Текст книги "Господа офицеры"

Автор книги: Андрей Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 19

Кабинет был тот же.

И люди те же.

Но обхождение – иное.

– Жив?! – обрадованно спросил следователь. Его следователь. У него.

И улыбнулся! С явным облегчением.

И не только он, но и все, кто был в этот момент в кабинете, все люди в кожанках, повскакав с мест, тоже заулыбались. Словно им пряник показали.

– Успели, значица!...

Мишель решительно ничего не понимал! Не понимал, откуда такая перемена. Несколько дней назад те же люди, здесь же, разговаривали с ним совсем иначе, а теперь разве только чай не предлагают.

– Может, вам чайку налить? – услужливо спросил кто-то.

Ну вот...

– Чего же вы скрытничали-то? – укоризненно качая головой, спросил следователь. – Ай-ай!

Он скрытничал?... Чего они еще хотят от него добиться? Сверх того, что он им уже сказал, ему сказать нечего. И того было более чем довольно!

Но если это продолжение допроса, то почему тогда такой тон?... И чай?... И улыбки?...

Что за чертовщина?

Мишелю поднесли кружку горячего чая и посадили на стул – на тот самый. Следователи, сдвинув стулья, расселись против него полукружком и, влюбленно заглядывая ему в глаза, по-отечески пожурили.

– Чего ж вы молчали-то! Чего скрывали, что имеете заслуги перед революцией?

Он имеет?...

Заслуги?...

Перед их революцией?!

Ну тогда он и вообще ничего не понимает!

– Что же вы не сказали, что лично знакомы с товарищем Троцким?

Троцким?... Уж не тем ли самым, с которым он сидел в Крестах в соседних камерах и которого в шахматы обыгрывал?

Ах вот в чем дело!

Но что с того?...

– А разве это что-то меняет, коли вы считаете, что я преступник, достойный применения смертной казни? – мстительно спросил Мишель.

В глазах людей в кожанках мелькнула растерянность и даже страх.

– Ну как же... Конечно!... – наперебой загомонили они. – Ежели вы имеете заслуги перед революцией, ежели пострадали от прежнего режима, то это совсем иное дело! Значит, вы проверенный товарищ...

Вот он уже и товарищем стал... Этим товарищам!

Мишеля дружески похлопывали по плечу и спине и угощали папиросами.

И лишь когда он уходил, в полумраке коридорчика кто-то злобно шепнул ему на ухо:

– Все одно – надо бы тебя шлепнуть... по всей строгости... несмотря на заступничество самого товарища Троцкого. Ну ничего – бог даст, еще свидимся!...

Подле крыльца Мишеля ждал конвой. Или охрана? Или почетный караул?... Он уже и не знал кто.

Он уселся на ледяное сиденье легкового авто. Сбоку на ступеньку вскочил красноармеец в длинной, на манер богатырских шлемов, шапке с пришитой поверх красной звездой и свисающими до плеч «ушами».

– Трогай!

На крыльце, толкаясь и дыша на морозе паром, толпились следователи и еще какой-то народ и разве только платочками вслед не махали.

Кто ж он такой, Троцкий, что его так боятся? – мимолетно удивился Мишель. Или, может, это не тот Троцкий, а другой?...

Но нет, товарищ Троцкий оказался тем самым. Прежним. Соседом по Крестовской камере.

– А-а! – обрадованно приветствовал он Мишеля. – Господин полицейский! Рад, рад!...

И полез обниматься.

– Как же вас, любезный, угораздило?... Ведь я говорил, предупреждал – не вставайте поперек революционного потока – сомнет, раздавит! Ведь шлепнули бы вас за милую душу, кабы у вас такая защитница не нашлась!

Защитница? Какая защитница?...

– ...Чуть все тут мне в клочки не разнесла! – шутейно пожаловался Троцкий.

Кто?! Неужели Анна?... Неужели она? Но когда, каким образом?...

– За меня просили... Анна просила? – вырвалось у Мишеля. – То есть я хотел спросить – Анна Осиповна?

– Уж не знаю, Осиповна или нет, но барышня, доложу вам, серьезная, – хохотнул Троцкий. – Кричала на меня, ножкой топала, кулачком грозила! Ей-богу, думал, чернильницей запустит!

Но тут же вдруг посерьезнел.

