Текст книги "Врач из будущего. Подвиг (СИ)"

Автор книги: Андрей Корнеев

Соавторы: Федор Серегин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Операционная №2 была залита холодным светом шаровых ламп. Воздух, стерильный и напряженный, вибрировал от тихого гудения аппаратуры и прерывистого, хриплого дыхания пациента на столе. Молодой танкист, его лицо под маской было землистым, а губы синеватыми, лежал в состоянии глубокого коллапса. Торакальное ранение, пневмоторакс уже был дренирован, но вены спались – капельница не работала, игла выскальзывала из тонких, нитевидных сосудов. Жизнь утекала, и остановить это не получалось.

– Давайте же, что вы возитесь! – раздался у дверей низкий, властный голос. В операционную вошел Александр Николаевич Бакулев. Его мощная фигура в халате казалась еще массивнее. Он скептически окинул взглядом происходящее.

– Вен нет? Значит, резать! Веносекция! Что за цирк с иголками?

Лев, не отрываясь от руки пациента, где он безуспешно пытался найти вену, ответил спокойно:

– Александр Николаевич, веносекция займет время, а у нас его нет. Давление падает на глазах.

– И что вы предлагаете? Иглой в кость? – Бакулев фыркнул, подойдя ближе. – Это варварство, Борисов! Я читал про такие методы в старых немецких журналах. Это от безысходности, а не от науки!

В этот момент в предоперационную вошел главный инженер Крутов. В его руках был металлический поднос с пятью разными устройствами. Они напоминали толстые иглы с упорами и боковыми отверстиями. Это были усовершенствованные прототипы аппарата для внутрикостного вливания.

– Вот, Лев Борисович, как вы и просили, – Крутов поставил поднос на инструментальный столик. – Пять вариантов. Разная длина, калибр, угол заточки. Материал нержавейка.

Лев кивнул, его взгляд скользнул по инструментам поднесенных сестрой. Он выбрал один – среднего калибра, с массивным упором-ограничителем.

– Спасибо, Николай Андреевич. – Он повернулся к Бакулеву. – Александр Николаевич, прошу вас, наблюдайте. Это не варварство, это физика. Костный мозг – это та же сосудистая сеть, и она не спадается.

Он не стал ждать ответа. Движения его были быстрыми и выверенными. Протер кожу на грудине танкиста спиртом. Левой рукой нашел ориентиры, правой – уверенно, без раздумий, установил острую иглу под углом. Раздался короткий, сухой хруст, похожий на хруст скорлупы. Игла вошла в грудину, Лев убрал мандрен, присоединил шприц с физраствором и медленно надавил на поршень. Жидкость пошла без сопротивления.

– Видите? – тихо сказал Лев, глядя на Бакулева.

Тот молчал, уставившись на место введения. Его скепсис боролся с профессиональным интересом. Но вот что-то изменилось. Аппарат ЭКГ у изголовья, до этого вырисовавший тревожный рисунок, начал менять тон. Частота сердечных сокращений, которая падала, замедлила свое падение. Через минуту она стабилизировалась. Еще через две – давление поползло вверх.

Бакулев тяжело вздохнул. Он подошел ближе, внимательно рассмотрел конструкцию иглы в руках Льва.

– Ладно, Лев Борисович, – его голос потерял прежнюю агрессию, в нем звучала усталая покорность фактам. – Ты убедил. Это… эффективно, чертовски эффективно. – Он помолчал, глядя на закрепленную иглу. – Учи моих людей. Но если будет сепсис, остеомиелит… – он ткнул пальцем в грудь Льва, – отвечать тебе, товарищ директор.

Лев снял маску, на его лице выступила испарина, но в глазах горел огонь.

– Организуем обучение сегодня же. И про сепсис – контроль стерильности будет тотальным.

Бакулев, кивнув, развернулся и вышел из операционной, уже отдавая распоряжения дежурной сестре насчет сбора хирургов. Конвейер спасения получил новую, жизненно важную деталь.

