Текст книги "Господа офицеры"

Автор книги: Андрей Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 45

– Ну давай, давай очухивайся!...

Кто-то неучтиво лупил Мишеля Герхарда фон Штольца по щекам. Вряд ли на том свете, там, в крайнем случае, варят грешников в котлах с кипящей смолой, но по лицу не лупцуют.

Мишель Герхард фон Штольц исхитрился, перехватил и выкрутил досаждавшую ему руку.

– Ох ты, черт, здоровый! – крякнул кто-то. – Ну давай, давай, хватит мертвого изображать, хватит глазки закатывать...

Пришлось глаза открыть.

В лицо светила тусклая лампочка, подвешенная к трубе, с которой часто капала ржавая вода.

Подвал был тот же – лица другие.

Чья-то тень, заслоняя бетонный потолок и лампу, склонилась над Мишелем.

– Ну, здравствуй, что ли, беглец!

– Георгий Семенович? – глазам своим не поверил Мишель.

Лучше бы он увидел на его месте того злодея с трубой!...

– Узнал?...

– Здравия желаю! – ответил Мишель Герхард фон Штольц и, прижав руки к бокам, вытянулся в струнку. Хотя это было неудобно, потому что он не стоял, а лежал навзничь, на полу, в какой-то глубокой и холодной луже.

– Вольно, – усмехнулся Георгий Семенович.

Наверное, эта сцена выглядела бы комично, кабы ее главный герой не валялся на земле с раскроенным черепом, в который склонившиеся над ним врачи запихивали второй килограмм ваты.

– Георгий Семенович, разрешите доложить... – попытался приподняться на локтях Мишель Герхард фон Штольц.

– Лежи уж! – прикрикнул на него Георгий Семенович. – Не о чем тебе докладывать – я и так все про тебя знаю, – отмахнулся он.

Что ж он может знать?...

И чем это может грозить?...

Обдумать ситуацию Мишелю мешали посторонние копания в голове и какая-то возня справа.

Он с трудом повернул голову. Против него вдоль стены, задрав вверх руки, стояли рядком, хлюпая расквашенными носами, все его обидчики. Те, что хотели его убить. И уже почти убили...

Теперь он вспомнил все – от самого начала до трубы.

– Но как вы смогли, как успели? – поразился Мишель Герхард фон Штольц столь счастливому для него совпадению.

– Еле успели! – уточнил Георгий Семенович. – Кабы ты нам не мешал, мы бы держали ситуацию под полным контролем до самого конца. А так пришлось топтаться, как слонам в посудной лавке. Ладно хоть не опоздали.

– Спасибо, что не опоздали, – поблагодарил Мишель. Вполне искренне.

– Да ладно... Ты лучше расскажи, куда микрофон девал?

– Какой микрофон? – не понял Мишель Герхард фон Штольц.

– Тот самый... На вот, послушай!

Георгий Семенович прижал к уху Мишеля наушник.

– Слышишь?

Наушник передавал какие-то странные вздохи, шумы, скрипы и бульканья, будто его мяли пальцами.

– Что это? – подивился Мишель Герхард фон Штольц.

– Я же говорю – микрофон. Где он?

– Я его съел, – потупив взор, признался Мишель.

– Съел?! Зачем? Это ведь не сосиска, – удивленно спросил Георгий Семенович.

– Я думал, это их микрофон. И решил его уничтожить.

Мишель готов был сквозь землю провалиться. Лучше бы его убили!

– Ну все, теперь, когда будешь ходить до ветру, бери с собой сито, – тяжко вздохнул Георгий Семенович.

– Зачем это?

– Затем, что этот микрофон – казенное имущество строгой подотчетности, которое необходимо сдать по описи! Уж как хочешь извернись, а будь добр его вернуть! А если не справишься, нам с тобой такую клизму вольют!...

Хотя непонятно было, зачем вливать клизму Георгию Семеновичу, когда микрофон находится в животе у Мишеля. Странная взаимосвязь...

– Он, можно сказать, тебе жизнь спас, а ты его!...

– Так вы давно?... – начал помаленьку что-то соображать Мишель Герхард фон Штольц.

– Обижаешь, с самого начала.