– Впрочем, если говорить по чести, вряд ли бы ее заступничество вам помогло. И даже мое!... Виновные перед народом должны нести всю меру революционной ответственности, невзирая на лица! Должны без малейшего сомнения уничтожаться, подобно сорной траве, мешающей росту новых всходов! Безжалостно и с корнем!...

Трава – это люди, а они, выходит, косари?

– Должен вам сообщить, что вынесенный вам приговор не отменен, – официальным тоном сообщил Троцкий, – сие не в моих силах. Я его всего лишь отсрочил, впредь до особого распоряжения. Впрочем, это все пустяки...

Хорош пустяк, нечего сказать – жизнь, которой его чуть было не лишили!

– Я вас искал по совсем другому поводу. Вы ведь, кажется, расследовали дело о хищении фамильных драгоценностей дома Романовых? Искали какие-то сокровища?

– Искал! – ответил Мишель. – Но не нашел.

– Вот и хорошо, что не нашли! – неожиданно обрадовался Троцкий. – Кабы нашли – они бы достались другим! Сегодня как никогда советская власть нуждается в средствах. Мировая буржуазия надеется удушить нас финансовой блокадой, поэтому каждый рубль теперь должен быть обращен в пользу трудового народа!...

И вновь его слова и тон напомнили Мишелю митинговые речи, которые он не раз и не два слышал на улицах, еще в ту, в первую, Февральскую революцию, русский человек удивительно падок на слова и лозунги. Всегда. Во все времена. За что и платит!...

Обойдя стол, Троцкий сел в высокое, старых еще времен кресло, разом отгородившись зеленым сукном от посетителя, дав тем понять, кто он такой есть.

– Хочу предложить вам место! – сказал Троцкий. Служить советской власти? Ему – царскому офицеру?...

Он не ослышался?

– Но я офицер, полицейский и к тому же дворянин, – напомнил Мишель, чтобы избежать всяких недомолвок.

– И что с того? – отмахнулся Троцкий. – Многие наши товарищи из дворян, немало – из офицеров. Революция не мстит заблудшим, предоставляя им возможность искупить свою вину. Вы нужны революции. Вы дальше других продвинулись в поиске принадлежащих народу царских сокровищ, отчего вам, как говорится, и карты в руки.

Ты смотри – и эти туда же! – подивился Мишель. Всем царские сокровища покоя не дают!

– А если я откажусь? – осторожно спросил Мишель, которому менее всего хотелось связываться обязательствами с какой бы то ни было властью.

– Как вам будет угодно, – вполне доброжелательно ответил Троцкий. – Неволить не станем! Коли вы теперь откажетесь, то вас тот час же вернут туда, откуда забрали...

Мишель тут же вспомнил жуткую, тянущуюся к железной двери очередь, желтый полумрак подвала и рушащиеся навзничь, на мешки с песком, фигуры людей. Только что живых...

– Вынужден повторить, что вы освобождены под мое поручительство, – напомнил Троцкий. – Мы, конечно, старые знакомые, но это еще не повод укрывать вас от карающего меча революционного правосудия! Свою лояльность вам надлежит доказать не словами – делом. А если нет... Если нет, то хочу напомнить, что вынесенный вам приговор никто не отменял! Решайте! Мы против какого-либо принуждения, мы за свободу выбора всех и каждого.

– Как долго я могу думать? – поинтересовался Мишель.

– Пять минут! – взглянул на часы Троцкий.

Возможно, в иных обстоятельствах Мишель сказал бы «нет». Но не теперь, когда он только что вырвался из самой преисподней. Кроме того, Анна... которая хлопотала за него... Которой он обязан жизнью... И которую он, сказав «нет», более никогда не увидит.

– Хорошо, – кивнул Мишель. – Я сделаю все, что в моих силах. Если, конечно, речь идет о деле, которое я расследовал, а не о чем-нибудь еще.

Далее Троцкий его не слушал – он придвинул к себе лист бумаги, что-то быстро на нем написал, припечатав снизу штемпель.

– Пропуск и продуктовые карточки получите в канцелярии, – уже иным, уже не терпящим возражений тоном сказал он. – Оружие, обмундирование и все необходимое – на вещевых складах по записке управделами. Я распоряжусь, чтобы товарищи вас к нему сопроводили.

