Текст книги "Господа офицеры"

Автор книги: Андрей Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 36

Мишель Герхард фон Штольц был полон решимости – его голова работала как никогда ясно, его воля была собрана в железный кулак, которым он намеревался в скором времени безжалостно гвоздить своих врагов.

Он был готов к драке!...

Ну все, пора!...

И!...

– Стой! – вдруг воскликнула Ольга, отчаянно дергая Мишеля за ногу. – Погоди!...

Мишель Герхард фон Штольц от неожиданности вздрогнул. И сердце его сжалось в дурном предчувствии.

Что?... Неужели она передумала?! Неужели она ему откажет и он так и останется вечным холостяком?

– Что, что случилось? Ты боишься?

– Нет. Просто я подумала, что мы не можем рисковать! – торопливо сказала Ольга. – Рисковать колье!... А что, если один из нас погибнет и пропадет? Пойми: оно не должно исчезнуть – оно бесценно. Ведь это, может быть, то самое, настоящее колье!

Ну да, настоящее. И то настоящее, и это тоже – оба настоящие! Но разве это повод омрачать их последние минуты?

– Милая, это всего лишь подделка! – уверенно сказал Мишель.

– Нет, не подделка! – кругля глаза, повторила Ольга.

Ну вот, им еще семейных сцен недоставало!

– Но экспертиза! – напомнил Мишель. – Экспертиза показала, что в Гохране находится оригинал, и, значит, то, что хранится у меня – всего лишь копия! Копия!

– Ну о чем ты говоришь! – недовольно вскричала Ольга. – Я же сама его видела, в руках держала. Оно совершенно как настоящее – там даже каплеобразная вмятина была!

– Вот видишь, ты сама говоришь – «как настоящее», – с мягким упреком сказал Мишель. – Я в ни малой степени не решусь подвергать сомнению твой профессиональный опыт, но, согласись, экспертиза, произведенная в Гохране, куда весомей беглого осмотра колье на коленке под светом бытовой лампы. В Гохране его изучали специалисты...

– Так в том-то и все дело! – взволнованно вскричала Ольга. – Не специалисты, а специалист... Раньше я все никак в толк взять не могла, а теперь поняла! Экспертизу проводил Георгий Маркович, и поэтому он имел возможность дать ложное заключение!

– Но ведь ты тоже видела колье!

– Да, видела, но лишь мельком! Большую часть работы делал Георгий Маркович, и что ему мешало написать, что колье настоящее? Его заключение никто оспаривать не станет!

Ах вот оно в чем дело. Вот как ларчик открывался!

Тогда понятно, почему экспертиза установила подлинность хранящегося в Гохране изделия номер тридцать шесть тысяч пятьсот семнадцать... Которого на самом деле там нет! Или даже есть, но не изделие, а грубая подделка, где вместо бриллиантов, скорее всего, вставлены обыкновенные стекляшки – стразы.

Ай да Георгий Маркович – ладит себе потихоньку копии, пользуясь тем, что имеет доступ к оригиналам, меняет их на драгоценности, сам же, когда вздумается, организует их проверку, сам же подтверждает их подлинность, да еще за все за это умудряется сдирать деньги с доверчивых «фонов»! То есть не раз, а три раза золотого тельца стрижет!

Так?

А не слишком ли просто?

– Разве завлаб проводит экспертизу один? – на всякий случай уточнил Мишель.

– Нет, – скисла Ольга. – Экспертную оценку проводит комиссия в составе нескольких независимых ювелиров... Но большинство подписывают такие документы не глядя. В том числе и я.

– И ты?! – ахнул Мишель Герхард фон Штольц.

– И я... – скорбно кивнула Ольга. – Откуда мне было знать, что он вор?! Он же завлаб!

– А другие?

– Другие тоже не глядят. За день приходится подписывать столько документов... Это для вас – бриллианты, а для нас – единицы хранения. И к тому же он мог им заплатить!

«Верно, мог, – не мог не согласиться про себя Мишель Герхард фон Штольц. – Причем из моих, за заложенную квартиру, денег! Что вдвойне обидно!»