Ах вот даже как – с самого начала!... Его зарядили микрофонами, как жучку блохами, и подставили под бандитов. В качестве аппетитной наживки на крючок – чтобы он, извиваясь, привлекал к себе их внимание. Что он и делал.

Вот и вся нехитрая комбинация!

Он на свой страх и риск следил за преступниками, а отцы-командиры следили за ним, контролируя каждый его шаг и фиксируя каждое сказанное им слово! А он-то думал, что ведет героическую борьбу один против всех!

Так вот почему ему позволили так долго бегать!

Потому что он ни от кого не убегал!...

– Ты молодец, если бы не ты, мы на них вовек бы не вышли! – похвалил Георгий Семенович Мишеля.

Но тот, вместо того чтобы гаркнуть «Служу отечеству!», лишь протяжно застонал.

– Что, больно? – спохватился Георгий Семенович.

– Очень, – кивнул Мишель Герхард фон Штольц.

– Где болит – здесь? – с тревогой указал командир на голову.

– Нет, здесь! – ткнул Мишель пальцем в грудь.

К нему резво подскочили врачи и стали рвать на его широкой груди рубаху.

– Где?... Что?... Все в порядке, никаких повреждений, – поставили они скоропалительный диагноз.

– Не здесь, там, внутри! – обессиленно прошептал Мишель Герхард фон Штольц.

– Сердце?

– Сердце!

Его большое и любвеобильное сердце было разорвано в мелкие клочья. Его предали все, кто только мог.

– Может, инфаркт? – предположил вслух кто-то. – Такой стресс пережить не шутка! Ну-ка, тащите-ка его в машину.

Его подхватили, приподняли, подсунули под него носилки и, аккуратно положив на брезентовое полотнище, понесли по подвалу, огибая торчащие повсюду трубы.

Мишель Герхард фон Штольц лежал смирно, вытянувшись в рост и сложив на груди руки.

Он выжил. Но жить он не хотел.

«Умру, все равно умру, назло всем!» – думал он.

И зачем только его вытащили с того света?...

Ну зачем?!

Глава 46

К парадному крыльцу подъехала карета.

Вышел из нее знатный господин. Навстречу ему челядь бросилась.

– К кому изволите?

– К барыне. Дома она?...

Как не быть – дома. Сама, к окошку лицом прилипнув, глядит, понять не может, что это за гость к ней пожаловал. А может, оттого не понимает, что плохо видит, потому как стара стала.

Спустилась вниз. Пригляделась.

Вроде бы лицо знакомое, да кто – не понять!

Кто ж он таков?...

– Карл Фирлефанц, – представляется гость и кланяется церемонно.

Фирлефанц?... Не знает она таких...

– Не узнаете?... Main libe muter...

– Ой!...

Ойкнула барыня да чуть с ног не свалилась – ладно лавка рядом была, куда она присесть успела.

То ж не кто-нибудь, а учитель, что дочерей ее языкам – немецкому да голландскому – учил! Только тогда он простым солдатом был, а ныне – господин!

Тот вновь поклонился да спросил:

– Хочу узнать я про дочь вашу и жену свою Анисью да про дитя нерожденное, кое в утробе ее оставил, когда меня в степи закаспийские сослали.

А барыня слушает его да плачет.

Давно то было – уж быльем поросло. А оно вон как вышло!

Стоит Карл живехонек, а дочь ее Анисья – покойница, что он женой своей прозывает, хошь и не венчаны они, – давно в земле сырой лежит.

Расплакалась барыня, а расплакавшись, повинилась, все-то рассказав. Про то, как родила Анисья мальца, а муж ее, Лопухин, свез того младенца невесть куда да сказал, что помер он. Чего Анисья не снесла и через что в реке Яузе утопилась. Только малец не помер, а через годков пять сам по себе объявился – будто заступница божья его сама к дому за ручку привела!

– А теперь жив он али нет? – спросил Карл, не надеясь на счастье.

– Кто знает – может, да, а может, и нет! Пока в приюте жил – живой был. А после – пропал.

– И где он теперь быть может? – спросил Карл, уж чуя да боясь, что вот теперь-то след и оборвется.

