Текст книги "Господа офицеры"

Автор книги: Андрей Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Ой! – испуганно пискнула Ольга, снеся какой-то плетень.

– Милая, это ведь не «шестерка», – укоризненно сказал Мишель. – Это автомобиль.

Ольга недовольно взглянула на него.

Отчего Мишелю стало стыдно. Все-таки он обязан был Ольге жизнью.

– Прости, бога ради! – покаянно сказал он, накрывая своей ладонью ее вцепившуюся в руль ручку. – Ты сегодня была прекрасна... Но ты ужасно рисковала, ты могла кого-нибудь случайно убить!

– Убить?... – рассмеялась Ольга. – Я, между прочим, в глухарей с куропатками с пятидесяти шагов не мажу! А это зверье покрупнее было!

– Ты?! – искренне поразился Мишель Герхард фон Штольц.

– А вы, барон, думали, что я типичная канцелярская крыса? – озорно спросила Ольга. – Я, милый мой, не только из ружья, я еще из автомата стрелять умею! У меня отец военный. Я все детство с ним по гарнизонам да по стрельбищам моталась. Так что ты меня на всякий случай бойся!...

Джип несся в клубах пыли по вихляющей меж холмов грунтовке. Куда?... А черт его знает куда. Вперед...

И что теперь?... И куда?... – грустно размышлял Мишель Герхард фон Штольц. Где спрятаться на одной шестой части суши одинокому супермену со своей очаровательной подругой так, чтобы их не нашли?

Куда бы приткнуться?...

Глава 22

Никогда доселе Мишель Фирфанцев не был наделен столь значительными полномочиями!

Но никогда еще эти полномочия не значили так мало!

Теперь у Мишеля был свой собственный кабинет размером с иной полицейский участок. Не кабинет – танцевальная зала.

Но ныне всяк, кто бы не пожелал, мог получить кабинет не меньше. Хоть в целый этаж. Хоть отдельный особняк с парадным въездом и пристройками для дворни! Довольно было лишь черкнуть записку управделами – и нате, пожалуйста, ступайте, выбирайте!

– Тебе чего надоть? – интересовался раздававший мандаты на жилье какой-то мелкий, невзрачный на вид совслужащий. – Хошь, дом Нарышкиных отдам? Али графа Шереметева? Хошь, все два бери – не жалко...

Десятки покинутых прежними хозяевами, разоренных и разграбленных дворцов стояли пустыми, глядя на мир черными глазницами окон. Стекла были выбиты, рамы и двери вынесены и сожжены в революционных кострах, подле которых грелись в зимнюю стужу солдатские и матросские патрули.

Дворец – бери, не жалко, а вот стекол, гвоздей, досок не допросишься! А кому нужны дворцы с распахнутыми настежь окнами и дверными проемами? Вот и отказывались совслужащие от дворцов, предпочитая забиваться в маленькие комнаты, которые было легче отапливать печами-буржуйками.

– Ну не хошь, как хошь!...

Мишель облюбовал себе помещение на Тверской, обставив его совершенно уникальной мебелью, которую получил по разнарядке в одном из домов, принадлежащих великому князю Михаилу Романову.

Он просто пришел и выбрал то, что ему понравилось.

– Пожалуй, вот этот гостиный гарнитур... И этот стол. И еще, пожалуй, вот эту картину возьму. Можно? Неужели можно? Да ну, навряд ли!...

– А чего нельзя-то – берите, коли надоть. Здеся этих картинок видимо-невидимо – на кажной стенке по десятку! – милостиво разрешил сторож, охранявший дом. – У нас в деревне тоже богомаз был, так тот ничуть не хуже малевал!

«Картинка», как изволил выразиться сторож, была кисти Ильи Репина, со спокойным, радующим глаз и душу среднерусским пейзажем.

Картину Мишель повесил над своим столом, туда, куда раньше по обыкновению водружали парадный портрет государя императора при всех регалиях. Но Репин, ей-богу, был ничуть не хуже!

А еще Мишелю предоставили в полное его распоряжение конфискованное у шведского посла авто. Шикарное, на резиновом ходу, с хромированными фарами и раздвижной крышей-гармошкой.

Жаль не на ходу.

Лучше бы вместо него выделили задрипанную пролетку, хромую клячу и мешков сорок овса!