То есть, говоря юридическим языком, имеет место быть сговор лиц с целью причинения серьезного материального ущерба Минфину и стране в целом, в котором косвенно замешана его невеста и он сам. Потому что всегда можно сказать: это он через свою невесту, предложил деньги за подмену бриллиантового колье...

Можно?

Запросто!...

Тем более что оригинал, верно, теперь находится у него. Уж коли теперь стало ясно, что в Гохране подделка, то нет никаких сомнений, что у него никакой не дубликат, а самое что ни на есть настоящее колье, похищенное из госхранилища! Что объяснить компетентным органам будет крайне затруднительно! Потому что выстраивается идеальная доказательная цепочка, где есть заказчик, он же плательщик. Есть посредница, она же соучастница. Есть совращенный и запутанный завлаб, есть заплаченные ему деньги с отпечатками пальцев плательщика и посредницы, и в довершение всего – убойный вещдок в виде похищенного и найденного у заказчика колье!

Так?

Увы, так!

Но... все это при одном лишь условии – что злодеи узнают, где находится колье! Поэтому сразу убивать его не станут, а будут долго и усердно мучить, дабы вырвать из него признание.

Что плохо.

Но и хорошо тоже!

Плохо – что придется изрядно помучиться. Хорошо тем, что его убьют не сразу и перед тем обязательно развяжут руки, чтобы заполучить главный в этой игре козырь. И заодно бесценную царскую реликвию.

Но потом все равно убьют, так как он ничего им не скажет и спрятанное колье – о местонахождении которого знает лишь он – канет в Лету. Тут Ольга права! Но если о нем сказать ей, то ее тоже станут мучить и вырвут из нее признание.

А если они спасутся, то он сам вернет драгоценность государству, затребовав за это хранящуюся в Гохране копию, которую преподнесет Ольге в качестве свадебного подарка!

Пусть будет так! Он не должен подставлять под удар Ольгу. Он должен испить свою чашу сам, до дна, один!...

И умереть!...

Или победить!...

Или победить – умерев!...

Глава 37

Суров унтер – сидит на бруствере, усищами шевелит, из усищ трубка торчит, из трубки дым идет. Покуривает унтер да по сторонам поглядывает. А как глянет да бровь приподнимет – так мороз по коже продерет!

– Ну что, бисовы дети, приуныли? Боязно, поди?

– А то! – вразнобой отвечают солдаты.

А сами друг к дружке жмутся, будто котята к мамкиной сиське.

Усмехнулся унтер.

– Не робей, ребяты, – злей гляди, чай, единожды помирать!

Кивают солдаты.

Что ему, он чего токма не повидал – азиатов да турок воевал, в штыки ходил... службы второй десяток лет ломает, а им все это впервой!

– В бою вперед не забегай, да не отставай! Друг дружку держись, всяк свой маневр знай да спину врагу не показывай!...

Застучал барабан.

– Стройсь!

Вскочили солдаты. Встал унтер.

Выстроились батальоны.

– Слуша-ать!

Вышли вперед командиры, зачитали артикулы, которые еще царем Петром заведены были:

– "...Полки или роты, которые, с неприятелем в бой вступя, побегут, имеют в генеральном военном суде суждены быть. И если найдется, что командиры притчиною тому были, оным шпага от палача переломлена и оныя шельмованы, а потом повешены будут... А из рядовых по жеребью кажный десятый (или как по изобретению дела положено будет) повешен, а протчие шпицрутенами биты будут, и сверх того без знамен стоять имеют, пока они храбрыми своими делами паки заслужат".

– Ясно, молодцы?

Чего уж неясно, побегешь – хошь по своей воле, хошь без, – словят тебя, поставят во фрунт да, каждого десятого, пятого, а то, бывало, и третьего отсчитав, тут же, перед строем, под бой барабанный повесят, а прочих всех через шпицрутены прогонят, семь шкур с них спустив! А не бегай, умри где стоишь, как то уставом предписано, – токма так войну и можно выиграть!

– На плечо!

Вскинули ружья, пошли.

Впереди стена крепостная в полнеба, под стеной пальба! Турки палят! Туда им тепереча и идти, на подмогу своим. Солдаты шагают, все бледные, сосредоточенные – кто-то из них к вечеру жив будет?