– Про то я ничего сказать не могу! – развела руками Лопухина. – Может, в солдаты забрили, а может, в лихие люди подался. Куда еще сироте?...

– Как же мне его сыскать? – еще раз в отчаянии спросил Карл.

– Не знаю – я в том деле не помощница. Разве только через приятелей его, с коими он совместно в приюте обитал? Но только их я тоже никого не знаю.

Чуть не заплакал Карл... Но – не заплакал!

Попрощался да ушел.

Оборвался след. Да не оборвалась надежда!

Будет он дальше сына своего искать!

Всю-то землю перевернет да перекопает, и коли есть он на ней – сыщет. И коли в ней – тоже найдет!

А ежели нет, то прервется на нем род Густава Фирлефанца, амстердамского ювелира, что, на беду свою, приехал из Голландии в далекую Россию.

На беду – коли будет Карл последним в роду их...

И на славу – ежели найдет Карл сына своего...

Потому как верит Карл, что непременно отыщет сына своего и что тот чести его и предков своих не уронит, а будет верой и правдой Родине своей служить, которая уж не Голландия, а Россия!

Лишь бы жив он был...

Да только жив ли?...

Глава 47

Обстановка была неофициальная, непринужденная и ни к чему не обязывающая – присутствовали только свои – Мишель Герхард фон Штольц, Георгий Семенович – и бутылка водки.

Но все это никак не умаляло торжественности момента.

– Разреши тебя поздравить! – объявил Георгий Семенович.

– С чем? – притворно удивился Мишель Герхард фон Штольц, хотя догадывался с чем. Нетрудно было.

– С присвоением внеочередного звания – за успешное завершение операции, приведшей к разоблачению особо опасной преступной группировки, совершавшей систематические хищения из Алмазного фонда, – сказал, как по писаному прочитал, Георгий Семенович.

Мишель скромно, как и подобает истинному герою, которого нашла заслуженная награда, кивнул, сдержанно поблагодарив за высокую оценку его скромного вклада...

На чем торжественная часть должна была исчерпаться, уступив место неофициальной. Но – не исчерпалась. Потому что Георгий Семенович продолжил:

– И разреши поздравить тебя еще раз!...

Хм!...

Не иначе как с орденом, прикинул Мишель, готовясь принять еще одну награду Родины, по достоинству оценившей подвиг своего сына.

Георгий Маркович полез в карман, но вытащил не коробку с орденом, а платок, которым промокнул вспотевшую лысину.

– Разреши тебя поздравить с тем, что ты оказался прав...

Ну еще бы!

– Переданное тобою колье признано подлинным, – сообщил Георгий Семенович радостную новость. Хотя для Мишеля – не новость! – Вот, можешь полюбопытствовать.

На добротных цветных фото было в трех проекциях снято колье. То самое – изделие номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать в форме восьмиконечного многогранника с четырьмя крупными, по три карата каждый, камнями по краям и одним на десять каратов в центре...

Ага, он ведь говорил!

Ну теперь дело стронется с мертвой точки!

– Надо проверить наличие колье в Гохране, изъять его, подвергнуть экспертизе и представить в качестве главной улики в суде, – изложил Мишель Герхард фон Штольц ход дальнейших действий.

– Уже, – ответил Георгий Семенович.

– Что «уже»?

– Уже проверили.

– И его, конечно, не оказалось на месте!... – с ходу угадал Мишель.

– Как раз наоборот... Компетентная комиссия удостоверила наличие изделия номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать в месте хранения.

Ну конечно же, не такие они дураки, чтобы оставлять там пустую коробку!

– Надо было провести экспертизу!...

– Провели.

Значит, факт фальсификации уже установлен!...

– Экспертиза подвергла изделие номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать тщательному осмотру, подтвердив его подлинность.

А?...

Но!...

– Как же так может быть?!

– Вот так! Две независимые экспертизы установили, что оба эти колье практически идентичны, что и там, и там в качестве оправы используется платина высокой пробы и там, и там в нее вправлены бриллианты, соответствующие друг другу прозрачностью, весом и огранкой...

Мишель Герхард фон Штольц ничего не понимал.

Впрочем, Георгий Семенович тоже.

И никто!...