Он встал и пожал Мишелю руку.

Почти как равному...

Уже гораздо позже, уже на улице, Мишель развернул врученную ему бумагу. И прочел ее.

"Сей мандат выдан товарищу Фирфанцеву Мишелю Алексеевичу в том, что он назначен Реввоенсоветом для исполнения возложенной на него особой миссии, в связи с чем ему разрешено свободное передвижение во время комендантского часа, беспрепятственный проход во все советские учреждения, ношение и применение оружия, а также реквизиция государственного и частного транспорта, включая автомобильный, гужевой и прочий.

Сим предписывается всем руководителям государственных учреждений в центре и на местах, командирам воинских частей и революционной милиции оказывать всемерную помощь, выделяя по первому требованию означенного товарища необходимые ему материальные средства и людей.

Неисполнение его распоряжений, равно как скрытый саботаж, будет приравнено к контрреволюционной деятельности и преследоваться по всей строгости революционной законности вплоть до исключительной меры социального воспитания.

Предреввоенсовета Л.Д. Троцкий".

Мишель стоял посреди улицы, на морозе, совершенно не чувствуя его, ошарашенно в который уже раз перечитывая выданную ему бумагу. Четыре часа назад его расстреливали в подвале чека, а теперь все те, кто его расстреливал, были отданы ему в подчинение и в случае неповиновения могли сами встать под дула винтовок!

Вот так вот!... И снова, во второй уже раз, он был поднят из грязи – в князи. Теперь – в красные!...

Рок витал над главой Мишеля Фирфанцева, то вознося его к самым небесам, то обрушивая в тартарары.

Злой рок, который назывался – сокровища дома Романовых. Рок ценою в миллиард золотых рублей!...

И добрый рок, имя которому было – Анна...

Глава 20

День Анна стояла у окна.

И второй – тоже.

Она стояла у окна, закутавшись в шаль, прилипнув щекой к холодному стеклу, и неотрывно глядела на улицу.

За все это время мимо дома прошел отряд солдат с винтовками на плечах, проехал, тарахтя мотором, железный броневик да пробежало, может, пять, может быть, шесть прохожих.

Завидев в конце переулка одинокую фигуру, Анна вздрагивала, но, присмотревшись к идущему человеку, быстро сникала. Нет, это был не он – не Мишель.

На второй день Анна поняла, что ждать глупо. И даже преступно. Нужно действовать.

Она быстро оделась и встала у порога.

А идти-то куда?...

В чека?... Но она даже не знала, где это.

Нет, лучше обратиться к какому-нибудь большому начальнику, который может приказать освободить Мишеля. К Ленину. Кажется, он у них самый главный?

Ленин был главный, но был далеко – в Петрограде. Что только и спасло вождя мирового пролетариата от Анны.

Пришлось искать ему замену.

Анна поступила просто, но мудро – содрала все подписи с развешанных на заборах декретов и скупила все, какие нашла, большевистские газеты, которые тщательно проштудировала, выписав все встретившиеся там фамилии. Одна заметка чем-то привлекла ее. В ней сообщалось, что в Москву по неотложным ревделам прибывает Предреввоенсовета Троцкий.

Его фамилия показалась ей знакомой.

Нуда, конечно!...

Она вспомнила, как Мишель рассказывал ей о своем пребывании в Крестах, где он сидел вместе с большевиками. В том числе с Троцким, который теперь стал большим начальником!

Анна встрепенулась.

Что же она тогда думает – надо пойти к нему, непременно к нему! Он знает Мишеля, он поймет, он поможет!...

Анна пошла к Троцкому пешком.

Возле Боровицких ворот Кремля ее остановил заиндевевший часовой с винтовкой.

– Мне нужно к Троцкому! – твердо сказала Анна.

– Эк, барышня, хватили! – хмыкнул часовой. – Утоварища Троцкого дел других нет, как с вами разговоры говорить! Да и нет его теперь здесь – он в своем вагоне на Николаевском вокзале...

Такой большой начальник, а живет в вагоне? – разочарованно подумала Анна.

Троцкий точно жил в бронированном вагоне, который отстаивался в тупике Николаевского вокзала. Найти его оказалось легче, чем Анна думала. Попасть – труднее, чем можно было предположить.

