Текст книги "Врач из будущего. Подвиг (СИ)"

Автор книги: Андрей Корнеев

Соавторы: Федор Серегин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

– Дерматом, – коротко пояснил он. – Забор лоскута занимает двадцать секунд. Толщина – 0.3 миллиметра. Ровно.

Он продемонстрировал на здоровой коже бедра пациента. Действительно, быстрый, точный проход – и идеальный лоскут кожи отделен. Вороной присвистнул, его скепсис сменился профессиональным интересом.

Но когда растянутый, перфорированный трансплантат уложили на рану, возникла проблема. Края плохо фиксировались, ткань съезжала.

– Швы не держат! – констатировал Вороной с досадой. – Весь труд насмарку!

Лев, молча наблюдавший за процессом, вдруг подошел ближе. В его памяти всплыл образ – не из учебников 30-х, а из практики Ивана Горькова. Палата в ожоговом центре, рана, закрытая не тканью, а прозрачной пленкой, к которой тянулись трубки от какого-то аппарата.

– Стойте, – сказал он тихо. – Нужно не пришивать. Нужно присасывать.

Он схватил со столика листок бумаги и карандаш. Несколькими быстрыми линиями он набросал схему: аспиратор «Отсос-К1», герметичная повязка из целлофана, трубки, клапаны.

– Смотрите, – он повернул листок к Крутову. – Создаем под повязкой отрицательное давление. Трансплантат прижимается к ране, как присоска. Уходит экссудат, улучшается кровоснабжение.

Крутов, изучая эскиз, медленно ухмыльнулся, его глаза зажглись азартом инженера.

– Опять из разряда фантастики, Лев Борисович?

Лев покачал головой, глядя на страшную рану бойца.

– Нет, Николай Андреевич. На этот раз из здравого смысла и отчаяния.

* * *

Кабинет Груни Ефимовны Сухаревой напоминал скорее гостиную интеллигентной бабушки, чем казенное помещение в исследовательском институте: книги в стеллажах, кружевная салфетка на столе, даже старая клетка с канарейкой, подаренная кем-то из выздоровевших. Но атмосфера была напряженной. В углу, на деревянном стуле, сидел молодой боец. Он сидел совершенно неподвижно, уставившись в стену, его руки лежали на коленях ладонями вверх – застывшие, бесполезные инструменты. Он не говорил и не реагировал ни на что уже три месяца. Диагноз Груни Ефимовны был лаконичен и страшен: «Военный невроз. Кататонический ступор».

– Мы перепробовали все, Лев Борисович, – тихо сказала Сухарева, – медикаменты, разговоры, трудотерапию. Бесполезно, душа закрылась наглухо.

Лев смотрел на бойца, чувствуя привычное раздражение от собственного бессилия. Он мог сражаться с гангреной, с сепсисом, с осколками в сердце, но не мог проникнуть за эту стену молчания.

В это время дверь приоткрылась, и в кабинет вошла Варя. На поводке у нее была стройная, умная овчарка с ясными глазами.

– Это Альма, – представила ее Варя. – Собака-санитар. Прошла подготовку, решили попробовать.

Сухарева скептически подняла бровь, но кивнула. Лев наблюдал, скепсис боролся в нем с интересом. Варя мягко подвела собаку к бойцу. Альма обнюхала его неподвижные руки, потом тихо, почти невесомо, положила свою голову ему на колени.

Прошла минута, другая. Ничего. Лев уже хотел развернуться и уйти, снова ощущая горечь поражения, как вдруг заметил едва уловимое движение. Палец бойца. Безымянный палец его правой руки дрогнул, затем медленно, миллиметр за миллиметром, сдвинулся и коснулся шерсти на загривке собаки.

Тишина в кабинете стала звенящей.

Затем по щеке бойца, заросшей щетиной, медленно, преодолевая сопротивление окаменевших мышц, поползла слеза. Одна, потом другая. Он не рыдал, не издавал ни звука, просто молча плакал, гладя собаку одним пальцем.

Груня Ефимовна замерла, ее лицо выражало нечто среднее между шоком и триумфом. Варя смотрела на Льва, и в ее глазах читалось: «Видишь?»

Лев выдохнул, он подошел к Сухаревой.