– С чем тебя, любезный друг, и поздравляю! – повторил он вновь. Уже в третий раз... – Поздравляю с тем, что мы с тобой нынче пребываем в заднице. Глубоко! По самый копчик! Так что даже перед вышестоящим начальством вилять нечем! Факт воровства не установлен, так как изделие номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать находится там, где ему и надлежит быть. В Гохране! И никакая это не подделка, а подлинник, что начисто исключает версию подмены! И знаешь, что сказали на все это нашему командованию?... Сказали, что коли изделие номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать никто не воровал, то никакого состава преступления нет и незачем беспокоить серьезных людей по пустякам. Ни теперь – ни впредь! И знаешь, что на это сказало наше командование мне? А я с удовольствием передам тебе!...

Мишель Герхард фон Штольц догадывался.

– Но... мое колье? – растерянно спросил он.

– Что «твое»?

– Оно ведь тоже подлинник!

– Твое?... – развел руками Георгий Семенович. – Тоже!

Но как же так?... Так не бывает – двух подлинников не бывает... Не может такого быть! Не должно!

– А вдруг это какая-то ошибка? – с надеждой спросил Мишель Герхард фон Штольц. – Ну да!... Там, на настоящем колье, должна быть вмятина!

– Вмятина, говоришь? – быстро перелистал Георгий Семенович заключение экспертов. – Да, верно, есть вмятина! «В форме глубокой борозды каплеобразной формы, предположительно причиненная продолговатым, в мягкой оболочке предметом, выпущенным с большой силой, вполне вероятно, что пулей»...

Пулей?... Кому понадобилось палить в колье пулей – разве это мишень? Что за чушь?

– Мы подняли архивы... Это колье было похищено из царского хранилища, а после, уже при советской власти, изъято у налетчиков с Хитровки. При захвате банды имела место перестрелка, во время которой был убит то ли один, то ли несколько оперработников и одной из пуль вроде бы повреждено колье.

Надо же. Значит, все-таки пулей!

Не зря говорят, что блеск бриллиантов подпитывается человеческими жизнями, что за всяким из них тянется свой кровавый след, что у каждого есть свое кладбище! Вот и здесь тоже...

Но если эта вмятина от пули, то она будет лишь на одном колье – на том, которое ценой своей жизни спасали в восемнадцатом году оперработники! На настоящем!

На его!

– Где вмятина – там и подлинник! А вмятина была на моем колье! – воскликнул Мишель Герхард фон Штольц, делая почти официальное заявление.

– Верно, молодец! – похвалил его Георгий Семенович за сообразительность, хлопнув по плечу. – Так и есть – вмятина была на «твоем» колье. И... на том тоже!

– И на том?!

– И на том!

– Каплеобразное?

– Каплеобразное!

С ума сойти!

Если они уже не сошли...

Но должен же быть какой-то выход, какое-то решение этого запутанного ребуса! Кто-то должен знать, где оригиналы, а где копии!

Ну хоть кто-то!

Кто?...

А почему бы не те, кто их поменял!... Стоп!

– Надо спросить Ольгу! – хлопнул себя по лбу Мишель. – То есть я хотел сказать, обвиняемую по делу. Уж она точно должна знать, где подлинник, а где подделка!

– Мы бы с удовольствием спросили, – как-то туманно ответил Георгий Семенович. – Да только некого... Нет твоей Ольги...

– Как нет?... Неужели скрылась?...

– Можешь считать, что скрылась. От правосудия. И от всех. Мне только что сообщили... Главная обвиняемая по делу покончила с собой.

– Когда, где? – выпучил глаза Мишель Герхард фон Штольц.

– Сегодня ночью в Лефортове.

Ольга?! Вот ведь как бывает – она приговорила к смерти его, а умерла раньше его!... Но почему? Неужели из-за него?... Ну, то есть из-за угрызений совести? Если из-за них, ну то есть из-за него, то он готов простить ее!... Это значит – она раскаялась в содеянном!... Это значит – она по-настоящему любила!...

Ах, Ольга, Ольга!...

– Погодите-погодите, ведь есть еще завлаб! – вспомнил Мишель Герхард фон Штольц. – Он тоже может что-то знать!