Кабинет Льва на шестнадцатом этаже больше напоминал чертежную мастерскую, чем место руководителя. На большом дубовом столе, отодвинув в сторону кипы бумаг, Лев разложил несколько крупных листов ватмана. На них были изображены сложные чертежи: кольца, спицы, стержни, гайки. Эскизы аппарата внешней фиксации.

В кабинете, кроме Льва, были Юдин, главный инженер Крутов и Сашка. Воздух был густ от табачного дыма – курили все, кроме Льва.

– Смотрите, – Лев обвел карандашом одно из колец на чертеже. – Основной принцип – чрескостный остеосинтез. Спицы проводятся через кость выше и ниже перелома, фиксируются на этих кольцах. Затем кольца стягиваются стержнями. Мы можем менять расстояние, угол, добиваясь идеальной репозиции отломков.

Юдин, прищурившись, изучал чертежи с хирургической пристрастностью.

– Кольца должны быть разъемными, Борисов, – он ткнул длинным пальцем в рисунок. – Иначе как накладывать? Резать мягкие ткани по всей окружности? Это же калечащая операция! – Он взял карандаш и на свободном поле быстрыми штрихами набросал свой вариант – кольцо с защелкой или винтовым соединением. – Вот так, наложили и замкнули. Материал только нержавеющая сталь. Никакого железа, которое заржавеет в ране через неделю. Только нержавейка.

– Все верно, я уже дал распоряжение инженерам товарища Крутова подготовить нужную сталь. – уточнил Лев.

Крутов, до этого молча кивавший, внес свое предложение:

– Резьбу на стержнях и гайках надо делать мелкую. Чтобы была точная регулировка. И ключи унифицированные. Чтобы хирург в операционной не искал подходящий гаечный ключ.

– Сделаем, – бросил Сашка, делая пометку в своем вечном блокноте. – Найдем токаря-виртуоза, без этого никак.

В этот момент дверь кабинета с силой распахнулась. На пороге стоял парторг института, Силантьев. Его лицо было красным от возмущения.

– Борисов! Вы с ума сошли? – он, не здороваясь, подошел к столу и стал тыкать пальцем в чертежи. – Что это за… велосипеды? Я только что из цеха! Там инженеры Крутова сталью разбрасывается! Вы будете тратить дефицитную сталь, время инженеров на эти… скобы⁈ – Его голос сорвался на фальцет. – На фронте солдаты с палками воюют, патронов не хватает, а вы тут фантастику собираете! Нужны простые, надежные шины! Деревянные! А не эта… механика!

В кабинете повисла тягостная пауза. Сашка замер, Крутов потупил взгляд. Лев собрался с мыслями для ответа, это вообще не дело для парторга, но его опередил Юдин.

Сергей Сергеевич медленно повернулся к Силантьеву. Его высокий, худой стан казался еще выше. Он не повысил голос, но его тихая, холодная речь резала воздух, как скальпель.

– Товарищ парторг, – начал он, и каждое слово падало, как капля ледяной воды. – Эти «велосипеды» позволят солдату с раздробленной голенью не только остаться на двух ногах, но и вернуться в строй через три месяца. А ваша надежная деревянная шина отправит его на инвалидность на всю жизнь. – Юдин сделал шаг вперед, и Силантьев невольно отступил. – Выбирайте: сэкономить сейчас на нескольких килограммах стали или получить калеку, который будет обузой для государства, своей семьи и, простите, для вашей партийной совести. Я, как коммунист, – Юдин отчетливо выговорил эти слова, – выбираю сталь. Я выбираю возвращение бойца в строй. А вы?

Силантьев побледнел. Его агрессия сдулась, словно проколотый воздушный шар. Он беспомощно поводил глазами по суровым лицам собравшихся, пробормотал что-то невнятное и, пятясь, вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь.

Лев перевел дух. Он посмотрел на Крутова.

– Николай Андреевич, делаем из того, что есть. Первые три прототипа через неделю. Назовем его… аппарат Борисова-Юдина.

Юдин хмыкнул, поправляя очки.

– Название – дело десятое, Борисов. Лишь бы работал, и чтобы Силантьев нам больше не мешал.