В тупик толпами бегали какие-то важные люди, натаптывая широкие, как проспекты, тропы. Подле вагона, у разложенных меж путей костров, теснились вооруженные солдаты. Все, к кому ни обращалась Анна, отмахивались от нее, как от надоедливой мухи, требуя какие-то мандаты и справки. Полдня она потеряла в безнадежной толкотне на запасных путях, пока не решилась на отчаянный шаг. Обойдя вагон, она сунулась на площадку, где курил какой-то человек в кожанке.

– Куды? – грозно спросил он.

– Товарищу Троцкому телеграмма от товарища Ленина! – отчаянно крикнула Анна, протолкнулась мимо растерявшегося охранника и прошмыгнула внутрь вагона.

Сзади кто-то громко закричал, затопал в тамбуре, но было уже поздно – Анна захлопнула за собой дверь.

Никаких купе в вагоне не было – была большая зала, где стояли обитые кожей с высокими спинками стулья, а вдоль стен были расставлены сколоченные из досок лавки.

Сзади отчаянно колотились в дверь.

Ну и где он, этот Троцкий?...

Анна заметила небольшого в военном френче и в пенсне человека, который удивленно и, как ей показалось, испуганно глядел на нее из-за большого, обитого зеленым сукном стола. Обратила внимание на то, как он стал втягивать голову в плечи, нервно теребя кнопку звонка.

Он боялся! Ее боялся!...

Но ворвавшаяся в кабинет барышня не стреляла из браунинга и не швырялась бомбой, а, просительно сложив руки на груди, умоляющим тоном сказала:

– Простите... бога ради... умоляю вас – выслушайте меня!

В вагон ввалилось несколько красноармейцев с винтовками и маузерами на изготовку, готовые стрелять и колоть штыками злодеев, покусившихся на жизнь товарища Троцкого, готовые заслонить его своими телами.

И они, наверное, не разобравшись, закололи бы Анну, кабы Троцкий, привстав, не крикнул:

– Погодите!... Оставьте ее!

Уж больно хороша и непосредственна была возбужденная, с раскрасневшимися щечками барышня.

– Что вам угодно? – спросил Троцкий.

Возможно, полагая, что это какая-нибудь влюбленная в него красная пролетарка. Что всякому вождю приятно.

Но он ошибся.

– Я по поводу Фирфанцева. Мишеля Фирфанцева! – быстро проговорила Анна.

По лицу Троцкого было понятно, что никакого Фирфанцева он не знает и знать не желает.

– Вы с ним вместе в тюрьме сидели, в Крестах. То есть он – с вами, – отчаянно сказала Анна. – Вы еще в шахматы играли!

Лицо Троцкого смягчилось.

– Можете идти! – сказал он красноармейцам.

– Обыскать бы ее для порядку надо, – тихо прошептал кто-то, отступая к двери.

– Как же, помню... Кто вы ему? – поинтересовался Троцкий.

– Жена, – тихо ответила Анна.

– Давно? – зачем-то спросил Троцкий.

– Нет, – смутилась Анна. – Мы поженились третьего дня. Но какое это может иметь значение?! Вы же знаете его – он не мог совершить ничего дурного. Он честный... Он... он даже деньги не берет!

Троцкий удивленно вскинул бровь:

– Какие деньги, откуда не берет?...

– Да-с! Я знаю, что говорю! – топнула ножкой Анна. – Я сама ему предлагала, когда он арестовал моего батюшку!...

Ее собеседник был явно заинтригован.

– Он арестовал вашего батюшку, а вы тем не менее вышли за него замуж? – удивленно спросил он.

– Да, арестовал! – твердо сказала Анна. – Мишель – он полицейский, то есть я хотела сказать, бывший полицейский, и он разыскивал пропавшие царские сокровища. А мой батюшка имел неосторожность купить, кажется, на толкучке, кое-что из украшений...

– Сокровища? – что-то такое смутно припомнил из той, прежней, крестовской жизни Троцкий. – Да-да, о чем-то таком он упоминал...

– Ну вот видите! – обрадовалась Анна. – Вот вы тут сидите, а он, может быть, хотел народу целый миллиард вернуть!

– Так уж и миллиард? – осмелился усомниться Троцкий.

– Да, так уж! – задиристо ответила Анна. – Чего вы улыбаетесь? Другой бы не стал – а он непременно! А вы его в вашу чека забрали!