– Был, – ответил Георгий Семенович. – Да весь сплыл!

И этот тоже?!

– Сегодня ночью в Лефортове, – привычно повторил Георгий Семенович.

– Повесился?

– Нет, неудачно упал с верхних нар, сломал шейный позвонок. Несчастный случай.

Вот так раз!... Вернее, два раза! Подряд!

– Я не верю в два несчастных случая, в одном месте и в одно время! – заявил Мишель Герхард фон Штольц.

– Я тоже! – кивнул Георгий Семенович. – У меня тоже есть ощущение, что они не сами, что им помогли...

Но это значит, что два единственных свидетеля, которые могли хоть что-то разъяснить во всей этой запутанной истории, уже ничего не разъяснят!

– Надо немедленно провести расследование самоубийства и несчастного случая, допросить свидетелей...

– Надо, – согласился Георгий Семенович. – Но не мне и не тебе.

– Почему?!

– Потому что ты и я – мы – отстранены от этого дела!

– Что же теперь делать? – растерянно спросил Мишель Герхард фон Штольц.

– Бога ради – ничего! Долечиваться, отдыхать, обмывать новое звание, ждать нового назначения, – изложил программу ближайших недель Георгий Семенович.

– А колье?

– Забудь о нем, как о страшном сне!

– О них! – напомнил Мишель Герхард фон Штольц.

– Тем более!... Эти бриллианты... Лучше держаться от них подальше! Верно тебе говорю! Они как ящик Пандоры – все беды собирают! Хватит с нас приключений!... Согласен?

С этим Мишель был согласен!

Уже теперь, уже на его глазах, это колье послужило причиной нескольких смертей! Ольга... Завлаб... А были еще оперработники, те, что погибли в восемнадцатом. И урки с Хитровки, что тоже, скорее всего, сложили свои головы, а до того, верно, успели лишить жизни прежнего владельца. А еще была царица и ее дочери, которые, возможно, надевали это колье, носили его на балах, а после все погибли в подвале Ипатьевского дома. И наверняка были другие жертвы, до того, раньше...

И Георгий Семенович – разве он не жертва?

А он сам, Мишель Герхард фон Штольц?

Да, верно – он согласен... С сутью!

Но не с выводами!

Конечно, лучше было бы уйти в сторону, куда как лучше!...

Но он не уйдет! Уйти – значит признать, что все жертвы были напрасны, признать свою слабость, трусость и никчемность.

Ну уж нет!...

Потому что для него это уже не просто дело и не уголовное дело, а – дело чести!

Его чести!

Чести Мишеля Герхарда фон Штольца.

И Мишки Шутова тоже!...

А раз так – то иного выхода для него нет, придется начинать все сначала!

С самого!...

Глава 48

И снова это был тот же самый сон. Или бред. Или смерть...

Говорят, что, умирая, человек видит всю свою жизнь. Или самое лучшее, что в ней было. То, что желает увидеть, расставаясь с этим бренным миром. Наверное, Мишель хотел увидеть именно это...

Светило солнце. Шипящие волны накатывались на галечный пляж, шевеля и перекатывая камешки. Теплый ветер лениво колыхал тяжелую тропическую листву. В парке играла музыка – духовой оркестр местной пожарной команды. Мордатые пожарные в сияющих на солнце медных касках отчаянно раздували щеки.

Мишель стоял перед ними раскрыв рот, держась двумя руками за тятеньку и маменьку. Трубачи были огромны и страшны, а музыка почему-то приятна. Он смотрел, как шевелятся и топорщатся усы у трубача, как на выдохе хмурятся брови, и думал, что, наверное, он сердится на него.

Подле стояло множество людей в белой дачной одежде. Многие дамы держали раскрытые над головой белые кружевные зонтики, а господа опирались на трости...

Отчего-то Мишель знал, что скоро, с минуты на минуту, здесь появится государь император и все бросятся смотреть на него.

Никто не знал, а он единственный – знал!

И верно, вдруг все колыхнулись куда-то в сторону, а трубачи стали привставать со скамеек и поворачиваться вместе со своими трубами.

– Глядите, глядите, государь!... – быстро зашептали со всех сторон.