– Не бойсь! – шепчет унтер, печатая шаг. – И хужей, чай, бывало-то!

Хоть бы бровь у унтера дрогнула али с шагу сбился, так нет же – все ему нипочем, идет на смерть, как на парад, и трубка в усищах!

Карлом унтера кличут. И фамилия у него чудная, на иноземный манер – Фирлефанц.

Грозит.

– Кто спужается да побегеть – того словлю да сам штыком проткну!

И ведь верно – проткнет!

– Подтяни-ись!...

Колотятся о землю сотни башмаков, пыль вздымая.

Идет, тянется полк, разворачиваясь в боевые порядки. Всяк на своем месте, под надзором своего командира.

Версту не дошли, как вдруг откуда-то турки – движется по полю, колышется головами человечья масса, прет наперерез. Единого человека не видать – одни только прямоугольники да квадраты, бьют барабаны, свистят свирели, на солнце, подобно искоркам, штыки да сабли взблескивают.

Турки все ближе, уж и лица можно различить. Идут толпой, строй сбивая. Теперь бы их и встретить огнем!

Забегали командиры.

– Мушкет к заряду готовь!

Стрелки разом вскинули фузеи, защелкали курками, ставя их на предохранительный взвод, так что вдоль строя шорох пошел.

– Полку открой!

Откинули правой рукой огниво вперед.

– Сыпь порох на полку!...

Вынули из роговой натруски, насыпали на полки порох.

– Закрой полку! Приклад на землю ставь!

Хлопнули приставленные к ногам приклады.

Все быстро, споро, как тыщекратно делали на плацу да на ученьях.

– Вынимай патрон!

Сунулись в суму, вынули бумажный патрон. Долго станешь патроны перебирать али, не дай бог, наземь уронишь – быть тебе битым шпицрутенами...

– Скуси патрон!

Зубами рванули угол патрона, да так, чтобы почувствовать вкус пороха.

– Клади в дуло!

Сыпанули порох, за ним толкнули пыж бумажный да пулю за ним.

– Вынимай шомпол! Набивай мушкет!

Одним – а так, чтоб боле, нельзя, – ударом вогнать пулю в казенник...

А турки уж совсем близко – глазищами сверкают, саблями машут, норовя в русские порядки врезаться!

– Подыми мушкет! Мушкет – перед себя!

Разом, будто еж, ощетинился строй ружьями.

– Взводи курки!

До щелчка потянули курки. Горохом затрещал строй.

– Прикладывайся!

Фузилеры прижали приклады к плечу, выискивая цель.

А цель – вот она, в сорока шагах. Счас налетит, сомнет, затопчет!

– Пали!

Ахнули фузеи – пропал, окутался строй белым дымом.

Первые ряды турок будто бы с размаху на стену налетели – пали навзничь отброшенные тяжелыми, в два пальца толщиной, пулями. На них идущие позади наскочили – смешались ряды. Но сквозь мертвецов, разбрасывая их и топча ногами, напирали задние ряды.

Уж теперь другого выстрела не сделать – не успеть!

В штыки надобно!

– Ну теперь держись, ребяты! – кричит, глазищами сверкает, усищами шевелит унтер Карл Фирлефанц.

Сам-то первым бежит, пример собой давая.

Налетел на него турок с саблей кривой, он того штыком в грудь кольнул, да так, что насквозь. А на него уж другой сбоку лезет – счас зарежет! Рванул Карл фузею из вражьей груди, саблю прикладом отбил да турка прикладом же в голову приложил так, что та надвое треснула!

– Не робей!

Тут все смешалось, в кучу свалилось – никакого строя уж нет, где свои, где чужие – не разобрать, всяк дерется там, где стоит!

Вон офицера на пики подняли. Тот висит, из спины у него пики лезут, а он, хоть мертв уже почти, шпагой размахивает, норовит хоть одного турка зацепить.

А тут уж турков на штык сажают!

Крик, кровь, хрип!...

Солдатики, что первый раз в деле, – бледнее смерти – глазищами во все стороны зыркают, чего делать не поймут, их первых турки в капусту рубят.