Теперь все предпочитали автомобилям гужевую тягу. Все ездили на пролетках, кроме разве Предсовнаркома Ленина и прочих больших начальников. Потому что единственный, в котором теплилась жизнь кремлевский гараж обеспечить всех желающих ремонтом и запчастями не мог.

Ах да, были еще выделенные ему в помощь люди – пяток боевых хлопцев, все сплошь из пролетариев, что новой властью ценилось особо, примерно как раньше дворянское происхождение. На вещскладе те сразу же напялили на себя черные кожаные куртки и такие же галифе, коим радовались, как малые дети. Мишель морщился, но молчал. Почему-то все пролетарии и пролетарки предпочитали облачаться исключительно в «чертову кожу», в какой раньше разве только шоферы ездили в открытых авто. Такая у них была новая мода, хотя многие их начальники, по-старому министры, ходили в шинелях и старых пальтишках.

– Оружие брать будете?...

Оружие выбирали из огромных деревянных ящиков, куда оно было свалено как попало. Хлопцы азартно перебирали пистолеты и револьверы, целясь друг в друга и щелкая курками.

– Эй, слышь-ка, не балуй, а то, не дай бог, стрельнет! – ворчал кладовщик.

Хлопцы, все как один, облюбовали себе маузеры в здоровенных деревянных кобурах, тут же нацепив их на бок.

Мальчишки, дурачье... Потаскают их день-другой на плече, почистят, опамятуются, ан поздно будет!

Мишель, в отличие от них долго роясь в ящиках, перебирая оружие, заглядывая в дула на просвет, проверяя тугость спуска, выбрал хорошо знакомый ему по службе в полиции и фронту наган «Тульского императора Петра Великого оружейного завода». Не новый – у нового бывает плохо притерт механизм, но и не старый, не изношенный. И еще взял «дамский» браунинг.

– Може, вам еще «максимку»?

Но от предлагаемого «максима» Мишель вежливо отказался, хотя хлопцы уж было поволокли пулемет к выходу.

– А ну, прекратить! – скомандовал Мишель. – Стройся!

Хлопцы кое-как построились, вопросительно глядя на своего начальника.

Ей-богу, лучше бы ему дали пяток приученных к дисциплине кадетов!

– Кто у вас здесь старший? По возрасту? – спросил Мишель.

– Я! – выдвинулся вперед один.

– Как зовут?

– Митяй. Митяй Хлыстов.

– Будешь у них за командира, – приказал Мишель. – Слушаться его беспрекословно. Ко мне напрямую не обращаться. Все вопросы – к нему.

Это были азы, но, кажется, совершенно им незнакомые.

Митяй приосанился, шмыгнул носом, подтерев под ним рукавом.

О господи!...

– Всем все ясно? – спросил Мишель.

– Ага! – вразнобой ответили ему.

– Не «ага», а так точно!

Необъятный кабинет Мишеля в тот же день разгородили досками, потому что хлопцам, как оказалось, негде жить. Подняв в пустых дальних комнатах полы, они сбили из них перегородки, приколотив их прямо к паркету. Откуда-то притащили печку-буржуйку и разложились прямо здесь же на полу. На все это Мишель глядел, внутренне содрогаясь, – но что поделать-то?!

Ладно, будем считать, что они находятся на казарменном положении.

Мишель приказал выставить при входе в свой кабинет часового, а всем остальным чистить оружие – потому что не знал, чем их еще занять. С превеликим своим удовольствием он сменил бы их всех на пару смышленых филеров. Из тех, из прежних. Но те по происхождению не подходили.

– Да как же вы не понимаете, товарищ, – вам поручено важное государственное дело, а вы предлагаете привлечь к нему черт знает кого! – внушали ему.

– Не черт знает кого, а известно кого – мне известно, – отвечал Мишель. – Мне нужны профессионалы, те, кто хорошо знает преступный мир.

– Преступный мир, товарищ, мы искореним в самом ближайшем времени, – заверяли его.

– Ну хотя бы одного, – сам себя ненавидя, клянчил Мишель. – Ну неужели из-за такого пустяка мне нужно тревожить Троцкого?

Имя Троцкого возымело нужное действие.

– Ну хорошо, подберите себе кого-нибудь, но только из надежных, с правильным происхождением товарищей.

Это, значит, с рабоче-крестьянским происхождением. Кое-что из этой новой жизни Мишель уже начал усваивать.

– Конечно, – заверил он. – Мне как раз требуется какой-нибудь из сельских пролетариев криминалист.