– Груня Ефимовна, расширяйте это направление. Создаем официальное отделение. Добавим трудотерапию – столярную, переплетную мастерские. И… – он на секунду задумался, вспоминая обрывки знаний из будущего, – арт-терапию. Пусть рисуют, и музыку. Найдите рояль.

– Рояль? – Сухарева смотрела на него, как на чудака.

– Да. Иногда ноты говорят там, где слова бессильны.

* * *

Кабинет Громова был аскетичен: голый стол, сейф, два стула и портрет на стене. Но сегодня на столе лежала не служебная папка, а подборка листов – машинописных текстов и вырезок из газет.

– Полюбуйтесь, – Громов ткнул в них пальцем. Его лицо было мрачным. – Швеция, Турция, даже США. «Советский доктор-чудотворец ставит опыты на политзаключенных». «В тыловом Куйбышеве свирепствует искусственно созданная чума». «Борисов Лев Борисович создал личную империю на крови раненых».

Лев листал листки. Внутри все закипало от бессильной ярости. Это была не критика, не ошибка – это был яд, тонкий и расчетливый.

– Источник? – спросил он, отодвигая от себя папку.

– Абвер, через нейтральные страны. Информационная война, Лев Борисович, – Громов откинулся на спинку стула. – С вами воюют не только шпионы с пистолетами. С вами воюют пишущими машинками.

– И как бороться? Опровергать? – Лев чувствовал, что попал в ловушку. Любое опровержение только распространит слух.

– Опровергать – значит, признавать и тиражировать, – в разговор вступил Артемьев, стоявший у окна. – Нужен контр-удар. Покажите «Ковчег». Но тем, кому они верят. Под нашим контролем само собой.

– Иностранным журналистам? – уточнил Лев.

– Именно, – кивнул Громов. – Но не всем подряд. Найдем того, кто слывет скептиком и неподкупным профессионалом. Пусть увидит все своими глазами и напишет правду.

Эрик Джонсон, корреспондент The New York Times, был высоким, сутулым мужчиной с цепким взглядом из-под густых бровей. Он не улыбался, лишь коротко пожал руку Льву и Кате, окинул взглядом вестибюль «Ковчега».

– Итак, доктор Борисов, покажите мне вашу «фабрику чудес», – сказал он без предисловий, на хорошем русском, доставая блокнот. – Мне нужны факты, а не пропаганда.

– Факты это все, что вы здесь увидите, мистер Джонсон, – парировала Катя, принимая эстафету.

Их тур длился несколько часов. Джонсон заглядывал в палаты, задавал острые, порой провокационные вопросы раненным. «Вам больно? Вас заставляют говорить, что вас хорошо лечат?» Бойцы, сначала опешившие, потом хмурились и отвечали просто: «Мне здесь жизнь спасли, товарищ. Какие еще вопросы?»

В отделении протезирования Кононов и Ефремов демонстрировали свои разработки. Джонсон, скептически осмотрев механическую кисть, попросил показать ее в работе. Лейтенант Васильев, тот самый, первый пациент, взял ею стакан с водой, поднес ко рту, сделал глоток.

– Я снова могу пить, не пачкая рубашку, – просто сказал он, глядя Джонсону в глаза. – И я снова могу писать письма домой.

Кульминацией стала палата, где лежал еще один боец после пересадки роговицы. Повязку сняли накануне. Джонсон подошел к его койке.

– Что вы видите? – спросил он через переводчика.

Боец поморгал, его взгляд был еще мутным, несфокусированным.

– Свет… Окно… Ваше лицо… расплывчато, но вижу.

– А небо? Видите небо?

Боец медленно повернул голову к окну, за которым был хмурый мартовский день.

– Вижу… Серое… но вижу.

Джонсон на секунду замолчал, что-то записывая в блокнот. Когда он поднял голову, его взгляд был другим – без скепсиса, серьезным и даже уважительным.

На прощание у главного входа он надел шляпу и пожал Льву руку.

– В моих статьях будет правда, доктор, – сказал он твердо. – Вы делаете то, что должно бы делать все человечество в этой войне. Спасать, а не уничтожать.

Через неделю, когда в Куйбышев пришел свежий номер The New York Times, Лев прочел заголовок: «Остров надежды на Волге: Как советские врачи творят чудеса, спасая тех, кого война должна была убить».

