Текст книги "Врач из будущего. Подвиг (СИ)"

Автор книги: Андрей Корнеев

Соавторы: Федор Серегин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Глава 7
Сердце и сталь

Операционная №2 пахла кровью и жженой плотью. Воздух был густым, влажным от дыхания хирургов и испарений с электрокоагуляторов. На столе молодой лейтенант-танкист. Осколок зенитного снаряда прошил грудную клетку, порвал легкое и застрял где-то у корня, его лишь чудом смогли доставить в Ковчег еще живым, военврачи в полевом госпитале отработали на славу. Из дренажной трубки с шипением выходил розоватый воздух.

– Заливает, – сквозь маску, хрипло констатировал Бакулев, его пальцы, все в крови, пытались зажать очередной кровоточащий сосуд. – Левое как решето, видимость нулевая.

Лев работал ассистентом, подавая инструменты и оттягивая края раны. Он чувствовал, как его собственная спина была мокрая от пота, а под маской не хватало воздуха. Они боролись уже третий час, каждый раз, когда Бакулев находил и перевязывал сосуд, из другой дыры сочилась новая струйка. Они буквально тонули в крови.

– Аспирируй! – крикнул Бакулев сестре, которая с белым от напряжения лицом пыталась управлять большим стеклянным аспиратором Потена. Хриплый булькающий звук был слабым утешением, аппарат не справлялся.

– Сергей Сергеевич, – голос Льва прозвучал неестественно спокойно в этом аду. – Нужно резать вслепую, иначе зальет.

Юдин, стоявший у изголовья и контролировавший наркоз, молча кивнул. Его глаза над маской были двумя кусками льда.

– Режь, Александр Николаевич, – его бас не повышался, но резал гул в операционной. – На ощупь, ищи осколок. А остальное потом.

Бакулев, стиснув зубы, сунул руку в грудную полость. Лицо его стало маской сосредоточения. Лев, подавая ему длинный зажим, поймал себя на мысли, что смотрит на это не как хирург 1941 года, а как Иван Горьков, для которого отсутствие нормального отсоса в операционной – нонсенс, преступление. В его памяти всплыли картинки из старых учебников: простейшие вакуумные системы из банок и трубок, электрический насос.

Операция длилась еще час. Осколок нашли, легкое частично ушили. Боец был жив, но едва. Его перевели в ОРИТ на искусственную вентиляцию с помощью ручного меха «Волна-1». Лев, скидывая пропитанные потом и кровью халат, чувствовал не победу, а унизительную, злую усталость. Они выиграли бой, но проигрывали войну с технологиями.

Он не пошел в кабинет, а прошел прямиком в инженерный цех. Пахло озоном, металлом и машинным маслом. Николай Андреевич Крутов, с закатанными по локоть рукавами и в защитных очках на лбу, паял какую-то схему.

– Николай Андреевич, – начал Лев, без предисловий. – Нужно отсасывание для операция, постоянное и мощное. Как насосом откачивают жидкость, мне нужно такое же оборудование.

Крутов опустил паяльник, снял очки. Его умные, уставшие глаза изучали Льва.

– Хм, а что, есть идея… Вакуумный насос, – сказал он через секунду. – От рентген-аппарата «Б-2». Берем две стерильные банки, соединяем трубками – одна для сбора жидкости, вторая – защитная. – Он набросал схему на обрывке бумаги. Именно ту, что уже вертелась в голове у Льва. – Но, Лев Борисович, рентгенологи взбунтуются. Аппаратов и так в обрез, очередь на снимки порой на сутки.

– Пусть бунтуют, мое решение, – голос Льва был плоским, без эмоций. – Это лучше, чем утопить пациента на операционном столе. Снимите насосы с двух резервных аппаратов, сегодня же. Я напишу приказ и скажу Сашке выбить еще несколько аппаратов.

Крутов кивнул, его лицо выражало не согласие, а понимание суровой необходимости. Жестокой арифметики войны, где один спасенный на столе сегодня, важнее двадцати своевременных диагнозов завтра.

После разговора с Крутовым, Лев вспомнил, что еще не обедал. Зайдя в просторное помещение столовой, он заметил Юдина, пьющего компот. Лев взял себе тарелку простого супа, кашу с мясом, три куска хлеба и 2 стакана компота.