* * *

Его привезли с передовой с пометкой «буйный». Боец, старший сержант, был привязан к койке в отдельной палате. Он не лежал в ступоре, как пациенты Сухаревой. Он метался, его тело било в судорожных припадках, слюна с розовой пеной от прикушенного языка стекала на подушку. Когда приступ ненадолго отпускал, он не узнавал никого, его глаза были полы животным ужасом и яростью. Он пытался кричать, но из горла вырывались только хрипы. Это было лицо без личности, стертое ударной волной.

У его койки стояли Лев, Груня Ефимовна Сухарева и Николай Сергеевич Простаков. Последний держал в руках небольшой флакон с бесцветной жидкостью.

– Эпилепсия, – тихо констатировала Сухарева. – Органическая. Спровоцированная черепно-мозговой травмой, судорожный очаг. Стандартные седативы – барбитураты не помогают. Только угнетают дыхательный центр.

– Фенитоин, – так же тихо сказал Простаков. Он встряхнул флакон. – Прошел доклинические испытания на животных. Должен купировать судорожную активность. Механизм – блокада натриевых каналов в нейронах.

Лев смотрел на бойца. Вид этого сильного, сломленного человека был невыносим. Это была не боль души, как у других, это был слом самого механизма.

– Рискнем? – спросил он, глядя на Сухареву.

Та кивнула, ее умное, серьезное лицо было напряжено.

– Иного выхода нет, без этого мы его потеряем. Он умрет от истощения или травмирует себя во время приступа.

Под наблюдением Льва и Сухаревой, медсестра, стараясь не смотреть в дикие глаза сержанта, ввела препарат внутримышечно. Прошло десять минут. Двадцать. Боец продолжал биться, Лев уже начал терять надежду.

Но через тридцать минут судороги стали слабее. Еще через десять прекратились совсем. Тело сержанта обмякло, тяжелое, потное. Его дыхание из хриплого и прерывистого стало глубоким, ровным. Он погрузился в сон, не похожий на постинсультную кому, а в настоящий, исцеляющий сон.

Сухарева подошла к койке, поправила одеяло. Она повернулась к Льву, и в ее глазах Лев увидел не торжество, а суровое удовлетворение ученого, гипотеза которого подтвердилась.

– Это не лечение, Лев Борисов, – сказала она. – Это снятие симптома. Фенитоин не вернет ему память и не снимет страх. Но без этого симптома у меня теперь есть шанс с ним работать. Теперь он доступен для психотерапии.

Лев вздохнул. Еще один рубеж был взят. Война на уровне нервной клетки.

* * *

Михаил Анатольевич Баженов стоял перед своим детищем – небольшой установкой для помола и смешивания. По конвейерной ленте тёк сероватый порошок. Он поймал горсть, растер между пальцев и с отвращением бросил обратно.

– Грязь! – проворчал он. – Сплошная грязь! Крупные кристаллы, примеси… Идеальная фракция – до 50 микрон, а у нас как песок. – Он обернулся к Льву, который только что вошел. – Лев, без нормальной центрифуги и вибросита мы будем делать абразив для шлифовки, а не антисептик!

– А если просеивать вручную? – предложил Лев, зная, что это тупик.

– Вручную? – Миша снял очки и яростно протер их халатом. – Ты знаешь, какой выход? Десять процентов! Остальное в отходы. А сырье-то дефицитное!

В дверь постучали. Вошел Сашка, с лицом, выражавшим крайнюю степень усталости.

– Миш, с пергаментом все плохо. Запасов очень мало. – Он увидел выражение лица Баженова и поднял руку. – Знаю, знаю! Но я нашел выход, целлюлозный комбинат. У них есть брак – толстая оберточная бумага. Мы можем попробовать пропитать ее воском. Это будет не пергамент, но… лучше, чем ничего.

– Воск? – оживился Миша. – А если добавить парафин? Чтобы не трескался на морозе? Давай пробовать!

Лев наблюдал за этим диалогом с горьковатым удовлетворением. Они учились обходиться тем, что есть. Рождалась новая, кустарная, но эффективная технология.