Курьер из военкомата был похож на всех курьеров – юноша с озабоченным лицом, торопливый и безликий. Он вручил Льву плотный серый пакет, расписался в журнале и удалился.

Лев вскрыл пакет за своим столом. Официальный бланк, штамп. Сухие, казенные слова, от которых кровь стыла в жилах.

«… Морозов Алексей… в ходе боев под Курском… пропал без вести… считать погибшим…»

Он сидел, держа в руках этот листок, не в силах пошевелиться. Слово «погибшим» пылало у него в мозгу, как раскаленное железо. Он не заметил, как вошла Катя.

– Лёва, что случилось? – ее голос прозвучал тревожно.

Он молча протянул ей бумагу. Она взяла ее, пробежала глазами, и лицо ее стало абсолютно белым, без кровинки. Она медленно, как подкошенная, опустилась в кресло рядом.

– Леша… – это было не слово, а выдох, полный такой боли и отчаяния, что Лев вздрогнул. – Нет… Леша…

Она смотрела в пустоту, ее пальцы сжали край стола так, что костяшки побелели. Лев впервые за все годы видел ее полностью сломленной. Не уставшей, не измотанной – именно сломленной. И это было страшнее любой диверсии. Хоть он и не знал всех подробностей, редкие сводки Громова подтверждали, что Леша жив, и геройствует.

Ночью он пришел к Громову без вызова. Иван Петрович был еще на ногах, в своем кабинете. Он молча указал Льву на стул.

– Иван Петрович, это ошибка, – Лев сказал без предисловий, садясь. Голос его был тихим, но твердым. – Леша жив.

Громов смотрел на него тяжелым, изучающим взглядом.

– На чем основано? Я давно не получал сводки по поводу него. А документы военкомата серьезный аргумент.

– На знании, Иван Петрович. На вере, он жив, я это чувствую. Проверьте через свои каналы. Через партизан. Через агентуру. Любую цену заплачу.

Громов долго молчал, его пальцы барабанили по столу.

– Рискую карьерой, Борисов. Неофициальные запросы по пропавшим без вести… это не приветствуется.

– Я знаю. Но для вас, Лев Борисович… я сделаю.

Та ночь в кабинете Льва стала переломной. Катя нашла его спящим за столом, его голова лежала на разложенных чертежах нового, усовершенствованного аппарата ИВЛ. Она осторожно коснулась его плеча. Он проснулся мгновенно, по-военному, его глаза были мутными от усталости и непонимания, где он. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни стратега, ни директора – только изможденный, потерянный человек.

– Я забыл, как пахнут твои духи… – тихо, почти неслышно прошептал он, глядя на нее сквозь дремоту. – «Весенний цветок», да? Я помню только запах хлорамина и крови… Только их…

Катя замерла, а затем медленно опустилась перед ним на колени, взяла его большие, сильные руки в свои маленькие ладони.

– Лева… – ее голос дрогнул. – Мы спасли тысячи, тысячи жизней. Но мы не должны потерять нас. Понимаешь? Андрей не должен расти с призраком вместо отца. Он уже почти не узнает тебя.

Он смотрел на нее, и в его глазах что-то надламывалось. Стена, которую он годами выстраивал между собой и миром, давала трещину.

Они просидели так почти до утра. Впервые за многие месяцы они говорили не о работе, не о войне, не о «Ковчеге». Они говорили о себе. О той первой, нелепой и такой счастливой встрече в институте. О том, как он, циник и одиночка, учился заново чувствовать в объятиях этой умной, хрупкой и невероятно сильной девушки. Они плакали и смеялись, вспоминая смешные случаи с Андрюшей.

Итогом этой ночи стало молчаливое соглашение. Катя взяла на себя все переговоры с Макаровым и бюрократической машиной. Лев, скрепя сердце, согласился. Быть оттесненным в тень, даже добровольно, далось ему нелегко. Но это была цена за возвращение к себе.

* * *

Столярная мастерская, организованная в одном из подвальных помещений, пахла древесной пылью и лаком. Варя привела сюда Сашку почти насильно. Он упирался, бубнил, что у него дел по горло. Но, оказавшись внутри, замер.