– Чего ряззявился?! А ну, не зевай! – свирепо орет унтер Фирлефанц, тыча в морды кулаком. – Стоять не моги – прибьют!

Сам уж шпагой орудует – турка в горло тычет Тот, кровью обливаясь, ему под ноги падает, землю ногтями скребет!

Дзынк!... – сломалась шпага надвое.

Унтер фузею у мертвеца из рук рвет, да еле успевает. Три турка окружили его.

– Помоги, братцы! – орет Карл, прикладом отбиваясь.

Кто ближе был к нему, на выручку бросился. Да только и турков прибыло. Встали стенка на стенку – пошла резня. Кровь фонтанами брызжет, глаза заливает. Уж и фузеи потеряны, и сабли выбиты, катаются русские с турками по земле, друг дружку за глотку пальцами взяв. Хрипят, глаза выкатывают! Что под руку попадет, по лицам один другому бьют, да не шутейно, а так, что глаза вылетают!

И уж не до артикулов, не до уставных команд!

Ругань стоит!

– Ах ты, басурманин!... Ах ты!...

Тот, кто минуту назад жив был, – смертным хрипом хрипит, глаза закатывая. А по нему, по живому еще, другие топчутся! Такая – не на жизнь, а на смерть – свалка! Тут упасть не моги, хошь с ног тебя собьют, хошь ранен ты, а стой! Упадешь – затопчут!

– Ко мне!...

Ах ты, беда-то какая!

Командир полковой в кольце турков бьется. Лицо в крови, левая рука плетью висит, одной правой отмахивается! Были подле него офицеры, да все выбиты! Турки его на шпагу взять хотят да к себе в плен уволочь!

– А ну, ребяты, – не дадим командира в обиду! – кричит, видя такое дело, унтер Фирлефанц, хошь сам весь изранен. – Ко мне ходи!

Потянулись к нему солдаты, кто жив был. Встали плечо к плечу и айда турков рубить, к командиру прорубаясь!

Один упал саблей побитый, другой, а Карлу все нипочем – глазищи кровью налиты, лицо перекошено, весь кровью залит, а своей или нехристей – не понять, машет фузеей, что траву косой косит.

– Не посрами, братцы!

Всех за собой увлек.

Молодые солдаты, те, что пока живы остались, за Карлом бегут-поспешают – с ним-то им ничего не боязно!

Рванулись вперед грудью на штыки, смяли турков да по ним, по телам их, по головам, вперед побежали!

– Ур-ра!...

Уж командира отбили, да не остановились, дальше пошли!

Турки, напора не сдержав, попятились да, попятившись, повернулись, побежали, спины показав. В них-то, с ходу, догоняя, штыки да шпаги всаживали, никого не щадя.

Тут уж из других батальонов да полков, что с боков бились, к ним подоспели да разом вместе навалились!

– Ур-рра!

Проломили оборону, погнали турков по полю да с ходу в крепость ворвались!

А впереди всех Карл Фирлефанц – славный рубака. Генерала турецкого на шпагу взял да знамя хоть сам изранен да изрублен был так, что еле на ногах стоял!

Как бой затих да раненых с мертвыми собрали войско построили, дабы отличившихся наградить. И первым среди них унтер Карл Фирлефанц был, что командира своего спас, солдат в атаку увлек да генерала турецкого пленил.

За что ему пожаловано было новое звание, орден, чарка водки да сверх того перстень с руки генерала!

Но токма не ради них он воевал – ради России. Что хоть обошлась с ним хуже, чем мачеха, а все ж таки была Родиной его!

– Спасибо за службу, молодцы!

– Ура!...

Глава 38

Приехавший из деревни родственник был диковатым, нелюдимым, злобным и молчаливым, под стать самому Анисиму, – глядел исподлобья и от дядьки своего шагу не отходил.

– Чего в деревне-то? – спрашивали у него.

Он молчал, только глаза пялил.

– Голодно, поди, раз в Белокаменную подался?

– Ну...

– Чего ну-то? Тебя, дурака, спрашивают – в деревне как?