В это время в лаборатории Сергей Викторович Аничков, фармаколог, работал над новой формой – мазью. Порошок Баженова был эффективен, но легко вымывался из ран кровью и гноем.

– Ланолин и вазелин, – бормотал он, смешивая компоненты на водяной бане. – Создаем барьер. Мазь будет держаться сутками. – Он добавил в жировую основу тщательно отмеренную порцию порошка Баженова. – Стрептоцидовая мазь, название пока рабочее.

Лев подошел к нему.

– Сергей Викторович, как успехи?

– Смотри, – Аничков намазал немного мази на стеклянную пластину. – Текстура приемлемая, не растекается, но и не слишком густая. Теперь испытания на адгезию и высвобождение действующего вещества.

В другой части этажа, в стерильной зоне, Зинаида Виссарионовна Ермольева и Миша Баженов (перебежавший сюда от своих порошков) стояли у большого стеклянного биореактора. Внутри булькала мутная жидкость.

– Выход стабильный, – сказала Ермольева, сверяясь с лабораторным журналом. – Но все равно низкий. Ключевая проблема – гидроксилирование на одиннадцатой позиции. Химический метод дает слишком много примесей.

– А если использовать микробиологический метод? – как бы случайно, предложил Лев, стоявший рядом. – Есть же работы по ферментации. Подобрать штамм микроорганизмов, которые смогут проводить эту реакцию. Это удешевит процесс в разы.

Ермольева и Баженов переглянулись. Идея витала в воздухе, но Лев сформулировал ее с такой точностью, будто знал готовый ответ.

– Микробиология… – протянула Ермольева. – Да, это возможно. Но штаммы… их поиск займет время.

– У нас нет времени, Зинаида Виссарионовна, как всегда, – мягко, но настойчиво сказал Лев. – У нас есть недели. Используйте все ресурсы, это не только противовоспалительное. Это шок, ожоги, отек мозга. Это ключ к десяткам состояний, которые до этого были приговором.

Груня Ефимовна Сухарева положила на стол Льва несколько листов.

– Первые «Методические рекомендации по работе с военным неврозом», – объявила она. – Это не брошюра, конечно. Но это система. Описаны основные синдромы: истерические реакции, депрессивные состояния, агрессивное поведение. И методы: от простого собеседования до трудовой терапии.

Лев пролистал листы. Это был прообраз будущих протоколов по ПТСР. Сухая, научная, но невероятно важная работа.

– Отлично, Груня Ефимовна. Размножить и раздать всем начальникам отделений. Чтобы каждый врач знал, что делать, когда сталкивается не с раной, а с сломленной душой.

Глава 6
Стальные нервы и стальные скобы ч.2

Поздний вечер. Лев сидел в своем кабинете, пытаясь сконцентрироваться на отчетах. Глаза слипались. Вдруг дверь открылась без стука, на пороге стояли Громов и Артемьев. Лица у них были усталыми, но собранными, как у людей, привыкших к ночным вызовам.

– Не помешаем? – голос Громова был риторическим вопросом. Они уже входили.

Артемьев, не говоря ни слова, положил на стол Льва папку с грифом «Сов. секретно».

– Приказ по ГКО. И личная благодарность от Сталина за туннель.

Лев открыл папку. Там были чертежи и отчет о завершении первого этапа строительства. Его мысленно вернуло на несколько лет назад, в 1938 год. Он тогда, используя все свое влияние и знание будущего, сумел выйти на Громова с безумной идеей: построить секретный подземный ход из Ленинграда. Он аргументировал это необходимостью эвакуации стратегических кадров и грузов в случае войны или блокады города. План был утвержден на самом верху. Рабочих набирали из дальних уголков страны, без связей в Ленинграде, и все они подписали бумаги о неразглашении. И вот теперь этот туннель, о котором не знали даже многие в Генштабе, стал единственной «ниточкой жизни».

– И как… функционирует? – спросил Лев, откладывая папку.

– Пока работает, – сухо ответил Артемьев. – Эвакуировали первую партию детей из детского дома. И группу физиков. С продуктами пока сложнее, но запустили обратный поток.