– Вот, – сказала Варя, подводя его к верстаку, где лежали рубанки, стамески, куски хорошо отшлифованной древесины. – Попробуй.

Сначала он только стоял, сжав кулаки. Потом, будто против воли, потянулся к обрезку сосны. Провел пальцами по гладкой поверхности. Взял в руки рубанок. Механические, повторяющиеся движения – толчок вперед, стружка, запах свежей древесины. Лицо его постепенно теряло напряжение. Он не говорил ни слова, но его плечи понемногу расправлялись.

Он провел в мастерской три часа. За это время он, под руководством немого старика-инструктора, потерявшего на фронте сына, сделал свою первую вещь – грубоватую, но узнаваемую деревянную лошадку для Наташи. В процессе его пару раз пробивала дрожь, он замирал, глядя в одну точку, но потом снова возвращался к работе, сжимая рубанок так, будто это был спасательный круг.

* * *

Лев зашел в лабораторию синтетической химии в конце месяца. Миша Баженов стоял у вытяжного шкафа, что-то интенсивно размешивая в колбе. Он не говорил, где был и что делал в свой вынужденный отпуск, но когда он повернулся, Лев увидел в его глазах знакомый огонь – туповатый, сосредоточенный и гениальный.

– Лев, – кивнул Миша, отставляя колбу. – Я готов. Есть идея по синтезу нового противосудорожного. На основе фенитоина, но без его мерзкой гепатотоксичности. Думаю, модифицировать радикал здесь.

Он ткнул пальцем в воображаемую формулу в воздухе.

Лев подошел, хлопнул его по плечу. Это был жест, полный облегчения и той самой, почти братской, связи, которая и держала на плаву весь их «Ковчег».

– Знаешь, за что я ценю тебя, Миша? – сказал Лев, глядя на причудливую аппаратуру. – Ты не умеешь сдаваться. Как, впрочем, и все мы здесь.

* * *

Андрей забирался на колени к отцу с осторожностью, словно боялся разбудить. В его руке был новый рисунок – на этот раз не «Ковчег», а два кривых человечка с удочками на берегу.

– Пап, а когда война кончится, ты будешь меньше работать? – шестилетний лоб наморщился в серьезной думе. – Мама говорит, что тогда раненых не будет. Правда?

Лев взял рисунок, рассматривая его с каким-то щемящим чувством. Он вспомнил, как сам, в далеком детстве, рисовал нечто подобное своему отцу. Круг замкнулся.

– Буду, сынок, – он обнял мальчика, ощущая его хрупкие плечи. – Обязательно буду. Мы с тобой пойдем на рыбалку. Я научу тебя удить, как меня учил мой дед. Мы будем сидеть на берегу Волги, смотреть на воду и говорить обо всем на свете.

– А ты покажешь мне, как червяка на крючок насаживать? – Андрей смотрел на него с восторженным ужасом.

– Покажу. И как поплавок сделать. И как костер разводить.

– Ура! – Андрей обнял его за шею и прижался щекой к щетине. – Я тоже хочу быть врачом, как ты. Чтобы все чинить.

Лев смотрел на этот рисунок, на простую детскую мечту о рыбалке, и понимал – вот ради чего он воюет на своем фронте. Не для статистики, не для отчетов Макарову. Чтобы его сын мог просто сидеть с удочкой на берегу мирной реки.

* * *

Катя положила на стол перед Макаровым папку. Не толстую, как обычно, а тонкую, но с каким-то особым, уверенным видом.

– Сергей Павлович, мы готовы передать документацию по протезам в Москву, – ее голос был ровным и холодным, как сталь. – Но с одним условием.

Макаров скептически поднял бровь.

– Условия? Вы ставите условия Наркомздраву?

– Не условия. А необходимое требование для эффективности. «Ковчег» становится головной организацией Союза по реабилитации инвалидов войны. Со своим бюджетом, штатом и правом утверждать стандарты.

Макаров фыркнул.

– Фантазии! На каком основании?

– На основании этих расчетов, – Катя открыла папку. – Подписанных ведущими экономистами Академии наук. Каждый рубль, вложенный в нашу систему реабилитации, дает пять рублей экономии в течение трех лет. Мы уже провели апробацию на двух тысячах инвалидов. Результаты здесь.