– Приятного аппетита, решил сил набраться после танкиста того? – сразу заговорил Юдин, как только увидел Льва.

– Спасибо, да, голод не тетка… – отхлебывая суп, ответил Лев. – Как там больные с нашими аппаратами остеосинтеза?

– Три аппарата, это для городской клиники, Борисов, а не для фронта, который ломает людей тысячами, – Сергей Сергеевич допил из стакана компот, его рука чуть заметно дрожала от усталости. – Нужно намного больше, не менее тысячи, для нас и для других тыловых госпиталей в крупных узлах.

– Я согласен Сергей Сергеевич, – Лев потер виски. – Сашка с Артемьевым бьются, пробили заказ на заводе «Красный пролетарий». Аргумент простой: каждый аппарат – это солдат, который вернется в строй через три месяца, а не станет инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Для экономики страны это выгоднее.

– Для экономики, – Юдин усмехнулся, коротко и беззвучно. – Всегда удивлялся, как ты умудряешься говорить с этими чинушами на их языке. Деньги, статистика, трудодни… А про боль и страх как-то между делом.

– Это тот язык, который они понимают, Сергей Сергеевич. На язык боли они глухи.

– Все понятно. Давай доедай спокойно, и жду тебя в учебной. – бросил Юдин, вставая из-за стола. Лев кивнул в ответ.

Параллельно с битвой за ресурсы шла другая война – за кадры. В учебной операционной, пахнущей свежей краской и антисептиком, Лев и Юдин проводили ускоренные курсы для двадцати хирургов-травматологов, эвакуированных с западных областей.

Молодой, талантливый, но горячий хирург из Винницы, Игорь Петренко, собирал аппарат на специальном макете – деревянной «ноге» с резиновой муфтой, имитирующей кость. Его движения были резкими, неточными. Он слишком сильно закрутил ключ, и тонкая стальная спица с треском лопнула.

– Прекратить! – громовой голос Юдина заставил всех вздрогнуть. Он подошел к Петренко, его взгляд был испепеляющим. – Ты что, слесарь-монтажник на стройке? Ты хирург! Каждое твое движение должно быть как у скрипача – точным, выверенным, чутким. Ты чувствуешь сопротивление кости? Слышишь хруст? Или у тебя в пальцах деревянные чурки?

Петренко стоял, красный как рак, с обломком спицы в зажиме. Лев молча подошел, взял у него инструмент.

– Смотри, Игорь, – его голос был тихим, но его слышали все в абсолютной тишине. – Не сила нужна, а чувствительность. Ты ведешь спицу не сквозь мясо, а сквозь живую ткань. Она тебе сама подскажет путь.

Он установил новую спицу в дрель. Движения его были плавными, почти медитативными. Легкий нажим, ровное вращение. Характерный, но не грубый хруст при прохождении через «кость» макета. Он не смотрел на свои руки, он смотрел в лицо Петренко, передавая не технику, а состояние.

– После этого рентген-контроль, – скомандовал Лев, не отрывая взгляда. – Вот, – Лев протянул дрель Петренко. – Попробуй снова. И запомни: этот «велосипед», как выразился наш уважаемый парторг, не для показухи. Он для того, чтобы твой будущий пациент, боец или командир, через год танцевал на своей свадьбе. А не ковылял с палкой, проклиная тебя и твой деревянные руки.

Дни сливались в недели, работа в Ковчеге не останавливалась ни на секунду.

Октябрь окрасил Куйбышев в цвета хаки. Город, еще недавно тыловой и провинциальный, набухал от наплыва людей и машин. По мощеным улицам, подчищая первые опавшие листья, бесшумно скользили длинные, черные ЗиСы с завешанными стеклами. На вокзале, оцепленном усиленными нарядами НКВД, днем и ночью шла разгрузка спецпоездов. В воздухе витало странное чувство тревожной значимости. Куйбышев превращался в запасную столицу.

Льва вызвали в обком. Не по телефону, а через личного адъютанта, что означало высший приоритет. Лев взял свой «волшебный» чемоданчик, набитый всем чем угодно, всегда готовый для подобных случаев.