– Известно как – голодуха! – односложно отвечал он.

И от него отставали.

Жили они с дядькой на Хитровке, в какой-то конуре, среди таких же, как они, оборванцев, коим дела до них не было. Называлось их жилье нумера-с, хотя вместо пола была в нем голая, утрамбованная земля, а двери заменяла какая-то грязная рогожа. Днем они отсыпались: Митяй – вполглаза и вполуха, сжимая в руках гранату и вздрагивая и открывая глаза на каждый шорох. Ночами, как темнело, выбирались из своего убежища, отправляясь бродить по Хитровке, искать дружков-приятелей Анисима.

– Федька-то где? – спрашивал он, выцепив в очередной клоаке знакомца.

– А чего-сь надоть?

– Так дело у меня к нему.

Дружки подозрительно косились на родственника.

– Не боись, свой это! – нехотя отвечал Анисим, памятуя, что родственник грозился, ежели он хоть раз только невпопад пикнет, тут же взорвать его. И вращая глазищами, здоровущую бомбу показывал.

Анисим его боялся пуще черта, не забывая, как он его чуток не задушил, и веря, что тот верно рванет свою бомбищу, ни себя, ни его не пожалев.

– Ну так чего-сь – где Федька-то?

– Да был вроде. Панкрат Кривой сказывал, что намедни его видал.

– А Панкрат иде?

– Так туточки, рядом...

Но Панкрат, от всего открещиваясь, уверял, что, где теперь находится Федька, не знает и ведать не ведает, но грозился при случае передать тому, что его Анисим ищет.

Как известно, земля слухами полнится. А Хитровка – не земля, она поменьше будет...

Федор объявился через два дня. Но не сам. Прислал заместо себя какого-то бойкого, лет тринадцати пацаненка.

– Ты, что ль, Федьку-то ищешь? – спросил тот беспокойно зыркая по сторонам вострыми, как булавки, глазками.

– Ага, – кивнул Анисим. – А ты кто такой будешь-то?

– Не твоего ума дело! Говори, чего от Федьки надоть?

– Об том я токма Федьке скажу, а тебя я знать не знаю!

– Как хошь, а тока Федька все одно с тобой говорить не станет, – осклабился пацаненок.

– Чего ж так-то? – удивлялся Анисим, косясь на молчаливого, будто тот немой, родственника. – Чай, ране вместе были!

– Так, гутарят, будто ты чека продался! – ответил пацаненок, смачно сплюнув себе под ноги и лениво глядя на Анисима и его родственника.

– Хто гутарит? – не на шутку испугался Анисим.

– Ага, так я тебе прям и сказал! – ухмыльнулся Федькин посланец. – Ну говори, чего надоть, не то я счас пойду!

Шибко он хотел выглядеть старше, чем был.

Анисим растерянно взглянул на родственника.

Тот еле заметно кивнул.

– Дело у меня к нему. Купец у меня имеется.

– Чего за купец?

– Дюже богатый, – ответил Анисим заученной фразой, закатывая глаза. – Деньжищ у него видимо-невидимо.

– Ну а Федька-то тута при чем?

– При том, что он товар ишшет, который у Федьки имеется.

У пацаненка жадно заблестели глазки.

– Ну ладно, давай тогда евойный адрес! – сказал он, стараясь быть безразличным, пытаясь не выказать свой интерес.

– Не-а! – мотнул головой Анисим. – Тока Федьке одному скажу! Мне свово барыша терять неохота! Передай, что купец все, что у него есть, купит и хошь мильен заплатит.

– Ну уж! – усомнился пацаненок.

– А можа, цельных два! У него денег куры не клюют!

– Передашь?

– А чего не передать-то? Скажу, коли увижу.

– Где тебя искать, ежели чего?

– Так туточки я, у Емельяна в нумерах-с.

И шустрый пацаненок, вильнув бочком, скрылся.

Митяй дух перевел.

Теперь нужно было ждать. Сколько – кто знает?...

