордость жива. Но любопытство стало дороже.

Она опустилась на край стола, как будто всю жизнь так и сидела в чужих комнатах – красиво, неправильно и с ощущением собственного права на пространство.

– Вы не должны были выходить на площадку сами, – сказал Алексей.

– Я знаю.

– Тогда зачем?

– Потому что хотела первой увидеть, правда ли вы опасны, – ответила она. – И потому что не люблю, когда мои родственники получают новую проблему без моего ведома.

– Честно.

– Иногда это дешевле лжи.

Её глаза на секунду задержались на его перевязанной руке.

– Болит?

– Не настолько, чтобы жаловаться дочери Ратского.

– А мне и не нужны жалобы. Мне нужны параметры.

Вера холодно сказала:

– Тогда вам стоило поступать на медицинский, а не сюда.

Елена чуть повернула голову.

– Вы мне нравитесь всё больше, Ланская. В вас так много правильного раздражения.

– А вы мне нет.

– Это взаимно удобно.

Алексей смотрел на Елену и пытался решить, что именно в ней опаснее: кровь Ратских, ум или отсутствие привычки бояться вещей, которые другим кажутся очевидным поводом отойти.

– Вы пришли только ради любопытства? – спросил он.

– Нет, – ответила она. – Ради предупреждения.

Вот теперь стало интереснее.

– Какого?

Она на секунду опустила глаза, будто выбирая, сколько именно сказать.

– Сегодня в Академии вы уже не просто новенький с громкой фамилией. Вы редкая линия с военным запахом. Это меняет аппетиты. Кто-то попробует к вам приблизиться, потому что вы интересны. Кто-то – потому что вы полезны. Кто-то – потому что через вас можно ударить по вашему дому или по моему. И ещё несколько человек – потому что им любопытно, как именно вы ломаетесь.

– А вы в какой группе?

Елена улыбнулась краем губ.

– Я пока составляю каталог.

– Очень по-женски, – сухо сказала Вера.

– Очень по-Ратски, – уточнила Елена.

Это прозвучало почти с гордостью и почти с усталостью одновременно.

– Ещё что-нибудь? – спросил Алексей.

– Да, – сказала она. – Не доверяйте первым, кто предложит вам тут дружбу без цены. И вторым тоже. А если кто-то будет слишком настойчиво расспрашивать о вашем даре, о печати или о том, кто именно остался с вами в усадьбе, считайте это не разговором, а сбором материала.

– Вы щедры на советы.

– Не обольщайтесь. Я не из добрых.

– Тогда зачем вообще пришли?

Она посмотрела на него неожиданно прямо.

– Потому что в отличие от половины этого здания я не люблю, когда интересные вещи умирают слишком быстро по чужой глупости.

И с этим поднялась.

У двери остановилась, не оборачиваясь:

– Кстати, вы плохо скрываете боль, Алексей Пепельный. Не лицом. Плечами. Научитесь. Тут это будут читать быстрее, чем фамилию.

Она ушла, оставив после себя тонкий запах холодного воздуха и какую-то совсем неуместную для дочери врага ясность.

Вера закрыла дверь и только после этого сказала:

– Она опасна.

– Да.

– И вам любопытна.

– Это тоже опасно.

– Хорошо, что вы хотя бы не спорите.

Он усмехнулся без радости.

– Я слишком устал для красивого отрицания.

Они работали ещё час.

Вернее, Вера работала, а Алексей пытался держаться в одной линии с мыслями, которые уже начинали дробиться на слишком многие направления. Академия. Совет. Оболенский. Троицкий. Вельские. Ратские. Южная дуга. И теперь ещё военный протокол, который однажды чуть не сжёг магистрали страны.