Кабинет был просторным, пахло дорогим табаком и воском для паркета. За большим столом сидел Климент Ефремович Ворошилов. Он выглядел усталым и раздраженным. Его знаменитые «усы» были слегка неуклюжими, а лицо искажала гримаса боли.

– Товарищ Борисов, – начал он, без приветствий, голос хриплый, надсадный. – У меня некогда болеть. Старый радикулит скрутил так, что не разогнуться, говорят, ты творишь чудеса. Ну, так сотвори, главное быстро.

Лев молча осмотрел его. Пальпация вызвала у Ворошилова сдержанный стон. Картина была классической – защемление корешка на фоне хронического остеохондроза.

– Чудес не бывает, Климент Ефремович, но снять боль могу. Сейчас. – Лев открыл свой чемоданчик, достал шприц и ампулу с прозрачным раствором совкаина. – Нужно сделать блокаду, укол в определенную точку. Будет больно, но через минуту сможете ходить.

– Коли, чего уж там боль, – буркнул Ворошилов, снимая китель.

Лев нашел точку выхода нерва. Обработал кожу. Движение было точным и быстрым. Игла вошла глубоко в мышцы. Ворошилов лишь немного дернулся, но не закричал. Лев медленно ввел раствор.

Эффект наступил практически мгновенно. Напряжение в мышцах спало, гримаса боли сменилась удивлением.

– Черт возьми… – он осторожно повернул голову, потом встал, выпрямился во весь рост. – И все?

– И все, – Лев убрал шприц. – На сутки-двое точно хватит. Потом, если будет нужно, повторим. Так же важно тепло и покой.

Ворошилов смотрел на Льва с новым, оценивающим интересом.

– Покой нам только снится. Ты что, волшебник, Борисов?

– Нет, Климент Ефремович. Просто знаю, куда колоть, – ответил Лев с легкой, почти незаметной улыбкой. В его голосе не было подобострастия, лишь профессиональная уверенность.

После процедуры Ворошилов, уже заметно оживившийся, усадил Льва в кресло.

– Рассказывай про свой «Ковчег», а то одни сводки и видел. Чем дышит? Есть ли проблемы?

Лев, отбросив дипломатию, говорил четко и по делу: о дефиците специальной стали для аппаратов, о проблемах с снабжением, о кадровом голоде. Ворошилов слушал, кивая.

– Сталь будет, – отрубил он в конце. – Дам команду. По остальному… Делай, что должно. Используй все каналы, страна должна знать своих героев. И отблагодарить не забудет, когда победим фашистскую мразь. – Он встал и протянул Льву руку. Неожиданно крепкое рукопожатие. – Работай, товарищ профессор. Стране нужны и твои скальпели, и твои аппараты.

Лев вышел из обкома с чувством странной опустошенности. Проблемы не исчезли, но появился новый, мощный рычаг. И ответственность за его использование.

В конце октября, Льва ночью разбудил звонок и срочный вызов в его обитель.

Его ждал начальник одного из лагерей НКВД в Заполярье, майор Глухов. Крупный, некогда мощный мужчина, теперь бледный, с синюшным оттенком кожи, с трудом ловящий воздух. Случайный осколок на стрельбище вошел под ребро и застрял в перикарде. Местные врачи боялись подступиться. Отправили в Куйбышев, как в последнюю инстанцию.

Диагноз был ясен без рентгена: тампонада сердца. Жидкость в полости перикарда сдавливала мышцу, не давая ей биться. Смерть – лишь вопрос времени.

В кабинете Льва собрался консилиум: Юдин, Бакулев, Вороной. Обстановка была мрачной.

– Проводим экспериментальную перикардэктомию, по соображениям Льва Борисовича. Вскрываем грудную клетку, дренируем перикард, – говорил Бакулев. – Шансы… не нулевые.

– Шансы ничтожны, – поправил его Юдин. – Осколок у самого основания аорты судя по снимку. Тронешь – кровотечение, которое мы не остановим.

– А если не тронуть? – вступил в разговор Вороной, его глаза горели странным огнем. – Если пойти дальше? Убрать осколок, а поврежденное сердце… заменить.

В кабинете повисла тишина. Лев смотрел на Вороного, понимая, куда он клонит.

– Пересадка? – тихо спросил Лев. – Юрий Юрьевич, мы не готовы. Нет иммуносупрессии, нет аппарата искусственного кровообращения, нет отработанной методики. Это невозможно.