Два дня он теребил свою гранату, пугая Анисима, который мог запросто зарезать его во сне. А и зарезал бы, кабы не опасался, что его «родственник», помирая, выпустит из рук свою бомбу, которая разорвет их в клочки. А по-тихому убечь он не мог, потому как Митяй ложился поперек порога так, что никак его не переступить. Да и спал, чертяка, вполглаза, так что на любой шум вскидывался. До ветру и то вместе ходили да, стащив порты, бочком к бочку садились! Рази от такого сбечь?

Когда на третий день к ним в каморку сунулась голова, они так и спали – Анисим у стеночки на подстилке, а родственник прям на полу, подле порога, занавеску под себя подоткнув и руку в шаровары спротамши.

Первым проснулся родственник, когда только еще занавеска колыхнулась!

– Ей! – крикнула голова. – Слышь-ка, Анисим ты здесь аль нету?

– Здесь, – откликнулся Анисим, продирая глаза. – Кто это?

– От Федьки я.

Ага, значит, нашелся-таки!

– Ну и чего он сказал?

– Федька велел передать, что согласный он. Ежели хочешь с ним повидаться – айда теперь со мной.

Анисим вопросительно взглянул на Митяя.

Тот красноречиво пошевелил в портах гранатой.

– Счас, – сказал Анисим. – Погодь маленько, соберемся мы.

Голова уставилась на родственника, который стал натягивать на ноги башмаки.

– А этот чего? – указал он пальцем на Митяя. – Про этого уговора не было! Федька одного тебя велел кликать.

Митяй насторожился. Но Анисим сыграл все как надо, как учили.

– Без него я не пойду! Это он купца сыскал-то. Да ты не бойсь, свой он – племяш мой из деревни!

Пацан тут же куда-то скрылся, появился через десять минут.

– Ладно, – сказал он, – могете вдвоем иттить, Федька не против.

Выбрались из конуры, побрели гуськом по закоулкам «нумеров», мимо опущенных занавесок, за которыми возились, говорили, ссорились, кричали, любили друг дружку постояльцы Хитровки. В одном месте парень отдернул ткань, открыл дверцу стоящего подле стены шкафа, влез внутрь и, сдвинув в сторону заднюю стенку, стал спускаться куда-то вниз, по крутым, выбитым в земле ступенькам. Им даже на улицу выйти не пришлось! Вся Хитровка была изрыта подземными ходами и туннелями, которые соединяли подземелья подобно паутине, нередко уходя на сотни метров под город.

Пройдя по узкому сырому лазу, где, как в могиле, тяжко пахло сырой землей, а под ногами хлюпала грязь, выбрались в такие же «нумера», где, судя по пьяным крикам, звону бутылок и визгу марух, шла гульба.

– Сюда пожалте...

Сунулись за какую-то дверь. Там была махонькая, в три шага, комнатка, но с комодом и кроватью, на которой, поджав под себя по-портновски ноги, сидел какой-то невзрачный, хлипковатый на вид мужичишка. Глядя на него, ни в жизнь не подумаешь, что это злодей и убивец, ни одну человечью жизнь загубивший.

«Он! – узнал Митяй. – Он пырнул Сашка ножом под сердце!»

Оттого, видно, и Сашок не уберегся, что не принял его всерьез, когда за шкирку схватил.

– Привет, Анисим! – дружелюбно сказал Федька. – Чего искал-то?

Анисим побелел – ей-богу, упал бы без чувств, кабы Митяй его незаметно в бок кулаком не ткнул.

Тут-то его Федька и заприметил. И руку его в портах.

– А-ну, руку-то из кармана вынь! – забеспокоился он, быстро сунув ладонь под подушку, где у него, видно, оружие припрятано было. – Эй, глянь-ка чего у него там! – приказал он своему подручному.

Пацан подскочил было к Митяю.

Счас руки ему в порты запустит, а там меж ног граната засунута! Снаружи-то ее не ущупать, а видно сразу!

– Не бойсь, – прикидывась простачком, беспечно сказал Митяй. – Чесотка у меня там – мочи нет!

И стал отчаянно скрестись ногтями, Анисима локтем толкая.

– Верно говорит, – подтвердил, кивнув, Анисим. – Весь язвами пошел, будто лихоманка у него! Видать, болячку какую подхватил!