Она положила перед ним очередной лист. Макаров начал читать с насмешкой, но по мере погружения в цифры его лицо стало серьезным. Он тыкал пальцем в тезисы, перепроверял выводы. Но расчеты были железными.

– Вы… вы это серьезно? – наконец выдохнул он.

– Абсолютно, – Катя не отводила взгляда. – Либо вы получаете работающую, экономически выгодную систему. Либо – разрозненные чертежи, которые будут пылиться на полках. Выбор за вами.

Макаров откинулся на спинку стула, его лицо выражало смесь раздражения и вынужденного уважения.

– Ладно, ваша взяла. Но отчетность ежеквартально. И чтобы никаких самовольств!

– Естественно, – Катя кивнула, и в ее глазах вспыхнул огонек победы.

* * *

Ветер на крыше «Ковчега» был пронзительным, мартовским, пахшим талым снегом и далеким дымом. Лев стоял, опершись о холодные перила, глядя на огни города. Рядом с ним возникла плотная фигура Громова.

– Ну что, Иван Петрович? Есть что-нибудь?

Громов молча достал портсигар, предложил Льву, тот отказался. Чекист прикурил, затянулся.

– Леша не в списках пленных, – начал он медленно. – Но и в списках погибших его нет. Есть… нестыковки.

Лев повернулся к нему, сердце замерло.

– Какие?

– По нашим каналам… Не могу раскрыть все детали, но, с Алексеем все в порядке. Даже более чем!

Это не была победа. Это была тончайшая ниточка, волосок надежды. Но в мире, где царила уверенность «пропал без вести – значит, мертв», это было больше, чем ничего.

Лев молча сжал холодные перила. Его пальцы онемели, но он почти не чувствовал холода.

– Спасибо, Иван Петрович.

– Не благодарите, это мой долг.

* * *

Отделение гипербарической оксигенации. Гул компрессоров, запах смазки и озона. За стеклом барокамеры лежал боец с газовой гангреной, которую еще недавно считали безнадежной. Нога была спасена от ампутации, но некроз упорно не отступал.

Лев наблюдал за показаниями манометров. Давление плавно росло. Пациент дышал чистым кислородом. Это была битва на микроскопическом уровне – насыщение тканей кислородом, чтобы добить анаэробные бактерии и стимулировать рост новых сосудов.

После сеанса, когда больного извлекли из камеры, Лев вместе с дежурным врачом осматривал рану. То, что он увидел, заставило его сердце биться ровнее. Граница некроза, еще вчера расползавшаяся багровым пятном, остановилась. По краям появились первые, робкие островки грануляций – розовой, здоровой ткани.

– Есть улучшение, – констатировал врач, и в его голосе прозвучало почти удивление. – Метод стабильно работает.

Лев кивнул. Еще одна крошечная победа, еще один кирпичик в здание медицины будущего, которое они возводили здесь и сейчас, среди войны и разрухи.

Последний день марта выдался на удивление теплым. С крыш звонко капало, снег осел, обнажив грязную, но уже живую землю. Лев и Катя медленно шли по территории «Ковчега», а Андрей бежал впереди, с восторгом шлепая по лужам своими маленькими сапожками.

– Смотри, не промочи ноги! – крикнула ему вдогонку Катя, но в ее голосе не было тревоги, лишь усталая нежность.

Они шли молча, держась за руки. Просто шли. Без целей, без планов, без срочных докладов.

– Мы выстояли, Лева, – тихо сказала Катя, глядя на бегущего сына. – Пережили еще одну зиму, самую долгую.

– Последнюю военную зиму, – добавил Лев. – Дальше будет легче.

Он не был в этом уверен. Мирная жизнь сулила новые битвы – с бюрократами, с консерваторами, с наследием войны в душах людей. Но глядя на смеющегося Андрея, на лицо Кати, освещенное первым весенним солнцем, он хотел в это верить.

Поздним вечером Лев остался в кабинете один. На столе перед ним лежали три предмета, словно символизирующие его жизнь.

Чертеж нового, усовершенствованного протеза кисти с системой биоуправления – воплощение победы разума над плотью.

Письмо от Макарова, полное угроз и недовольства, – символ новой, бюрократической войны.

И рисунок Андрея – два человечка с удочками на берегу. Символ того, ради чего все это затевалось.