Троцкий, что-то быстро чикнул в блокноте.

– Хорошо, я разберусь, – пообещал он. – Если, конечно, не поздно.

– Как поздно?... Что значит «поздно»?! – испугалась Анна.

– Теперь, барышня, если вы не осведомлены, идет великая революция, – вполне серьезно сказал Троцкий. – Старый мир рушится, уступая место новому, обществу социального равенства и справедливости. И в этом водовороте событий нетрудно потеряться человеку...

– Так что ж вы тогда тут болтаете?! – вскричав, перебила Троцкого Анна. – Так позовите же кого-нибудь, прикажите, пусть его найдут! Ну чего же вы сидите?!

Не привыкший, чтобы на него повышали голос, Троцкий на мгновение даже опешил. Его скулы забугрились, а в глазах замелькали молнии.

Уж не ошибся ли он – не контрреволюционерка ли она, не провокатор?...

– Вот что! – вдруг решительно сказала Анна. – Я теперь отсюда никуда не уйду! – и демонстративно села в кресло, что было сил вцепившись пальчиками в подлокотники. – Вот сяду и буду тут сидеть, пока вы не прикажете. Можете сдавать меня в чека или хоть даже... хоть даже застрелить!

И хоть была Анна настроена самым решительным образом, подбородок ее предательским образом дрожал, носик зашмыгал, а в глазах стали набухать слезинки.

Того и гляди разрыдается.

Нет, не походила она на контрреволюционерку: контрреволюционерки – те в чека добровольно не просятся.

И Троцкий помягчел.

Потому как уж больно хороша была барышня в своем гневе.

– Ну раз так, то конечно! – притворно пугаясь, улыбнулся он. – Тогда непременно прикажу. Вот прямо теперь и прикажу!...

И, сняв трубку телефона, сказал:

– Товарища Миронова ко мне... Да, весьма срочно!...

...Мишель пришел к вечеру.

Он ввалился с мороза, раскрасневшийся и растерянный. И, замерев на пороге, сказал:

– Вот он я... Я пришел...

Анна, которая собиралась было встретить его довольно холодно, хотела продемонстрировать свою независимость, выговорить за то, что он не дал о себе знать, вдруг, обо всем позабыв, прыгнула вперед, повисла на его шее и, зарывшись лицом в воротник его заледеневшего пальто, разрыдалась в голос.

Она висела на Мишеле, хлюпала носом, икала и, растапливая слезами слежавшийся снег на воротнике, шептала что-то совершенно бессвязное:

– Ну зачем вы так... Ну нельзя же, право, так... Они ведь могли вас убить!...

И Мишель, который еще несколько минут назад, там, в подъезде, на лестничной клетке и уже перед дверью, не знал, как себя с ней вести, вдруг порывисто обнял Анну и что было сил прижал к себе, чувствуя, как содрогается в рыданиях ее тело и как его сердце перехватывает спазм жалости к ней и к себе тоже, и как по его холодным щекам тоже быстро-быстро ползут горячие капли слез. Черт возьми, он плакал!...

Не там, не в чека, где он держал себя в руках.

Здесь!

– Ведь вы теперь могли быть убиты! – всхлипывала Анна. – Я могла остаться без вас!... Ну неужели вы не понимаете, что я не могу без вас, чурбан вы этакий!...

И Мишель как-то вдруг разом осознал весь ужас своего недавнего положения. Не в расстрельном подвале – теперь! Ведь совсем недавно, только что он чуть не лишился всего – жизни и... Анны!

Боже мой, как все это страшно...

Но, боже мой, – как прекрасно!...

И он, все более и более смелея, стал целовать ее соленое лицо...

Там, за окнами, бушевала революция, империя летела в тартарары, история переламывала судьбы людей через колено, а они были счастливы. Может быть, единственные в целой Москве, может быть, во всей стране!

Счастливы, несмотря ни на что.

Друг другом!...

Глава 21

Мишель Герхард фон Штольц проснулся рано, за окном только сереть начало. Глаза открыл, прислушался: на стене ходики тикают – тик-так, тик-так... подле него, в шею ему теплым носом уткнувшись, Ольга тихонько сопит. Петухи и те еще не заголосили. Все спят, только ему отчего-то не спится – беспокойно.