Но его иронии не поняли и не оценили.

– Верно мыслите, товарищ, – главное, чтобы не из дворян и не из попов!

Подобрать эксперта оказалось непросто.

Мишель бродил по занесенной Москве, разыскивая бывших своих коллег, и чаще всего натыкался на забитые досками либо разоренные квартиры. Две – Февральская и Октябрьская – революции разметали всех и вся по стране и весям. Иные были уже мертвы, другие далече...

Впрочем, не все. Кое-кто жил там же, где раньше. Но, прознав про цель визита Мишеля, громко хлопали пред его носом дверью.

– Что ж ты, Фирфанцев, большевикам продался? – зло укоряли они. – За кусок ливерной колбасы идеалы презрел? Ступай теперь в свое чека, доложи им, и пусть меня к стенке поставят!...

Объясниться с ними не было никакой возможности.

И Мишель уходил как побитая собака.

Впрочем, оставались еще некоторые надежды на старого следователя, криминалиста и знатока уголовного мира Валериана Христофоровича, с которым Мишель не одно дело расследовал.

Лишь бы тот был дома.

Был...

– Фирфанцев... Друг разлюбезный, какими судьбами?!

Валериан Христофорович был в китайском халате, надетом поверх шубы, потому что в квартире было невозможно холодно.

– Проходите, милости прошу. А то я тут живу, знаете, как отшельник. Семейство-то меня бросило – да-с... Убыло за границу.

– А вы? – поинтересовался Мишель.

– Куда мне?... У германцев прибежища просить? Русскому от русских? Нет уж, увольте-с, я тут родился – тут и помру!

Мишель достал и развернул прихваченный с собой паек.

– Откуда такое богатство? – всплеснул руками Валериан Христофорович, узрев селедку и кусок черного хлеба. – Просто какой-то пир волхвов!

– Паек, – сказал Мишель. – Я ведь нынче на службу поступил.

– К этим? – ткнул в дверь Валериан Христофорович.

– Не любите их? – напрямую спросил Мишель.

– Аза что, позвольте полюбопытствовать, их любить? Разве они – барышни института благородных девиц, а я ухлестывающий за ними гимназист? Впрочем, тех, что были до них, тоже, знаете, не жалую. Те еще были прохиндеи. А впрочем, может, это просто возраст. Я ведь, милостивый государь, никогда монархистом не был и ни к каким партиям не принадлежал. Как и ныне не принадлежу! Я, с вашего позволения, всю жизнь душегубов и воров ловил, дабы защитить от их произвола добропорядочных граждан – и увольте, не пойму, причем здесь красные, белые или иные, коих теперь развелось превеликое множество? Но вы-то, вы как сподобились им в услужение пойти? Я вас всегда за честного господина держал!

– Я не к ним пошел. Я ради довершения начатого мною в семнадцатом году расследования обратно на службу поступил. Желаете мне помочь?

– Служить бы рад, прислуживаться тошно! – гордо ответил Валериан Христофорович. – Но коли просите вы... То – пожалуй!

Это была пусть маленькая, но победа.

– Только, бога ради, не надо козырять своим баронским происхождением, – попросил Мишель. – Говорите, что вы из крестьян. Тем паче что ваш прадед, насколько я помню, был из крепостных?

– Совершенно верно! Выслужил себе и потомкам своим волю и дворянское звание героическим участием в Русско-турецкой войне!

– Вот так и говорите, – обрадовался Мишель. – Говорите, что сами вы из крестьян, употребляйте побольше простонародных выражений и учитесь под носом рукавом подтирать.

– А это-то зачем? – возмутился Валериан Христофорович.

– А это у них такой отличительный знак – сморкаться сквозь пальцы и подтираться рукавом, – ответил Мишель.

Потому как тоже был не лучшего мнения о новых своих хозяевах...

Ну ничего – долго на них работать он не собирается. Он подрядился лишь на поиск сокровищ, не более того. И теперь, когда смог заручиться помощью Валериана Христофоровича, дело наконец должно сдвинуться с мертвой точки!

Недолго осталось...

...Ой ли?...

Глава 23

Понесла Анисья! И скрыть-то стало уже никак невозможно!

Капризна стала – как сядет за стол – все ей не так, с запахов съестных мутить начинает, и ничего-то ей не хочется, кроме разве моченых огурцов!

Глядит на нее матушка – ничего понять не может.