– А его ожидание – это медленное убийство! – запальчиво сказал Вороной. – У нас есть донор? Труп только что умершего от черепно-мозговой травмы, группа крови совпадает, Артемьев дал добро на подобное еще месяц назад. У нас есть гепарин, чтобы не свертывалась кровь. У нас есть… шанс войти в историю.

– Войти в историю на трупе пациента? – холодно осадил его Юдин. – Это не наука, Юрий Юрьевич, и это уже не почка писателя. Это лотерея.

Решение должен был принять Лев. Он прошел в палату к Глухову. Тот был в сознании, его глаза, маленькие и колючие, как у барсука, смотрели на Льва без страха, лишь с усталой ясностью.

– Говорите прямо, профессор, – прохрипел он. – Шансы есть?

– На стандартную операцию – меньше пяти процентов. На экспериментальную… Не знаю. Теоретически, можно попытаться пересадить сердце. Практически – никто в мире этого не делал. Скорее всего, смерть на столе.

Глухов усмехнулся, и это было страшное, беззвучное движение губ.

– Все равно помру ведь, не сегодня, так завтра. А так хоть в истории медицины отметиться. Я согласен, режьте, профессор. Учитесь на мне… чтобы потом других спасать. Семьи у меня нет, псинка моя в том году слегла от старости, да и я уже пожил свое.

Эта фраза, сказанная таким спокойным тоном, стала последним аргументом. Лев кивнул.

Операция длилась восемь часов. Это был ад наяву. Лев вспомнил все, что знал из далекого будущего: примитивная система охлаждения органа с помощью льда и солевого раствора, самодельный перфузионный аппарат, собранный Крутовым из стеклянных колб и резиновых трубок, который качал кровь. Они оперировали втроем – Лев, Вороной, Бакулев. Юдин контролировал общее состояние, операционная сестра была на подхвате.

Сердце донора, бледное и холодное, было извлечено и помещено в грудную клетку Глухова. Анастомозы сосудов – аорты, легочной артерии – это была ювелирная работа под лупами. Каждый шов – шаг в неизвестность.

И случилось почти чудо. Когда сняли зажимы, донорское сердце затрепетало, затем забилось. Ровно и сильно. Давление стабилизировалось, Глухова перевели в отдельную палату ОРИТ под круглосуточным наблюдением.

Вороной ликовал. Он уже готовил доклад для академии наук, но Лев не разделял его эйфории. Он знал, что главное испытание впереди.

И оно наступило через шесть часов. У Глухова поднялась температура, начался отек. Новое сердце, сначала работавшее как часы, стало замедляться, захлебываясь в отечной жидкости. Они боролись за него еще сутки, вливая плазму, диуретики, все, что было в их арсенале. Бесполезно.

Остановка произошла тихо, на рассвете. ЭКГ начертил изолинию. Вороной, дежуривший у койки, опустил голову на руки.

Вскрытие показало то, чего и боялся Лев – массивное, молниеносное отторжение трансплантата. Иммунная система безжалостно атаковала чужеродный орган. Теория, известная Ивану Горькову, на практике обернулась смертью пациента.

Лев стоял в прозекторской, глядя на вынутое сердце. Оно было больше похоже на кусок печени.

– Мы были первопроходцами, Юрий Юрьевич, – тихо сказал он Вороному. – Но путь оказался длиннее, чем мы думали. Нам нужны не только скальпели, нам нужна иммунология. Это целая науки, которой пока нет.

Вороной молча кивнул. В его глазах горел не угасший, а отложенный огонь.

– Значит, будем создавать.

Вихрь катастроф и провалов должен был где-то найти свой противовес. Им стал день рождения Андрея, четыре года, а казалось, прошла вечность.

В их квартире в «сталинке» пахло настоящим, домашним медом и корицей. Лев, нарушив все свои правила и графики, на несколько часов забыл о войне, о «Ковчеге», о смертях и провалах. Он стоял на кухне и колдовал над тем самым «медовиком». Тесто, сметанный крем… простые, почти волшебные вещи в мире, где пайка хлеба была мерой благополучия.