Отчего?...

Лежит Мишель, о своем думает...

Вот уж и солнце взошло – сквозь щель в занавеске пробилось, перечеркнуло наискось комнату, уперлось в беленую стену. В ярком луче, взблескивая, пылинки поплыли. Тихо...

Отчего ж так тревожно-то?

Осторожно, чтобы Ольгу не потревожить, Мишель высвободился из ее объятий, выскользнул из-под одеяла, встал, накинул на себя что-то. Не удержавшись, глянул на Ольгу, хоть сам терпеть не мог, когда на него сонного кто-то смотрит – будто подглядывает исподтишка.

Но Ольга – иное дело!

Мишель точно знал, что истинно красива лишь та женщина, что красива утром! С вечера все дамы хороши, все на одно, перерисованное из глянцевого журнала лицо. А утром, при свете дня, глянешь – лежит что-то на подушке лишенное формы и прежнего содержания, помятое, перекошенное, опухшее, в разводьях вчерашнего макияжа, да еще при этом храпит!...

Но не Ольга! Ольга краше прежнего выглядит – будто только что проснувшийся ребенок. Личико свежее, румяное, волосы по подушке лучиками разметались, на губах неясная улыбка играет, реснички во сне подрагивают...

Уж так хороша!...

Постоял Мишель, полюбовался на такую-то красоту да, перекинув через шею полотенце, тихонько ступая, чтобы не шуметь, к двери пошел. Через темные, пахнущие пылью и сухими травами сенцы на крыльцо вышел.

Дверь отворил, встал и чуть было не задохнулся от ночной, настоянной на росах прохладцы. Замер, зябко поводя плечами, потянулся, разом дрожь прогоняя. Сбежал с крыльца к рукомойнику, громко фыркая и ахая, дребезжа краником, ополоснулся выстывшей за ночь водой. Досуха растерся полотенцем. В дом не пошел – на крыльце присел, подставляясь под нежаркие еще лучи солнца, довольно жмурясь, как кот на завалинке.

Деревня на горе стоит, далеко видать! Внизу – на лугах, в оврагах, на плесах у речки – ночной туман клубится – там еще ночь, а поверху, где солнце кроны деревьев и крыши высветило, уже день вовсю разгорается! А подале, у самого горизонта, будто из земли выперла, торчит, сияет куполом высокая колокольня...

В Европе куда ни глянь – одни сплошные крыши черепичные. Дом на доме стоит, одна деревня в другую деревню перетекает, каждая тропка заасфальтирована и табличкой помечена. А здесь простор – одна деревня на полета верст, вокруг поля да перелески, а меж холмов, теряясь в травах, единственная грунтовка вьется, что село с райцентром связывает. На ней пыль столбом стоит...

Кто ж это в такую рань едет? Комбайны с тракторами?

Но нет, не комбайны...

Меж хлебов мелькнули черными лоснящимися боками джипы. Совершенно здесь чужеродные, не вписывающиеся в мирный сельский пейзаж. Переваливаясь на кочках, то пропадая, то появляясь, выкатились на околицу, где встали.

Кто это – дачники?

Нет, дачники бы не остановились, они дорогу знают...

Было видно, как из крайнего дома кто-то вышел и стал что-то объяснять, указывая на деревню. Джипы тронулись дальше, мелькая меж домов, здоровенные, как «Кировцы», – целину на таких пахать!

Что они тут потеряли?...

Что – Мишель Герхард фон Штольц понял очень скоро, но слишком поздно. Когда джипы затормозили перед воротами.

– Слышь, дядя...

– Чего вам?

– Тебя нам!...

Из джипов полезли, разминая ноги, бравые ребята.

– Далеко ты забрался...

Мишель Герхард фон Штольц понял, что назревает драка.

Живший в нем Мишка Шутов стал искать глазами колун.

Деревенское утро перестало быть идиллическим.

– Ну ты чего?...

«Чего – чего?» – переспросил Мишка Шутов, пятясь к поленнице.

– Господа, ежели вы относительно кредита... – попытался выяснить суть претензий Мишель Герхард фон Штольц.

Надо бы объяснить им, что он никоим образом не отказывается от взятых на себя долговых обязательств, и выразить готовность реструктуризировать долг вплоть до пересмотра процентных ставок в большую сторону...