Лев посмотрел на него.

– А обычных людей? Рабочих с заводов? Женщин, стариков?

Громов покачал головой, его лицо было каменным.

– Нельзя, Лев. Начнется паника, срыв производства. Туннель – для стратегических кадров и грузов. Это приказ сверху.

– То есть, Иван Петрович, мы спасаем избранных? – в голосе Льва прозвучала горечь.

Артемьев холодно парировал, глядя на него прямо:

– Мы спасаем будущее страны. Твой «Ковчег» такая же избранность, прими это. Не всем дано умереть героем. Кому-то нужно выжить и работать.

Лев сглотнул. Он ненавидел эту логику, но понимал ее безжалостную правоту.

Артемьев неожиданно достал из портфеля плоскую фляжку.

– Шустовский, – пояснил он. – Очень недурный коньяк. Выпьем?

Они выпили молча, без тостов. Коньяк обжег горло, но не согрел душу.

– А что там с Лешой? Есть новости? – спросил Лев, ставя стакан.

– Жив, здоров, что самое главное, – отрубил Громов. – Больше сказать не могу.

– А как с противовоздушной обороной Куйбышева? – продолжал Лев.

– Все надежно, – ответил Артемьев. – Как в Москве. Немец не прорвется, так что работай и спи спокойно.

– А Сикорский? Вертолеты?

Артемьев хмыкнул.

– Пока не до того. Все силы на фронтовую авиацию, но твой Сикорский работает. Называет свою машину «летающей вагонеткой». Говорит, для санитарной эвакуации – идеально. Вертолеты будут, я обещаю. Но скорее уже после войны.

Они допили коньяк. Громов и Артемьев ушли так же внезапно, как и появились. Лев остался один в тишине кабинета, с тяжелым осознанием того, что он – часть этой гигантской, безжалостной машины, которая ради будущего жертвует настоящим.

Квартира Борисовых в доме для руководства была небогатой, но уютной. Пахло пирогами, которые испекла Анна, и старыми книгами. Лев и Катя пришли навестить родителей и сына.

Борис Борисович сидел за столом, заваленным бумагами с грифом «ОБХСС». Он выглядел постаревшим, но в его глазах горел знакомый огонек борца.

– Сын, – сказал он, откладывая папку. – Война все вывернула наизнанку, одни воруют гвозди на стройках оборонительных рубежей, другие – целые составы с медикаментами. – Он понизил голос. – Вчера раскрыли схему, представляешь? Медсестра из госпиталя и завскладом продавали морфий и твои препараты, Лев. Те, что для тяжелых раненых.

Лев почувствовал, как сжались кулаки.

– Вредители… Они получили по заслугам?

– Получили что положено, – холодно ответил отец. – Приговор приведен в исполнение. На этом фронте пощады нет.

Лев кивнул. Он не испытывал жалости, только холодную ярость. «Пока молодые ребята гибнут на фронте, а другие работают без продыху в тылу, эти мрази…»

В углу комнаты Анна Борисова сидела с Андрюшей на коленях и читала ему книжку. Мальчик слушал, широко раскрыв глаза. Потом он взял цветной карандаш и начал рисовать на листе бумаги.

– Старые навыки не забываются, Лёва, – сказала мать, поднимая на него взгляд. – Я тут в терапевтическом отделении помогаю, спасибо что разрешил. Хоть какая-то польза. И вижу… странное. Раненые, которые должны бы идти на поправку, впадают в апатию. Стыдятся, что они в тылу, пока другие воюют. Называют это «тыловым синдромом».

Лев внимательно посмотрел на мать. Ее наблюдательность, как всегда, была острой.

– Спасибо, мама, я поговорю с Сухаревой, это ее область.

В это время Андрюша подбежал к дедушке и показал свой рисунок.

– Смотри, деда!

На рисунке был изображен «Ковчег», но с огромным пропеллером на крыше. Он летел над полем боя, а из его окон спускались веревочные лестницы, по которым карабкались маленькие солдатики.

– Папа, а наш дом тоже умеет летать? – спросил Андрюша, глядя на Льва.