Постепенно квартира наполнилась людьми. Пришли Сашка с Варей и Наташей. Пришел Миша с Дашей и маленьким, уже начинавшим агукать, Матвеем. Пришли родители. Даже Громов заглянул на пять минут – по уже сложившейся традиции, молча выпил стопку спирта, поговорил с Львом и Борисом о фронтовых сводках, потрепал Андрея по волосам и ушел, оставив коробку дорогого чая и игрушку.

Сашка, хитро подмигнув, достал откуда-то из недр своего хозяйственного тыла бутылку коньяка «Шустов» с дореволюционной этикеткой.

– Подарок от Артемьева. Говорит, для «поднятия стратегического духа командования».

Лев налил всем по чуть-чуть. Они сидели за большим столом, на котором скромно красовался торт, и говорили о мирном. О том, как Наташа и Андрей вместе водят хоровод в детсаду. О том, что Матвей наконец-то стал спать всю ночь. О воспоминаниях из Ленинграда. Это был островок спокойствия. Крошечный, хрупкий, но настоящий.

Кульминацией стал момент, когда Андрюша, весь сияя, задувал четыре тонкие свечки, которые раздобыла Катя. Он зажмурился, надул щеки и загадал желание. Потом открыл глаза и серьезно сказал на всю комнату:

– Я загадал, чтобы дядя Леша поскорее вернулся.

В комнате повисла мгновенная, оглушительная тишина. Даже дети почувствовали ее. Катя застыла с ножом для торта в руке, Сашка опустил глаза. Лев почувствовал, как по его спине пробежал холодный, тошнотворный спазм. Он посмотрел на сына, на его чистые, наивные глаза, верящие в то, что папа может все, даже вернуть человека с войны.

Он встал, подошел к Андрею, обнял его и поцеловал в макушку.

– И я этого хочу, сынок. Очень хочу. – Его голос был ровным, но Катя, знавшая каждую его интонацию, услышала в нем сталь. Сталь, которой оборачивается боль, чтобы не разорвать тебя изнутри.

К концу ноября выпал первый настоящий снег. Он укутал грязный, переполненный город в белое, стерильное покрывало, скрыв убожество и придав всему вид некоего порядка. Лев подводил итоги в своем кабинете. Цифры были сухими, но красноречивыми.

Медицинский аспиратор, названный «Отсос-К1», был запущен в мелкосерийное производство – 20 штук разошлись по операционным. Смертность при торакальных операциях снизилась на семь процентов. Первая партия из ста аппаратов внешней фиксации прибыла с завода. Юдин уже отобрал двадцать самых способных хирургов для их внедрения. Общая смертность в отделении гнойной хирургии упала на пятнадцать процентов. Это были не громкие победы, а тихие, системные успехи.

Поздно ночью, стоя у огромного окна, Лев смотрел на свой городок. Снег валил густо, большими хлопьями, застилая огни «Ковчега» и черную ленту Волги. Где-то там, за тысячу километров, в снегах под Москвой, решалась судьба страны. А здесь, в тылу, его личный фронт – линия горящих окон института – держался.

– Мы пережили осень, – тихо сказал он сам себе. – Теперь нужно пережить зиму.

Его война продолжалась.

Глава 8
Порошок, кровь и воля ч.1

Холод в кабинете на шестнадцатом этаже был особым, выстуженным до костей, несмотря на пылающие жаром батареи. Лев сидел за столом, вскидывая взгляд на каждого входящего. Катя, с синевой под глазами, но с безупречно собранными волосами. Сашка, чье обычно добродушное лицо заострилось усталостью и постоянным напряжением. Баженов, нервно теребящий оправу очков. Крутов, от которого пахло металлом и машинным маслом.

– Начинаем, – голос Льва прозвучал негромко, но сразу прекратил любой шепот. – Михаил Анатольевич, ваш отчет.

Баженов вздрогнул, словно его толкнули, и раскрыл папку.

– Порошок… антисептический состав на основе норсульфазола и стрептомицина… испытания завершены. Эффективность против большинства грамположительных и грамотрицательных кокков, включая газовую гангрену, подтверждена. В полевых условиях, при присыпании ран первичной обработки, снижает риск сепсиса на сорок, иногда на пятьдесят процентов! Это настоящий прорыв! Так же ведем работу над формой мази.