И его маменька, наклонившись к нему, счастливо улыбаясь и указывая куда-то, сказала:

– Поглядите-ка, Мишель, вон наш царь!

Но он не хотел глядеть на государя, а хотел на того усатого трубача, что все так же сердито хмурился и шевелил усами...

Но его, не спросясь, подхватила, подняла неведомая, ласковая сила, и он оказался на плечах отца... Выше всех! Пред ним, доколе только можно было видеть, раскинулось море, близко шуршали кронами тропические деревья, пахло солеными брызгами, горячей галькой и почему-то мандаринами... И хотелось долго, вечно сидеть вот так, на плечах тятеньки, и глядеть и вдыхать сумасшедшие южные ароматы...

Но на этот раз что-то ему мешало.

«Позвольте, ведь это уже не лучшее воспоминание, – вдруг раздраженно подумал он. – Лучшее – уже другое!» В свою последнюю минуту он должен увидеть не Ливадию, не отца с маменькой, а Анну. Ее!...

Он хочет увидеть Анну!

И он увидел Анну.

Она стояла над ним, вся в чем-то белом. Если на том свете обитают ангелы, то, наверное, они выглядят именно так.

Мишелю стало ужасно хорошо.

Анна склонилась еще ниже, и он почувствовал ее запах.

Губы ее зашевелились. Она что-то говорила, но он не слышал ее.

И тогда она стала уходить, удаляться, растворяться в тумане... Как быстро!... – расстроился Мишель. Как мало отпущено смертному на прощание с его миром... Пусть бы еще хотя бы минуту...

Анна исчезла, но на ее месте возник другой ангел, совершенно Мишелю не знакомый. Тоже весь в белом, но ангел мужского пола. Он бесцеремонно ворвался в лучшее его воспоминание, стал трогать и ворошить его.

«Ах, оставьте!» – хотел сказать, хотел отмахнуться от него Мишель.

Но ангел был приставуч, он не уходил, разрушая своим нежеланным присутствием торжественной миг последнего ухода. Он ощупывал его холодными пальцами.

– Да сгинь же ты! – отчаянно крикнул Мишель, защищаясь от назойливого видения.

– Вот и славно, – чему-то обрадовался посторонний ангел.

И тут же к нему подлез другой ангел – огромный, тучный, похожий на зарезанного Федькой Валериана Христофоровича.

Значит, он тоже?! Значит, души умерших могут встречаться и могут вместе путешествовать по загробному миру? – обрадовался Мишель неожиданной компании. Как хорошо!... То есть плохо, что Валериан Христофорович тоже... Но хорошо, что он теперь не один.

Ангел в облике старого сыщика радостно улыбался и, нависая над ним, лез целоваться. Другой ангел его оттаскивал и кричал:

– Вы что, с ума спятили, вы его сейчас раздавите!

Как будто бестелесный ангел может раздавить такого же бестелесного ангела!

Хотя верно – дышать отчего-то стало труднее. Дух Валериана Христофоровича был столь же могуч, как его бренное тело.

– Ага, очухались, милостивый государь? – проорал в самое ухо ангелоподобный сыщик. – Что ж вы, батенька, всех нас так пугаете-с?...

И сон отступил. Или бред... Или смерть...

Не было никакого рая – была белая палата, был Валериан Христофорович в линялом больничном халате, рядом с ним был врач и была Анна. Живая.

– Где я? – спросил Мишель.

– Да уж, будьте уверены, не на небесах! – радостно прокричал Валериан Христофорович.

Но теперь Мишелю было не до него. Уж коли оба они остались живы и им не придется путешествовать за компанию по миру теней, то теперь он хотел видеть не его...

Он глядел мимо Валериана Христофоровича на Анну, которая не подошла к нему, а стояла, привалившись спиной к стене, скрестив руки на груди, и почему-то плакала.

– Я здесь, я живой, – сказал Мишель.

И Анна кивнула, все так же продолжая плакать. Плакать и сквозь завесу бегущих по щекам слез счастливо улыбаться...

Он был без сознания три недели.