Лев взял рисунок. Детская фантазия поразила его своей прозорливостью. Он посмотрел на Катю, потом на сына.

– Нет, сынок, не умеет. Но мы сделаем все, чтобы он всегда оставался крепостью. Самой надежной.

Позже он повесил рисунок на стену рядом со схемой аппарата Борисова-Юдина. Два разных символа одной и той же надежды.

Ночь опустилась над «Ковчегом», принеся с собой не покой, а иное измерение напряжения. Лев сидел в своем кабинете, пытаясь сосредоточиться на отчетах о расходе медикаментов. Цифры расплывались перед глазами, превращаясь в кровавые пятна.

Голова его клонилась к столу. Бумаги под щекой были прохладными. Он не заметил, как провалился в сон.

Ему снился Леша. Не таким, каким он запомнил его при последней встрече – веселым, немного наивным, с горящими глазами. Во сне Леша стоял перед ним в гимнастерке, залитой чем-то темным, липким. Не то грязью, не то кровью. Его лицо было землистым, глаза – пустыми, как у тех контуженных, что лежали у Сухаревой. Он молча протягивал Льву руку. В ней был шприц. Пустой, с разбитым стеклом цилиндра и погнутой иглой. Лев хотел крикнуть, спросить, но не мог издать ни звука. А когда протянул руку, чтобы взять этот шприц, за спиной у Леши возникло бесконечное поле, усеянное такими же пустыми, разбитыми шприцами. Они лежали среди развороченной земли, как странные металлические цветы, и их было тысячи. Десятки тысяч.

Он проснулся от собственного стона. Сердце колотилось, будя в груди отголоски старой, не его боли. В горле стоял ком. Он поднял голову, потянулся к графину с водой, но рука дрогнула, и вода пролилась на отчеты. Он смотрел на это несколько секунд, не в силах двинуться, все еще находясь во власти сна.

Потом встал, подошел к окну. «Ковчег» внизу спал, если это можно было назвать сном. Горели окна операционных, приемного покоя, лабораторий. Его линия фронта. Он повернулся и увидел на стене рисунок Андрюши. «Ковчег» с пропеллером. Детская вера в то, что их дом может летать, может спасать. Он снял рисунок со стены и приколол его рядом с чертежами аппарата внешней фиксации. Два разных подхода к одной проблеме – спасению. Один – технический, сложный, другой же простой и чистой веры.

Дверь тихо открылась. Вошла Катя. Она была в халате, волосы собраны в небрежный пучок. Видно было, что она тоже не спала.

– Лев, ты как? Я услышала ты… стонал? – с обеспокоенным лицом, спросила Катя

– Приснилось муть какая-то, – коротко бросил он, не поворачиваясь.

Она подошла и встала рядом, плечом к плечу. Посмотрела на рисунок, потом на чертежи.

– Андрюша сегодня спросил, вернется ли дядя Леша до его дня рождения.

Лев сглотнул. День рождения Андрюши был совсем скоро.

– И что ты сказала?

– Сказала, что дядя Леша очень занят, воюет с фашистами. И что папа делает все возможное, чтобы он поскорее вернулся.

Она положила руку ему на спину, ладонь была теплой через тонкую ткань рубашки. Они стояли молча, глядя на огни внизу. Никакие слова не были нужны.

* * *

Терапевтическое отделение было тихим, почти умиротворенным, после грохота и стонов приемного покоя. Сюда поступали те, чьи раны были не на теле, а внутри, или те, чье состояние не поддавалось простой диагностике.

Именно таким был боец, лежавший в палате №7. Молодой лейтенант-артиллерист, с виду почти здоров. Легкая контузия, по документам. Но его мучила странная слабость. Он не мог подняться с койки, давление было стабильно низким, а кожа приобрела странный, бронзовый оттенок, особенно заметный на сгибах ладоней и в области шрамов.

– Астения, – разводили руками терапевты. – Последствия контузии, назначен отдых, усиленное питание.