Он подошел к окну. Внизу раскинулся весь «Ковчег» – огромный, сложный, живой организм, который он создал. Огни в окнах лабораторий, операционных, палат. Тысячи судеб, тысячи спасенных жизней. Его детище, его крепость, его фронт.

«Война заканчивается, – думал Лев, глядя на свое отражение в темном стекле. – Но моя война… она просто меняет фронт. С бактерий на бюрократов. С осколков на чернила. И главное сражение впереди – не потерять себя в этом новом мире. Не дать бумагам и отчетам съесть того врача, который когда-то проснулся в теле студента Льва Борисова. Остаться человеком. Для Кати, для Андрея, для всех, кто доверил мне свои жизни».

Он глубоко вздохнул и потушил свет на столе. «Ковчег» внизу продолжал жить своей напряженной, целеустремленной жизнью. Готовый к миру. Готовый к новым битвам.

Глава 27
День, когда замолкли пушки ч.1

Ночь в кабинете Льва была не тихой, а наполненной. Тишину здесь измеряли не отсутствием звуков, а их качеством: равномерный гул вентиляции, далекий скрежет лифта, тиканье настенных часов – прототип собранный Крутовым. Лев сидел над отчетом по расходу полиглюкина, цифры плясали перед глазами, сливаясь в серую рябь. Усталость была костной, привычной.

Внезапный стук в дверь прозвучал не как просьба, а как приказ. Ровно три отрывистых удара – дробь Громова.

– Войдите.

Дверь открылась, пропуская внутрь не двух людей, а сгусток ночного холода и напряженности. Иван Петрович Громов вошел первым. За ним, как тень, – Алексей Алексеевич Артемьев. Оба были без головных уборов, лица заостренные, глаза лихорадочно блестели в свете зеленой лампы.

– Это срочно, Лев, – глухо бросил Громов, бросая на стол толстый серый пакет с рваными штампами «СОВ. СЕКРЕТНО» и «ВНЕ ОЧЕРЕДИ».

Лев молча взял пакет. Бумага была шершавой, холодной. Он разорвал его без ножа, поддел ногтем сургучную печать. Внутри лежало несколько листков машинописного текста и перехваченная радиограмма на японском с кривым переводом на полях.

Читал он медленно, впитывая не слова, а смысл, который кристаллизовался в сознании в ледяной, отточенный осколок.

– Отряд 731… Маньчжурия… – он пробежал глазами по тексту. – «Операция »…«… выделение культуры BA-65… диверсия на аэродроме Хабаровск-Центральный… сроки – вторая половина апреля… цель – срыв стратегического развертывания…»

Он поднял взгляд на Громова. Тот стоял неподвижно, только пальцы его правой руки слегка постукивали по планке стула.

– Насколько достоверно?

– Агент «Самурай», – отчеканил Артемьев. Его голос был сухим, как скрип пергамента. – Внедрен в администрацию отряда в тридцать девятом. Передавал данные по чуме в Халхин-Голе. Ни разу не подвел. Но связь прервалась две недели назад. Это – последняя шифровка.

– Культура BA-65, – Лев отложил бумаги, откинулся на спинку кресла, ощущая, как холодок ползет по животу. – Это сибирская язва. Легочная форма, если они распылят аэрозоль… Инкубационный период один-два дня, потом температура за сорок, кровохарканье, смерть через сутки-трое. Без массивной дозы пенициллина в первые часы – летальность под девяносто процентов. На аэродроме… Они хотят выкосить пилотов и технический состав. Остановить нашу авиацию на взлете, в буквальном смысле.

– Что можем сделать? – Громов не спрашивал «можем ли». Он спрашивал «что».

Мозг Льва, измученный бессонницей и тоннами решенных проблем, заработал с привычной, почти пугающей ясностью. Перед внутренним взором промелькнули схемы, списки, маршруты снабжения.

– Сыворотка и вакцина есть в Институте эпидемиологии в Москве, но ее недостаточно для массовой профилактики, и она не сработает при молниеносной форме, – он говорил быстро, тихо, будто рассуждал вслух. – Пенициллин… наши запасы в Приморье мизерные. Вести его из Куйбышева – две недели минимум, не успеем.

– Значит, тупик? – в голосе Артемьева прозвучала не привычная жесткость, а странная, почти человеческая усталость.