Врачи были уверены, что он не выживет. Потому что в полузаброшенных, нетопленых, почти лишенных лекарств больницах редко кто-нибудь выживал. Все через день-два после поступления благополучно помирали, перекочевывая в такой же холодный, как палаты, морг, а после – на кладбище.

– Мы все, что могли, сделали-с – пулю удалили-с, ныне все зависит от крепости его организма, – разводили руками врачи. – Ему бы теперь уход и хорошее питание. Да где их взять-то?...

Взяли!

В тот же день хлопцы притащили и поставили в палате печь-буржуйку, сложив подле нее запас дров, подозрительно напоминавших какие-то изрубленные буржуйские мебеля.

Довольный собой, Валериан Христофорович принес несколько мерзлых куриных тушек, связанных гирляндой, кусок настоящего масла и какие-то лекарства.

– Откуда? – ахнули все, глядя на такое богатство.

– Да все оттуда же, с Хитровки-с! – ответил Валериан Христофорович.

И тут только все заметили, что он без своей буржуйской шубы.

– А где же ваша шуба?

– Зачем мне шуба? – ворчливо ответил Валериан Христофорович. – Скоро весна. Да и не новая она – попортил ее Федька-то...

Ну а сиделку искать не пришлось.

Анна сбросила шубку и потребовала себе халат.

– Барышня, здесь раненые, тифозные больные, того и гляди какую-нибудь заразу подхватите! – качали головами врачи.

Но Анна была непреклонна.

Две недели она не отходила от Мишеля, заодно успевая выносить судна и перебинтовывать других больных. Ночами, когда не было работы, она садилась подле койки Мишеля и, подперев щечки кулаками, долго и пристально глядела на него, гладила его небритые щеки.

– Ты только не умирай... – просила она шепотом. – Пожалуйста, не умирай!... Ну что тебе стоит...

И как знать, может быть, единственно только ее мольбами и молитвами душа Мишеля удержалась на этом свете. На самом-самом краешке!...

Держать раненого в больнице далее смысла не имело, и Анна перевезла Мишеля к себе домой... К ним домой... С утра до вечера она хлопотала, готовя ему немудреную снедь – все больше кашки и супчики, кормя ими Мишеля с ложечки.

– К чему так-то, – смущался Мишель. – Я вполне оправился, чтобы делать все сам.

И пытался встать с кровати. Но Анна мягко укладывала его обратно.

– Нет уж, ты не противься, ты теперь должен меня слушать! – грозно хмуря бровки, говорила она. – И даже не возражай!...

Иногда Мишелю казалось, что она играет с ним, как с любимой куклой, в какую-то только ей известную и крайне приятную для нее игру. В такие моменты он не был для нее мужем, а был ребенком, за которым она ухаживала, которого одевала и раздевала, баюкала и кормила с ложечки.

– Ай, молодец! – хвалила она его, когда он доедал кашку. – Умница ты мой, целую тарелку скушал!

И лицо ее при этом светилось счастьем.

И в эти моменты он тоже видел в ней не любимую женщину, не жену, а мать их будущего ребенка. За которым она, наверное, будет ходить так же радостно и самозабвенно.

Когда в гости приходил Валериан Христофорович, Анна хмурилась, точно ревновала к нему Мишеля, и всячески, гремя посудой и поправляя без надобности постель, подчеркивала, что больному теперь нужен покой!

Но Мишель все-таки успевал спросить о делах.

– Что там с драгоценностями? – живо интересовался он.

– Не извольте беспокоиться – все в целости и сохранности, – спешил успокоить его Валериан Христофорович. – Сданы по описи в их этот, как его – Совнархоз. Но не все-с...

– Это как понять?...

– Кое-что я взял на себя смелость придержать в качестве, так сказать, вещественного доказательства. Вот, полюбопытствуйте.

И Валериан Христофорович вытащил из кармана и протянул Мишелю какое-то взблеснувшее на свету украшение.

– Зачем это? – не сообразил в первое мгновение Мишель.

– Затем, что, я думал, вам будет интересно, – таинственно сказал старый сыщик. – Вот, извольте взглянуть.

Протянул колье. То самое – в форме многогранника с пятью, в центре и по краям, бриллиантами, которое Мишель держал в руках, когда в него стреляли.

– Обратите внимание на эту царапину. Видите?