«Лучше дать по морде поленом и тикать через плетень!» – возразил Мишка Шутов, который так и не нашел колун.

А как же Ольга?... Если сбежать, то они схватят ее.

Нет, бежать было нельзя...

Пришлось выслушивать претензии на месте.

Претензии одной из сторон выражались битием другой стороны по физиономии и печени и произнесением нецензурных выражений самого угрожающего характера.

На что другая сторона отвечала эффектными подсечками, «мельницами» и бросками через бедро.

– Гони цацки! – требовали парламентеры.

– Я теперь не готов обсуждать данный вопрос, – пытался объяснить свою позицию Мишель Герхард фон Штольц. – Тем более теперь, с вами и в таком тоне.

Наверное, со стороны их беседа выглядела, менее изысканно: удары, крики, хрипы, мат-перемат, кровь, брызгающая по земле... Наконец отброшенный в дрова Мишка Шутов нашел колун и, вздымая его над головой, пошел на врагов, желая поколоть их на чурбаки и сложить поленницей подле джипов.

– Всех порубаю!... – предупредил он.

Враги отхлынули, но вновь сошлись, совместными усилиями сбив единственного, но причинившего им столько хлопот врага с ног. Подняться ему уже не дали, опасаясь его зубодробительных «мельниц».

Лежа на земле, извалянный в репьях, пыли, коровьих лепешках и курином помете, Мишель Герхард фон Штольц уже не помышлял о спасении. И, верно, его бы убили, оттого что парламентеры сильно обиделись на в высшей степени оскорбительное обращение «господа» и на колун.

Но вдруг в драке случилась странная пауза.

Занесенные ноги замерли в воздухе, страшные ругательства оборвались на полуслове.

К чему бы это? Уж не подоспел ли на помощь страдальцу взвод доблестного ОМОНа?

Но нет, никакого ОМОНа не было – да и откуда бы ему взяться там, где на сто квадратных километров и десять деревень приходится всего один участковый, да и тот запойный пьяница.

Кто ж тогда этот герой, что не побоялся бросить вызов целой банде злодеев?... С трудом приподняв разбитую голову, Мишель Герхард фон Штольц огляделся по сторонам.

На крыльце в наспех наброшенном поверх ночной рубахи ватнике стояла Ольга. Его Ольга! Все такая же прекрасная, но теперь прекрасная в своем гневе! Ну просто амазонка, богиня войны!

Мишель Герхард фон Штольц невольно залюбовался ею.

– А ну, вы, как вас там, урки! – задиристо крикнула Ольга. – Убирайтесь отсюда вон!...

В руках у нее было ружье. Двухстволка.

«Урки» заухмылялись, не веря, что она способна сделать хоть что. Но они ошибались.

– Считаю до трех, – предупредила Ольга. – Раз!...

И, вскинув ружье, выстрелила. Крупная дробь ударила в ближайшую машину, начисто снеся правый подфарник и изрядно дырявя капот, который местами стал напоминать дуршлаг.

– Ты че, дура! – взревели бандиты. – Ты знаешь, сколько эта тачка стоит?

Но Ольга их не слушала.

– Два! – сказала она.

И, резко поведя стволом, спустила курок. Ахнул выстрел, сноп дроби вышиб лобовое стекло джипа, из которого шустро вывалился и рухнул за колесо перепуганный водитель. Злодеи замерли, открыв рты.

Ни хрена себе баба!...

Воспользовавшись мгновенным замешательством, Ольга переломила ружье пополам, выбросив на землю дымящиеся гильзы, и, прежде чем кто-нибудь успел хоть что-то сообразить, толкнула в стволы два новых патрона.

– Три! – сказала она, вскинув к плечу двухстволку и уставя оба ствола в глаза бандитам.

Ружье с такого расстояния – страшное оружие. Даже более опасное, чем пистолет. Из пистолета нужно еще умудриться попасть, а из ружья точно не промахнешься! Да и поражающие возможности у него иные – выстрелом из пистолета можно уложить одного, а дуплет дроби снесет всех. Пусть даже до смерти не убьет, но глаза повышибает точно!

Что и говорить – неприятно ощущать себя диким селезнем на открытии охотничьего сезона.