– Нет. – Лев встал, подошел к карте СССР на стене. Его палец лег на линию Транссиба. – Тупик – это если ждать. Мы не будем ждать. У нас есть МЭЛБР.

Мобильная эпидемиологическая лаборатория на колесах – его идея, рожденная после Сталинграда, воплощенная в металл Крутовым и оснащенная Пшеничновым. Вагон-лаборатория, вагон-стерилизатор, вагон-изолятор, вагон-склад. Автономность – месяц. Эшелон-призрак, который можно бросить в любую точку фронта или тыла.

– МЭЛБР сейчас на западном складе, в консервации, – сказал он, поворачиваясь к ним. – Её нужно разконсервировать за двадцать четыре часа. Загрузить запас наших самых современных антибиотиков: левомицетин, грамицидин С, весь запас бициллина. Плюс сыворотку, которую удастся собрать по округе. Плюс наш полевой автоклав, палатки, средства индивидуальной защиты. И команду.

– Кого?

– Пшеничнова – он главный. С ним – его лучших микробиологов, двух эпидемиологов из моего резерва, десять опытных медсестер, прошедших школу тифа. И усиленный взвод охраны НКВД. Не для проформы, для карантинного режима. Если что-то пойдет не так… – Лев не договорил, все в комнате поняли. Если зараза вырвется из-под контроля, тот взвод должен будет выполнить самый страшный приказ.

– Согласовано, – коротко кивнул Громов. – Я беру на себя «зеленую улицу» до Читы. Артемьев координирует погрузку и подбор людей. У вас есть список?

– Через час будет. – Лев уже писал на блокноте, его почерк, обычно четкий, сейчас был угловатым, рваным. – Отправка с рассветом, каждый час дороги на счету.

Громов и Артемьев переглянулись. За годы войны этот взгляд стал языком, на котором они общались с Львом. В нем было признание, тяжелая ответственность и то самое вынужденное товарищество, которое крепче иной дружбы.

– Это последняя битва нашей войны, Иван Петрович, – тихо, но отчетливо произнес Лев, глядя в заоконную тьму, где еще не брезжил рассвет. – С невидимым врагом.

Громов лишь хрипло крякнул, поправил портупею.

– Тогда дадим ему последний бой.

Они вышли так же быстро, как и вошли. Лев остался один в кольце света от лампы. Он взял трубку прямого провода, продиктовал дежурному по институту короткий, не терпящий возражений приказ: «Тревога для персонала МЭЛБР. Явка к семи утра на западный склад. Без объяснений». Потом позвонил домой, Катя сняла трубку на первом гудке.

– Я задерживаюсь, Катюш. Не жди, ложись спать.

– Проблема? – её голос был сонным, но сразу собранным.

– Последняя, надеюсь. Из другого театра военных действий.

Он услышал, как она тихо вздохнула. Этот вздох значил всё: понимание, тревогу, принятие.

– Будь осторожен милый.

– Целую тебя и Андрюшу.

Он положил трубку и закрыл глаза. За веками проплывали не лица, а карты, графики, формулы смертности. Сибирская язва. Бацилла anthracis. Споры сохраняются в почве десятилетиями. Они хотят отравить землю. Он снова открыл глаза. Усталость отступила, сменившись холодной, ясной концентрацией. Война ещё не отпустила их, она просто сменила адрес.

Через три дня, когда эшелон с МЭЛБР уже мчался на восток, отдаваясь на стрелках тяжким стуком колес, в «Ковчеге» пытались дать бой другому, не менее безжалостному врагу.

Отделение рентгенологии встретило Льва страхом. Не явным, крикливым, а тихим, притаившимся в глазах пациента, лежащего на жестком столе под громоздким аппаратом. Профессор Георгий Артемьевич Зедгенидзе смотрел не на больного, а на снимки прототипа флюороскопа, где тень опухоли, словно спрут, обвивала гортань пожилого человека.