– Ну ступай, коли не хочешь!

Сестрицы переглядываются, перешептываются, хотя тоже ничего не знают – только догадки строят!

А раз и вовсе Анисье за столом дурно стало, да так, что все то, что она до того съела, из нее обратно выплеснуло!

– Уж не больна ли ты, голубушка? – обеспокоилась матушка, лоб младшенькой щупая.

Да вроде нет никакого жара, хоть и бледна она, и потлива. А с чего бы жару взяться, когда это не болезнь вовсе, а совсем иная немощь!

Все ж таки послали за доктором.

Тот пришел, долго Анисью щупал да мял и трубку медную с раструбом на конце к груди ей прикладывал, другой конец в ухо вставляя.

– Нет, – говорит, – никаких хворей у нее нет, видно, она чего-нибудь съела, отчего случилось гнилое брожение в животе.

Прописал слабительные пить да еще кровь у больной пустил.

Только лучше Анисье не стало. Пуще прежнего ее со съестного воротить стало. Тут уж матушка недоброе заподозрила. Пригласила бабку-повитуху, чтобы та в воскресенье в баньке дочь ее тайно поглядела.

Повитуха пришла, поглядела да и сказала:

– Ничем она телесным не больна, так что кровь ей пускать попусту. А что касаемо дурного аппетита да тошноты нутренней, так это понятно, потому как на сносях она.

Матушка лишь руками всплеснула!

Виданное ли дело, чтобы вот так – без сватов, без свадебки да мужниных ласк – дите понесть! Да кто – младшенькая! Сраму-то на всю Москву не оберешься!

Откель только?!

Стала Анисью пытать – та губки стиснула да зверьком глядит – молчит. Взяла матушка вожжи сыромятные да ну ее ими поперек спины ходить, приговаривая:

– Говори, бесстыжая, кто таков – кто тебя, дуру такую, эдакую, рассякую, обрюхатил?! Говори! Говори!!

До кровавых синяков избила, а только Анисья все одно молчит, пыхтит только! Знает: коли выдаст Карла – худо тому придется, хуже, чем ей. Потому и молчит!

Уж так ее била матушка – чуть вовсе не прибила.

Сестрицы глядят, как мать дочь свою вожжами охаживает, друг к дружке жмутся. Жаль им сестрицу, зато и им наука впредь – знать будут да честь свою девичью беречь пуще ока!

Устала матушка, вожжи бросила, велела Анисью в чулан темный запереть да еды с водой без ее ведома не давать и дверцу не отпирать!

А сама не знает, как про все про то мужу своему сказать: ведь не пороть будет – до смерти дочь свою прибьет, ни ее, ни приплод не пожалев!

Хоть бы знать, от кого дите-то Анисья нагуляла? Может, поганец тот окажется кровей знатных да именитых, тогда можно и свадебку по-быстрому сладить, позор тем прикрыв!

Как то выведать?...

Может, другие дочери чего знают?

Велела их к себе звать. Те-то все ей и рассказали!

Мол, не иначе как это Карл, учитель, что иноземным языкам – немецкому да голландскому – их учит. Все-то он на Анисью заглядывался да ручку ее брал.

Ах ты, боже мой, срам-то какой – первейшую невесту на Москве, Лопухина дочь, простой солдат обрюхатил! Ай-яй, беда какая – хуже пожара! И что ж делать-то?!

Велела матушка Анисью из чулана привесть да послала за бабками-знахарками, что недуги телесные у крестьян, да и господ тоже, разными заговорами да травами лечат.

Сказала им:

– Берите ее, чего хотите делайте, а только дите-то, грехом зачатое, в утробе изведите да по-тихому в лесу или еще где заройте! Дам вам за то денег, сколь попросите. А ежели кому сболтнете – кнутами бить прикажу до смерти!

И ведь не шутит – злой нрав ее всем известен. Раз сказала – запорет!

Знахарки Анисью увели, баньку жарко натопили да на лавку, под самый потолок, где не продыхнуть, Анисью усадили. Ковшик протягивают:

– На-ка, выпей.

А в ковше настои травяные, горькие, от которых у женщин судороги случаются и через судороги те плод выскакивает.

Только Анисья головой мотает – отказывается пить.

– Знаю, – говорит, – вы дите мое извести желаете!

– Так ведь матушка ваша приказала, – кивают, кланяются знахарки. – Мы поперек нее идти не можем – запорет!