– Ты это... пальцем-то не шеруди! – тихо сказал кто-то, выражая вслух общее опасение. Кто его знает, насколько тугие у этой старинной берданы спусковые крючки.

Бандиты напряженно заглядывали в дырки стволов, боясь шелохнуться. Но даже не ружье пугало их, а глядящие на них поверх стволов глаза.

Точно ведь пальнет!...

Пауза затягивалась – еще секунда-другая, и бандиты очухаются. Ну не стрелять же в них в самом деле!

И верно, злодеи стали переглядываться друг с другом.

Положение спас Мишель. Он поднялся на ноги и сказал:

– Господа, оружие на землю! – И, обернувшись к джипам, добавил: – Вас это тоже касается! И без глупостей, а то из ваших приятелей до конца жизни дробь придется выковыривать.

Его, конечно, не послушали. Послушали Ольгу.

– Стрельни, милая, – попросил Мишель Герхард фон Штольц.

И Ольга, мгновения не сомневаясь, спустила курок.

Дробь прошла над самыми головами, шевеля и поднимая волосы.

А с кого-то сняла небольшой кусочек скальпа.

Бандиты разом присели!

А того, кто решился было оказать сопротивление, сунув пальцы за пояс, фон Штольц сшиб с ног ударом под дых, перехватив у него вывалившееся из рук оружие. Отчего сразу почувствовал себя уверенней.

Три ствола – два у Ольги и один у него – было втрое лучше, чем ничего.

– Господа, оставьте ваши глупости, – предупредил он. – Не злите даму, она у меня горячая, я точно знаю, я проверял. Сдавайте ваше железо!

На землю посыпались финки и пистолеты.

– Тетя Дарья, – крикнул Мишель Герхард фон Штольц. – Не сочтите за труд, соберите это.

Вышедшая из дома, напуганная до полусмерти, тетка Дарья стала, гремя, сбрасывать пистолеты в какое-то случайное ведро. В общей сложности стволов набралось килограммов десять.

– А теперь, милостивые государи, я рекомендовал бы вам поскорее отсюда убраться, – объявил Мишель. – Пока мы деревню на вас не подняли.

– Пушки-то верни! – мрачно сказал кто-то.

«Пушки», верно, следовало вернуть, дабы не развязывать полномасштабной войны. Пока стороны соблюдали «женевскую конвенцию», ограничиваясь руко– и ногоприкладством. Судя по всему, убийство в их планы пока не входило – и то верно, какой им с трупа навар, они не за жизнью его приехали, за «цацками»! Так зачем их лишний раз, злить?

Опрокинув ведро Мишель стал доставать из кучи пистолеты, выдергивать из них обоймы и вылущивать на землю патроны, которые взял с собой.

А пистолеты сбросил в колодец.

– Здесь не так уж глубоко, – сказал он. – За полдня достанете. Заодно колодец хозяевам в качестве компенсации за причиненные неудобства почистите. Ольга!

– Что, дорогой? – с готовностью откликнулась та.

– Собирайся. Мы уезжаем.

– Куда?...

Он и сам пока не знал куда. Знал откуда...

Отсюда, где их, несмотря на глухомань, все же отыскали! Как только?...

Ольга вышла через пять минут, одетая и, кажется, даже причесанная и накрашенная. Удивительные создания женщины, даже в таких обстоятельствах хотят нравиться!

И – нравятся!

– Если вы не против, я одолжу у вас машину, – вежливо сказал Мишель Герхард фон Штольц. – Впрочем, если против – все равно одолжу. Ключи!

Водителе нехотя бросил ему ключи.

– Нам лишь до станции доехать, – извиняющимся тоном сказал Мишель. – Не скажу до какой. Только не подумайте, судари, что это угон, – свое движимое имущество вы сможете найти на одной из платных стоянок, в одном из, ума не приложу каком, населенном пункте. Кстати, этот сувенир, – кивнул он на последний, невыброшенный пистолет, – вы отыщете там же, под половичком.

И на прощанье прострелив четыре колеса у оставшегося джипа, помахал из окна ручкой:

– Счастливо оставаться, господа! Не рад был с вами познакомиться, не надеюсь на новую встречу и не желаю вам ничего доброго...

Договорить Мишель не успел, отброшенный десятикратной космической перегрузкой на спинку сиденья. Джип прыгнул с места в карьер.