Мишель видел – не столько царапину, сколько крупную вмятину – будто кто молотком по оправе ударил, да тот в сторону соскочил, оставив глубокий вытянутый след.

– Ежели в не это колье, мы бы с вами, милостивый государь, ныне не говорили! Да-с! Сей вещице вы, не побоюсь этого слова, жизнью обязаны! Пулька-то вам в самое сердце летела, да, видать, вы дернулись, и она аккурат в камешек угодила, в алмаз сей, что стали тверже, а уж с него соскользнув, сию борозду оставила и вам в грудь попала! А чуть бы в сторонку... Эх, да что там говорить! – махнул рукой Валериан Христофорович.

«Вот оно, значит, как!... Выходит, это пуля у меня из рук колье вышибла! – понял Мишель. – А не держи я его в тот момент в руках да не повернись чуток на крик, был бы уже отпет и в землю зарыт...»

Может быть, сто, может быть, двести лет вещица сия для украшения царственных особ служила, а ему за броню сошла!

– Такую вещицу пацаненок Федькин попортил, – вздохнул Валериан Христофорович.

– А с Федькой-то что? – спросил Мишель.

– Помер, – сказал Валериан Христофорович, быстро перекрестившись. – Отдал богу душу в Первой градской больнице, не возвращаясь в сознание.

– Выходит, Федька ничего не рассказал – не успел?

– Оборвался следок-то, – вторя ему, сказал старый сыщик. – И ныне никто уже не скажет, откуда он те украшения взял. Да и некому их дале искать.

Мишель не понял.

– А Митяй, хлопцы, где они?

– Нет хлопцев. Остались мы без нашего воинства... – вздохнул Валериан Христофорович.

У Мишеля от таких шуток мурашки по спине побежали.

– Как нет?!

– В армию наши воины подались. В Красную, естественно! Ныне ведь все по цветам, чтобы ненароком, по неграмотности али незрелости, не перепутать... Эти – красные, те – белые. И все-то за Россию пекутся! Митяй – так тот теперь целой ротой командует. В осьмнадцать-то лет! Да-с! В наше время таких карьер не делали!

Митяй – командир?... А впрочем, чему удивляться – всякая революция в мгновение ока возносит своих детей в вожди, дабы после, низвергнув, пожрать их. Всегда так было, дай бог, чтобы теперь не было!...

– А вы теперь где, Валериан Христофорович?

– Я, милостивый государь, ныне пребываю на службе в их милиции. Служу-с верой и правдой трудовому народу! Учу азам-с! У них ведь, кроме пролетарского чутья, никаких иных понятий о сыскном деле нет. Хотя, признаю-с, племя молодое, незнакомое!... Под пули лезут, будто две жизни у них... Грозят в полгода преступный мир ликвидировать как класс. Даже, знаете, порой оторопь берет от столь непосредственной наивности...

На кухне отчаянно гремела посудой и кашляла Анна. А после и вовсе выглянула из-за занавески, недовольно глядя на Валериана Христофоровича, который посягал на святое – на ее Мишеля!

– Ладно, пойду, пожалуй, – засобирался Валериан Христофорович, который благодаря своей толстокожести лишь теперь почуял метаемые в его сторону громы и молнии...

«Вот и все, – с грустью подумал Мишель, как Валериан Христофорович ушел. – Был я командир, а ныне остался один. Как перст...»

Не дались ему сокровища дома Романовых. Почитай, два раза к самой разгадке подходил – тогда, в Кремле в Арсенале, и ныне, когда украшения царские в руках держал. Уверен был: еще чуток – и вот она, разгадка. Ан нет, не вышло!...

Чуть жизни через них не лишился!... Хотя ими же и спасся!...

Что ж за бог такой их бережет?

Что за рок связал его с ними?

Отступиться бы... да теперь он уж и сам этого не желает. Все то, что было, все несчастья последних лет проистекают от тех сокровищ!... Но ведь и счастье тоже! В их поиске он обрел все то, что теперь имеет, – новую службу, новую жизнь, Анну...

И что-то еще обретет?

Или потеряет?...

Нет, нельзя ему отступать. Поздно.

Придется начинать все сызнова...