И ковш в руки суют.

Анисья ковш приняла да на печь выплеснула.

– А вы скажите, что пила, да не помогло! – сказала она и босой ножкой о лавку топнула.

Не стала пить!

Пришлось матушке жалиться.

А той – все батюшке рассказывать.

А как рассказали – будто гроза по дому прошла.

Всю прислугу на двор согнали, зады заголили и пороли нещадно, за то, что не углядели, а коли углядели, то не донесли! А коли не донесли и не углядели – так должны были!

Анисья-то любименькой дочерью у батюшки была. Вся в него пошла – жива, умна да строптива! Может, потому только он ее до смерти не прибил. Хотя велел ее на конюшне плетьми бить, и сам при том был да кричал, чтоб не жалели, чтоб шибче лупцевали!

Били Анисью, а она хоть бы раз вскрикнула! Губы до крови закусит да молчит, под кнутом дергаясь! А раз молчит – значит, упрямится, вины своей признать не желает! Отчего батюшка пуще прежнего злится.

– Ты ее с оттягом, с оттягом стегай – чай, выдюжит, не помрет! А коли помрет – так тому и быть!

Так и стегали до мяса!

Думали, взмолится она да перед отцом повинится.

Так нет же!

Терпит Анисья – о Карле думает, которому теперь втрое хуже ее придется! Оттого только, может, криком не кричит!

Уж коли ему муки принимать – так и ей тоже терпеть!

Упала Анисья, руки плетьми повисли, головой вниз свесилась – чувств лишилась.

– Буде! – приказал Лопухин.

Чего беспамятную-то пороть – все одно она ничего не чует.

– Сволоките ее теперь в чулан да соломы под низ бросьте – пусть отлеживается. А коли помрет – так тому и быть!

Подняли Анисью да понесли.

Милосерден батюшка, иные своих дочерей за такой позор палками да каменьями до смерти забивают, и никто их за то не судит. А этот – пожалел. Все ж таки дочь, да к тому ж любименькая.

– Ладно, пусть все будет, как идет. Ежели не помрет да родит – приплод ее собакам скормим!...

А ведь так и сделает, потому как не шутит, а всерьез! Ни к чему Лопухиным солдатские выкормыши.

А с поганцем тем, что дочь его обрюхатил, – разговор особый!... С ним он ужо церемоний разводить не станет! Тот злодей за все сполна заплатит!...

Пропал Карл!...

Глава 24

Это была истерика – нормальная дамская истерика. Потому что дамы в отличие от джентльменов – создания изнеженные и слабые.

– Ну как же ты не понимаешь – ведь они могли тебя убить! – кричала, плакала, колотила кулачками по могучей груди Мишеля Герхарда фон Штольца Ольга.

– Если бы хотели – убили, – мягко возражал ей Мишель. – Милая, это такие мужские игры. Всего лишь игры. Девочки играют в куклы, мальчики разбивают друг дружке носы.

– Какие носы, они ведь тебя пинали ногами!

– Ну да, пинали немножко, – был вынужден согласиться Мишель Герхард фон Штольц. – Но я тоже в долгу не остался!

Мальчишка, ну просто мальчишка!

– Вот вы все такие, всегда думаете только о себе, – с упреком сказала Ольга. – Неужели ты не понимаешь, что, если бы они тебя убили, мне было бы очень плохо!

Да, она была права! Нельзя быть таким эгоистом! Джентльмен, если, конечно, он настоящий джентльмен, не должен забывать о даме ни при каких обстоятельствах!

– Прости меня! – повинился Мишель Герхард фон Штольц. – Я поступил как последний негодяй.

Удовлетворенная Ольга взглянула на него влюбленно.

Но, видно, ее терзал еще какой-то вопрос.

– Скажи, почему они все за тобой бегают и пытаются тебя убить? – спросила она. – Что им всем от тебя нужно?

– Колье, – признался Мишель Герхард фон Штольц.

– Какое колье?

– То самое – в форме восьмиконечного многогранника, с четырьмя крупными, по три карата каждый, камнями по краям и одним на десять каратов в центре... Изделие номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать...

– Откуда оно у тебя? – спросила Ольга.

Ну что ей на это сказать?

Правду?