В его голосе звучал триумф, но Лев видел, как пальцы химика дрожат.

– «Но»? – одним словом вернул его к реальности Лев.

– Но упаковывать не во что! – Мишка с силой швырнул на стол маленький бумажный кулечек. – Вощеный пергамент в дефицит. Единственная фабрика, которая делала его нужной плотности и пропитки в Ленинграде. Без герметичной упаковки гигроскопичный порошок отсыревает за сутки, он комкуется и становится бесполезен. Это, простите, мартышкин труд! Мы можем производить килограммы, но они превратятся в труху, не доехав до фронта.

Лев медленно взял со стола кулечек. Хрупкая бумажка казалась таким ничтожным барьером между жизнью и гниением в окопе.

– Александр Михайлович? – Лев перевел взгляд.

Сашка тяжело вздохнул, доставая исписанный пометками листок.

– Объехал всех поставщиков в городе и области. Вместо пергамента предлагают оберточную бумагу, газеты годовалой давности и картон. В Госснабе товарищ Никонов, Иван Федорович, разводит руками: «Все для фронта, понимаете? Боеприпасы, пайки, валенки. Ваш порошок – статья расходов второстепенная». Я ему говорю: «Это спасение жизней!» А он в ответ: «А патроны – это спасение Родины».

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печке. Лев смотрел в окно, на заснеженные крыши городка и серую ленту Волги. Где-то там, под Москвой, шло контрнаступление. А здесь, в тылу, война велась за бумагу.

– Я понимаю, – тихо произнес Лев. – Он не вор, он просто винтик в системе, которая не успевает перестроиться. Но это не оправдание. Решай, Сашка. Любыми способами, подключай Громова и Артемьева.

– Постараюсь, – кивнул Сашка, но в его глазах была тень сомнения.

– Пока Александр Михайлович решает вопрос с пергаментом, организуем цех ручной фасовки, – Лев перевел взгляд на Катю. – Екатерина Михайловна, выдели под это пустующий спортивный комплекс на территории НИИ. Он отапливается. Набираем работниц – жен бойцов, подростков старших классов, всех кого найдем. Установим печи-буржуйки для просушивания воздуха. Это будет медленно, трудоемко, но это даст хоть что-то. Хотя бы для нужд нашего госпиталя и малые поставки на фронт.

Катя молча кивнула, делая пометку в блокноте. Ее спокойная деловитость была лучшим ответом на любой кризис.

– Николай Андреевич, – Лев посмотрел на инженера. – Нужны весы, точные, думаю аптечные подойдут.

– Штук десять найду, – буркнул Крутов. – С лабораторного склада спишем как списанные по износу. Сделаем, Лев Борисыч.

Лев откинулся на спинку кресла. В голове мелькнул образ Ладоги, Дороги жизни из старых исторических хроник. Сейчас в нем было нужны, тяжелые переправы и все прочее. Их секретный туннель из Ленинграда работал, но везти по нему пергамент… это было бы верхом расточительности.

– Всем спасибо. К работе, – он закончил планерку, дав понять, что дискуссия окончена.

Когда все вышли, он подошел к окну. Его «Ковчег» стоял, как гигантский улей, из трубы котельной валил густой дым. Они производили лекарства, идеи, надежду. И все это могло разбиться о бумажную стену.

Через несколько дней бывший спортивный зал НИИ, так и не введённый в эксплуатацию по понятным причинам, преобразился. Пол застелили старыми простынями, что бы не испачкать покрытие. Вдоль стен громоздились печки-буржуйки, накаляясь докрасна и выжигая из воздуха влагу. Воздух был густым, пахло жженым деревом, пылью и едва уловимо – лекарствами.

Катя, в белом халате поверх теплого платья, обходила длинные столы, за которыми сидели три десятка женщин и девушек-старшеклассниц. На всех марлевые повязки и грубые хлопчатобумажные перчатки. Работа была ювелирной: на крошечных аптечных весах нужно было отмерить ровно пять грамм белого порошка, аккуратно, не рассыпав, пересыпать в заранее склеенные конвертики из того скудного запаса пергамента, что был, и запаять шов над пламенем спиртовки. Получались неуклюжие, но герметичные кулечки.

Работали молча, сосредоточенно. Слышен был лишь шелест бумаги, легкий стук гирек и шипение спиртовок.