Но улучшения не наступало. Боец таял на глазах, погружаясь в апатию. Его случайно заметила Анна Борисова, помогавшая в отделении. Она принесла ему бульон и, убирая поднос, обратила внимание на его кожу.

– Лёва, – сказала она сыну, заглянув в кабинет. – Там, в седьмой палате в терапии, странный больной. У него… кожа, как у старой бронзовой статуэтки. И в жару он сухой, совсем не потеет. Мне это о чем-то говорит, но не могу понять…

Лев оторвался от бумаг. Описание зацепило что-то в глубине памяти. Не его, а Ивана Горькова, его прошлой личностью из будущего, штудировавшего редкие патологии.

– Бронзовая кожа? Адинамия? Гипотония? – переспросил он.

– Да! Именно так!

Лев поднялся.

– Собирайте консилиум, сейчас.

Через пятнадцать минут у койки лейтенанта собрались Лев, Анна и два ординатора-терапевта. Лев провел осмотр, ссе сходилось. Слабость, гипотония, гиперпигментация. Он надавил на область почек – боец чуть не вскрикнул от боли.

– Исключаем анемию, проблемы с печенью, – начал Лев, глядя на терапевтов. – Анализы в норме, кроме одного – натрий. Он будет низким, а Калий высоким.

– Но почему, Лев Борисович? – спросил один из ординаторов.

– Потому что у него отказывают надпочечники, – четко сказал Лев. – Болезнь Аддисона, редчайшая патология. Спровоцирована, скорее всего, чудовищным стрессом от контузии. Его организм не вырабатывает кортизол. Без него – смерть. Ему нужен не отдых, ему нужен гормон.

В палате воцарилась тишина. Терапевты смотрели на Льва с недоверием.

– Кортизол? Но где мы его возьмем? Таких препаратов нет!

– Есть, – возразил Лев. – Пока в опытной партии. В лаборатории Ермольевой и Баженова. Они как раз закончили синтез гидрокортизона.

Он послал срочного гонца в лабораторию. Через десять минут Простаков лично принес небольшой флакон с белым порошком.

– Первая очищенная партия, Лев Борисович. Теоретически, должен работать.

Препарат развели и ввели лейтенанту внутримышечно. Эффект был не мгновенным, но ошеломляющим. На следующее утро дежурная сестра с изумлением обнаружила, что боец сидит на кровати и пытается есть кашу. Его давление нормализовалось. Спустя сутки он смог самостоятельно дойти до туалета. Бронзовый оттенок кожи не исчез, но его глаза, до этого тусклые и безразличные, снова горели жизнью.

Анна Борисова смотрела на сына с безмерной гордостью. Это была не его личная победа. Это была победа всей системы, которую они создавали. И ее, матери, скромное, но точное наблюдение стало тем самым ключом, который открыл дверь к спасению.

* * *

Операционная №1. Яркий свет ламп выхватывал из полумрака покрытое стерильными простынями тело пациента. На столе лежал боец с ложным суставом бедра – последствие неудачного предыдущего лечения. Кость срослась неправильно, нога была укорочена, каждый шаг причинял адскую боль. Теперь ему предстояла повторная, крайне сложная операция.

За столом стояли Юдин и Лев, ассистенты. Между ними на инструментальном столике лежал собранный прототип аппарата Борисова-Юдина. Он блестел холодным светом медицинской стали – кольца, спицы, стержни с резьбой, гайки.

– Ну что, Сергей Сергеевич, начинаем? – тихо спросил Лев, надевая перчатки.

Юдин кивнул, его глаза за стеклами очков были сосредоточенны.

– Начинаем. Только, ради бога, без лишней спешки. Помни, мы тут не табуретку собираем.

Он сделал разрез, обнажил кость. Потом взял первую спицу – толстую, острую. Дрель в его руках гудела, как разъяренный шмель. Спица, вращаясь, прошла через кожу, мышцы и вошла в кость выше перелома с характерным хрустом. Юдин не дрогнул. Он установил первое кольцо, закрепил на нем спицу специальными зажимами. Потом – вторую спицу ниже перелома, второе кольцо.

– Теперь, Борисов, твой черед, – сказал Юдин, отходя и давая Льву доступ. – Соединяй.