Был большой соблазн сказать правду – сказать, что это колье, значащееся в описи Гохрана под номером тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать, Мишель Герхард фон Штольц самым банальным образом выкрал у бывшей своей возлюбленной, которая ему, не менее банальным образом, изменила со своим охранником. Впрочем, его обеляло то обстоятельство, что для него это колье было не ювелирным изделием, а вещдоком, с помощью которого он предполагал вывести на чистую воду воров, растаскивающих Алмазный фонд. Для чего решил познакомиться с экспертом Гохрана, спасая ее от нанятых им же хулиганов. Правда, хулиганы оказались настоящими, а спасаемая жертва – совсем не той, что он наметил.

Оказалась Ольгой, которая тоже трудилась в Гохране, просто вышла чуть раньше своей подруги и шла по тому же маршруту. За что Мишель Герхард фон Штольц сто раз возблагодарил судьбу, так как она могла, о чем теперь было страшно даже помыслить, выйти чуть позже и направиться не к автомобильной стоянке, а, например, к метро или просто, взяв отгул, остаться дома! Экспертизу Мишель, вероятно, все равно бы провел, но Ольгу – потерял! Вернее, не нашел!

А так он обрел и помощника, и большую любовь!

Для полного счастья недоставало удостовериться в отсутствии в Гохране изделия номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать... Которое оказалось на месте! И которое, вопреки ожиданиям Мишеля, оказалось подлинным! Выходит, поддельное колье то, что находится у него? Но нет! Ольга, осмотрев его, заверила, что это оригинал, указывая на дефект в виде каплеобразной вмятины неизвестного происхождения между вторым и третьим камнями, которое имело хранящееся в Гохране изделие номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать...

Отчего все совершенно и окончательно запуталось... Вместо ожидаемой подделки в Гохране оказался оригинал, вместо оригинала, который был у Мишеля, – тоже оригинал. Мошенники, растаскивающие Алмазный фонд, ничего не крали, а единственным во всей этой запутанной истории вором стал он сам, Мишель Герхард фон Штольц, который обчистил бывшую свою возлюбленную, растратил взятый под не принадлежащую ему квартиру кредит и подорвал доверие к себе начальства, отчего теперь вынужден прятаться от всех!

Но только как все это объяснить Ольге?

И как, сказав правду, не сказать, что их знакомство не счастливый случай, а его интриги?

Нет, это решительно невозможно! Он потерял все и не желает теперь потерять еще и Ольгу!

И Мишель Герхард фон Штольц начал плести очередные враки, которые в их ведомстве называют легендой. Но только влюбленную женщину обмануть труднее, чем сто иностранных разведок.

– Кто ты? – вопрошала Ольга. И ее глаза наполнялись горючими слезами.

Что было просто невыносимо! И Мишель Герхард фон Штольц готов уже был открыть ей всю правду, но эта правда была не только его правдой.

И он сказал лишь:

– Я не вор! Я жертва обстоятельств. Ты веришь мне?

– Верю! – ответила Ольга.

Но ответила не сразу, а после паузы, что невольно отметил Мишель...

Ну что за жизнь такая – перед всеми он виновен, все его считают преступником, и даже любимая женщина в нем сомневается!...

– Если ты хочешь, я могу довезти тебя до ближайшей автобусной станции, а оттуда ты доберешься до железной дороги, – тихо сказал Мишель Герхард фон Штольц. – Тебя искать не станут.

Ольга порывисто повернулась к нему.

– Ну какой же ты все-таки глупышка! – всплеснула руками она. – Вот ты опять думаешь о себе! Все только о себе!... Ну как ты можешь бросить меня здесь одну?!

Мишелю Герхарду фон Штольцу вновь стало стыдно.

Да, верно – джентльмен не должен бросать даму на произвол судьбы.

– И потом, я ведь говорила тебе уже, что без тебя мне будет плохо!

Точно, говорила...

– Вот и не спорь со мной!

А он уже и не спорил.

– Поехали!

Мишель Герхард фон Штольц послушно повернул ключ в замке зажигания чужого джипа. Тут же вспомнив, что, кроме всего прочего, он теперь еще и угонщик... Ну все собрал!...

– Поехали, чего ты ждешь? – недовольно спросила Ольга.

– Куда ехать-то?...

А куда, действительно?

– Прямо! – приказала Ольга, махнув рукой в точности как вождь мирового пролетариата, указующий массам верную дорогу. – Хватит... Теперь я буду командовать! Уж я-то знаю место, где нас никто ни за что и никогда не найдет!...