– У вас хорошо получается, Валентина Петровна, – тихо сказала Катя, останавливаясь за спиной бывшей учительницы литературы. Та вздрогнула, подняла на Катю усталые, но спокойные глаза.

– Стараемся, Екатерина Михайловна. Знаете, мы тут шепотом называем этот порошок «ангельской пылью». Сидим, руки трясутся от напряжения, и представляем, как он там, на фронте, какому-нибудь мальчику… – она замолчала, сглотнув комок в горле.

– Я знаю, – Катя положила руку ей на плечо. – Они это обязательно почувствуют.

Вдруг послышались сдавленные всхлипы, Катя двинулась на звук. Шестнадцатилетняя Лида, худая, как тростинка, сидела, уткнувшись лицом в заляпанный клеем стол. Перед ней лежала маленькая кучка отсыревшего, превратившегося в комок порошка.

– Я… я полдня его сушила… – девушка рыдала, не стесняясь. – А шов плохо сделала… он отсырел… все пропало!

Катя присела рядом, отодвигая испорченный порошок.

– Ничего, – ее голос был твердым, но без упрека. – Ничего страшного. Ты поняла свою ошибку?

– Да… – всхлипнула Лида. – Надо лучше запаивать.

– Вот и хорошо. Теперь будешь делать лучше всех. Утрись и бери новый, один испорченный пакет – это не катастрофа. Катастрофа это если ты из-за него бросишь дело.

Лида, все еще всхлипывая, кивнула и потянулась к стопке чистых заготовок. Катя смотрела на этих женщин и девушек, на их согнутые спины, на их пальцы, красные от клея и огня. Это был ее фронт, тихий, без выстрелов, но от исхода этой битвы зависели жизни на том, настоящем.

* * *

Свинцовый свет зимнего дня едва пробивался через высокие окна приемного отделения, выхватывая из полумрака клубы пара от дыхания и кровавые следы на полу. Поток не прекращался – санитарные эшелоны шли один за другим. Лев, только что спустившийся из цеха фасовки, почувствовал знакомое изменение в гуле помещения – учащенные шаги, сдержанные команды, хлопок дверей в реанимацию. Что-то было не так.

Он вошел в предоперационную, на каталке лежал боец. Очень молодой, почти мальчик, с восковым, землистым лицом. Глаза были закрыты, дыхание поверхностное, учащенное. Два зияющих входных отверстия – ниже ключицы и в правой подвздошной области. Санитар быстро, но аккуратно срезал с него гимнастерку, обнажая худое, почти детское тело.

– Рядовой Новиков, – отчеканил дежурный врач, вкладывая в карту листок с отметками. – Два пулевых, торакоабдоминальное ранение. Открытый пневмоторакс, признаки внутреннего кровотечения. Шок III степени.

Еще один чудом «доехавший» до Ковчега живым. И хотя со стороны может показаться, что в реалиях 1941, подобные больные могли живыми прибывать в Куйбышев, они прибывали. Целыми эшелонами, порой по 150 человек за раз, с тяжелейшими ранениями, требующие срочного оперативного вмешательства. Но за девять лет работы Льва, он уже добился изменения хода истории.

К каталке подошел Юдин. Он не спеша обработал руки, попросил резец, быстрым движением расширил грудную рану. Свист выходящего воздуха подтвердил диагноз. Он провел пальцем по животу – напряжение, доскообразный живот. Затем посмотрел на Льва. Его взгляд был тяжелым и безжалостным.

– Лев, это на девяносто девять процентов смерть на столе, – его голос был низким, без эмоций. – Легкое разорвано, в брюшине – калейдоскоп. Печень, кишечник. Давай не будем мучить парня, обезболим и дадим уйти достойно. У нас нет лишних часов, нет лишней крови. Есть другие, кого мы можем спасти.

Лев смотрел на лицо бойца. Без усов, с остатками подростковой пухлости на щеках. Ему бы в училище или на танцы ходить. А не лежать здесь с дырой в груди. В этом лице он снова увидел Лешу.

– Нет, – голос Льва прозвучал тише, чем он ожидал. – Нет, Сергей Сергеевич. Один шанс из ста это не ноль. Я буду оперировать.