Пацаненок-то руку отдернул. Кому охота в чужих портах заразу ловить...

– Да ну?! – удивился Федор. – Тады ладно, пущай себе скребется.

А Митяй и скребся, одного боясь – гранату уронить!

– Ну давай говори, чего у тебя за купец? – милостиво разрешил Федька.

– Так ить не у меня – у него, – кивнул Анисим на родственника. – Его купец-то.

– А ты тады зачем здесь? – подивился Федька.

– А я его привел!

Все-то хотят свое урвать!...

– Верно, есть купец, – сказал Митяй. – Шибко богатый.

– А ты откель знаешь?

– Мой приятель Яшка у него кучером служил, так ить говорит, он мог за вечер десять «катенек» в ресторации пропить-прокутить. А ныне в город Париж собрался и желает себе каменья драгоценные приобресть, те, что подороже.

– А платить чем хочет?

– Известно чем – деньгами. Можно царскими, можно советскими, а можно иностранными – у него любые имеются! А ежели нет, то хоть даже золотом.

– А рази ему самому золото не надобно? – прищурился Федька.

– Видать, нет. И то – зачем оно ему? Ему тяжести через границу ташшить несподручно.

– Верно – золото оно неподъемное, что чугун, – много не унесешь. А камешки, почитай, ничего не весят – их на большущие тыщи набрать можно!

– А ты откель взял, что у меня каменья-то есть? – спросил Федька.

– Так Анисим сказал, – ответил родственник. – А то рази бы я к тебе пришел? Мне ноги попусту бить-колотить ни к чему...

– Ну ладно, раз так, скажи своему купчику – пусть сюда приходит с деньгами, – чуток подумав, сказал Федька.

– Не-а, – он сюда не пойдет, – покачал головой Митяй, – тута вы его пырнете ножичком под ребрышки да все заберете. Они сказали, что сперва желают с вами встретиться.

– Где ж нам встречаться, у него, что ль? – навострил уши Федька.

– Зачем у него? Можно на улице али еще где – где скажешь.

Боязно было Федьке, но уж шибко жирен куш был – можно и денег большущие тыщи по-легкому загрести, и все-то камешки при себе сохранить, опосля купца того ножичком подколов. Как такое упустить?

– Ладно, скажешь ему: пусть завтра на Сухаревку приходит да под башней меня ждет. Придет?

– Отчего ж не прийти – придет.

– А как его узнать-то?

– Узнаешь – он из себя шибко видный...

Купчик точно был знатный, поперек себя необъятный, в собольей до пят шубе, с золотой моноклею в глазу, в руках трость с серебряным набалдашником – по всем статьям, видать, не из бедных.

Минут пяток Федька на него с переулка глазел да еще пять подле крутился, приглядываясь да принюхиваясь. Потом лишь подошел.

Купчик-то его сразу и не приметил!

– Кому тут камешки понадобились? – спросил сквозь зубы Федька, сам по сторонам зыркая.

– А у тебя что есть? – удивился купец, недоверчиво взирая на Федьку, в котором росту было метр с кепкой.

– Не то! – заверил Федька.

– Врешь, поди?... А ну, покажь чего у тебя есть? Али нету ничего?

– А это видал?!

Федька вынул из кармана перстень с бриллиантом, показал, покрутил перед носом купчика, не выпуская из своих рук.

Хорош перстень, ничего сказать! Пожалуй, что тысяч тридцать за него можно выручить, хошь фунтов, хошь долларов американских.

С великим сожалением оторвал купчик взгляд от перстня.

Знать бы, что он при Федьке не один, что другие тоже есть, – теперь же его и можно было сцапать. Но только вряд ли – всего он с собой не принесет, поостережется. Все он принесет лишь в обмен на деньги.

– Ладно, ежели у тебя еще чего имеется – так я все разом и куплю! – сказал купчик. – С превеликим нашим удовольствием! Мне за одним перстеньком ходить не с руки! Мне или все, или уж ничего ненадобно!

Поторговавшись, уговорились встретиться через день в условленном месте – купчик обещал принести деньги, а Федька – камешки...

Там-то Федьку и решили брать!...