– Обширная инфильтрация, – пробормотал он, щелкая выключателем. Лампы погасли, в комнате остался только тусклый свет из коридора. – Карцинома, запущенная. Операция – тотальная ларингэктомия, даже Бакулев не возьмется, слишком близко к крупным сосудам. Лучевая… – он обернулся к Льву, который стоял рядом в темном халате. – Наш «трофейный зверь» готов. Но дозы, Лев Борисович, дозы. Немцы использовали его для поверхностных опухолей кожи. Глубинная дозиметрия не отработана. Мы можем спалить всё: и опухоль, и здоровые ткани, и спинной мозг.

Пациент, ученый-химик, эвакуированный из Ленинграда, слабо кашлянул. Его взгляд был прозрачным, отрешенным.

– Я все понимаю, профессор. Морфий уже не помогает. Говорят, вы можете попробовать что-то новое, я согласен на любые условия.

Лев подошел к столу. Аппарат в углу действительно напоминал зверя – массивный немецкий, доработанный инженероми: добавлены свинцовые диафрагмы, самодельный колиматор, собранный из деталей авиационного прицела. На столе лежали листки с расчетами, которые он делал прошлой ночью. Формулы из памяти, адаптированные к мощности этой дуры, приблизительные, спекулятивные. Здесь, в сорок четвертом, это не терапия, а русская рулетка с шестью патронами в барабане.

– Георгий Артемьевич, мы играем не в богов, – тихо сказал Лев, кладя руку на холодную металлическую стойку аппарата. – У нас грязные руки и очень туманные правила. Но это единственный шанс, который у него есть. В моем… – он запнулся, – в том мире, который я могу представить, это была бы рутина. Контролируемая, точная. Здесь – только шанс.

– На чем основаны ваши «туманные правила»? – спросил Зедгенидзе, но в его голосе не было вызова, только профессиональная жажда хоть какой-то опоры.

– На анатомии, на физике. И на отчаянии, – честно ответил Лев. – Мы берем минимальную дозу, которую, по нашим прикидкам, выдержит спинной мозг. Делим ее на десять сеансов. Нацеливаем луч точно на тень, и смотрим. Если будет лучевой ожог слизистой – остановимся. Если нет… может, повезет.

Они помогли пациенту лечь, накрыли свинцовыми фартуками все, кроме квадрата кожи на шее. Зедгенидзе кропотливо выставлял координаты по рентгеновскому снимку, приклеенному к экрану. Лев стоял у пульта, его палец лежал на тумблере. В комнате было слышно только тяжелое, хриплое дыхание больного.

– Включаю.

Гудение трансформатора, щелчок. Невидимый луч, несущий в себе и надежду, и смерть, пронзил ткань. Лев следил за секундомером. Пятнадцать секунд. Стоп.

– Все, – выдохнул он. Первый сеанс длился меньше, чем одна схватка у роженицы.

Когда аппарат выключили, пациент медленно открыл глаза.

– И все? Ничего не почувствовал.

– Так и должно быть, – сказал Лев, помогая ему сесть. – Сейчас не должно. Эффект – кумулятивный. Как солнце, которое светит каждый день понемногу.

Ученый кивнул, его пальцы потрогали шею.

– Солнце… Да, хорошая аналогия. Спасибо, хоть что-то, кроме морфия. Хоть какая-то активность против этой… твари внутри.

Его увели. Лев и Зедгенидзе остались в комнате, пахнущей озоном и безнадежностью.

– Что думаете? – спросил Зедгенидзе, закуривая.

– Думаю, что через два дня у него начнется эзофагит. Будет больно глотать. Через пять – эритема на коже. А опухоль… опухоль, может, через месяц немного уменьшится. Или не уменьшится.

– И зачем тогда?

– Затем, – Лев потушил свет, – чтобы он знал, что мы боролись, а не просто ждали. И чтобы мы знали, что путь есть. Даже если мы идем по нему на ощупь, в полной темноте. Нам нужны данные испытаний.

Они вышли в коридор, где пахло уже привычными лекарствами, антисептиком и жизнью, которая, вопреки всему, цеплялась за каждый день.

* * *

Актовый зал был полон. Душный воздух пах пылью от драпировок, табаком, и тем особенным запахом коллективного напряжения – смесью пота, машинного масла с одежды техников и сладковатого запаха дезинфектанта, въевшегося в кожу. Лев сидел в президиуме между Катей и Ждановым, с показной невозмутимостью разглядывая собравшихся. Под столом его правая рука непроизвольно сжимала и разжималась. Партсобрание.