Юдин медленно покачал головой, но в его глазах мелькнуло не раздражение, а нечто вроде усталого уважения.

– Твое право, как главного. Твоя и ответственность.

– Александр Николаевич, – Лев повернулся к Бакулеву, который молча наблюдал за диалогом. – Не могли бы вы с своим учеником ассистировать?

Бакулев кивнул, уже двигаясь к умывальнику.

– Давайте, Лев Борисович. Посмотрим, что там у него внутри.

Операционная поглотила их. Яркий свет ламп, металлический лязг инструментов. Атмосфера была напряженной, но собранной, все понимали, на что идет Лев.

Он начал со вскрытия грудной клетки. Пневмоторакс, разрыв нижней доли легкого. Бакулев работал быстро и точно, как всегда. Наложил зажимы, начал ушивать.

– Дренируй, – бросил он ассистенту, и тот принялся устанавливать дренаж по Бюлау.

Лев перешел к своей части. Разрез по белой линии. Когда брюшина вскрылась, в операционной повисло тихое, почти благоговейное ругательство. Кровь, темная, почти черная, кровь, она заполняла полость. Петли кишечника были синюшными, отечными.

– Аспиратор! – скомандовал Лев.

Санитарка поднесла наконечник «Отсоса-К1». Пронзительный вой мотора на мгновение заглушил все остальные звуки. Лев работал почти на ощупь, пытаясь отыскать источник. Печень. Пуля прошла навылет, оставив рваный, кровоточащий канал.

– Ветвь воротной вены немного задета, – констатировал Бакулев. – Кровопотеря массивная.

Бойцу дополнительно подключили еще два пакета крови. В таких случаях, стандартно – попытаться прошить. Но ткани были размозжены, они рвались под иглой. Лев вспомнил методику, опробованную в другом веке, в другом мире. Он мысленно поблагодарил того неизвестного хирурга, чью лекцию он когда-то слушал, скептически хмыкая.

– Стерильный марлевый тампон. Большой, – распорядился он.

Санитарка удивленно посмотрела на него, но подала. Лев плотно, с усилием, затолкал марлю в раневой канал печени, прижимая ее к области кровотечения.

– Это что за варварство? – не удержался Юдин, наблюдавший с края.

– Временная тампонада, – не отрываясь от работы, ответил Лев. – Остановит кровь. Доступ к позвоночнику.

– Это интересно, но довольно опасно, – заметил Бакулев, однако его руки продолжали помогать Леву. – Ты удивляешь, Лев Борисович… Но другого выхода нет. Дави!

Лев продолжил ревизию. Пуля, пробив печень, ушла вглубь, к позвоночнику. Он осторожно пальцем, а затем зажимом, нашел ее – прилипшей к телу одного из поясничных отростков.

– Вот она, дура, – прошептал он.

– Осторожнее, Борисов, – голос Юдина прозвучал прямо у его уха. Старик встал рядом. – Там аорта. Чикнешь – и все, концерт окончен. Не геройствуй чересчур.

Лев кивнул, чувствуя, как пот стекает по его спине под халатом. Он взял другой зажим, длинный и тонкий. Ювелирная работа. Подвести концы под пулю, не задев сосуд. Миллиметр за миллиметром. Сердце колотилось где-то в горле. Наконец, щелчок. Пуля вынута и брошена в металлический лоток с сухим звоном.

Гемостаз был достигнут, раны ушиты, дренажи установлены. Бойца, все еще находящегося под наркозом, перевели в ОРИТ. Операционная замерла в внезапной тишине, нарушаемой лишь ровным гудением аппаратуры.

Лев снял перчатки, руки дрожали от напряжения. Он подошел к раковине, включил ледяную воду и сунул голову под струю. Ледяной шок прочистил сознание.

Юдин стоял рядом, вытирая руки.

– Ты выиграл, Борисов, поздравляю, руки у тебя что надо. Но это только на этот раз. На десять таких операций у нас нет ни сил, ни крови, ни времени. Это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Лев выпрямился, вода стекала с его волос на халат.

– С кровью проблем нет, Сергей Сергеевич. Система донорства, которую мы создали, работает. Банк крови пополняется ежедневно по всему союзу. Благодаря консерванту Баженова кровь хранится почти месяц, это не проблема.