Лев взял стержень с резьбой. Его руки были сухими и готовыми. Он вставил стержень в пазы на кольцах, начал закручивать гайки, механизм подчинялся ему. Кольца стали сближаться, отломки кости – вставать на место. Это была ювелирная работа. Слишком сильное давление – и кость треснет, слишком слабое – не будет стабильной фиксации.

– Стоп, – скомандовал Юдин, глядя на контрольный рентгеновский снимок, который тут же проявили и принесли в операционную. – Идеально, фиксируй.

Лев затянул контргайки, аппарат был собран. Он представлял собой громоздкую, но продуманную конструкцию, охватывающую ногу бойца. Кость была зафиксирована в анатомически правильном положении.

Юдин отошел от стола, протер руки. Его лицо было усталым, но удовлетворенным. Он посмотрел на Льва.

– Ну вот, Борисов. Твой «велосипед» собрали. – Он подошел к еще не отошевшему от наркоза бойцу, потрогал пальцем стальное кольцо. – Теперь посмотрим, поедет ли он. Если все пойдет так, как ты обещал, через месяц этот парень встанет на костыли. А через три… пойдет сам. Без палки и без хромоты.

Это был не вопрос. Это была констатация. Верил ли Юдин до конца? Не полностью. Но он видел результат, кость была зафиксирована так, как не позволял ни один известный ему метод.

Лев смотрел на свое детище. На аппарат, который в другой истории назвали бы аппаратом Илизарова. Здесь он был аппаратом Борисова-Юдина. Первая ласточка. Исторический момент для советской, да и мировой травматологии.

– За мной последнее слово, Сергей Сергеевич, – тихо сказал Лев. – Теперь лечить. Препараты и время сделают свое. Мы им лишь поможем.

* * *

Середина сентября принесла с собой первые заморозки. По утрам на крышах «Ковчега» лежал иней, а Волга подернулась легкой дымкой. Воздух стал острым, колким.

Лев и Катя снова стояли на крыше, на их привычном месте. Внизу горели окна, но теперь их свет казался не тревожным, а деловым, уверенным. «Ковчег» работал как часы. Дорогой ценой, с скрипом, но работал.

– Подводим итоги? – спросила Катя, кутаясь в платок. Ее дыхание вырывалось белым паром.

– Итоги, – кивнул Лев. – Аппарат на испытаниях. Порошок и мазь – в опытном производстве. Гидрокортизон спас первую жизнь. Фенитоин – вторую. Курсанты уже работают самостоятельно в сортировке. – Он помолчал. – Но главное не это.

– А что? – Катя посмотрела на него.

– Мы создали систему, Кать. Не просто набор лабораторий и палат. А систему, которая воспроизводит сама себя. Она учит новых специалистов, она налаживает логистику из ничего, она внедряет стандарты, которые работают. Это и есть главный наш «Ковчег». Не стены, а люди и процессы.

Она взяла его под руку.

– Я сегодня получила письмо от Марии, из Свердловска. Она пишет, что по нашим методичкам организовала там курсы для медсестер. У них уже второй выпуск. Наша система… она уже здесь не помещается.

Лев смотрел на огни города. Он думал о туннеле под Ленинградом, о детях и ученых, которых вывозили по нему, о Лёшке.

– Он жив, – тихо сказал он. – И наша система уже там, на передовой. Она меняет ход войны, не громкими победами, а тихими, невидимыми вещами. Тем, что какой-то военфельдшер, прочитав наш «Боевой листок», правильно наложит жгут своему солдату, и этот солдат выживет.

Он обнял Катю за плечи. Они стояли так, два командира на своем участке фронта, глядя на их общее дело – «Ковчег», плывущий в осенней ночи. Его личный фронт был здесь. Но его влияние, его система, его спасенные жизни – они уже были повсюду. От куйбышевских госпиталей до окопов под Белостоком.

Война продолжалась. Но они больше не оборонялись, они наступали. Наступали скальпелем, пробиркой и организационной волей. И понемногу отвоевывали у смерти ее территорию.