Текст книги "Архонт Варанги (СИ)"
Автор книги: Андрей Каминский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Первые победы
Песчаная буря – словно душное покрывало, веющее жаром и песком, хлещущим словно плеть. И, подобно порывам ветра, налетают бородатые всадники в белых одеждах пустынников, размахивающие кривыми саблями, оглашающие все вокруг дикими воплями, похожими на вой целой стаи волков.
– Олллааа!!! Олллаааа!!! Олллаааа акбар!
Град стрел и дротиков обрушивается на закованное в железо пешее воинство, застывшее в узком ущелье, не пуская рвущуюся со всех сторон конную орду. Словно волны прибоя накатываются людские лавы – чтобы бессильно откатиться, оставляя на земле десятки убитых и раненных. И сквозь вопли на множестве языков слышится твердое:
– Не отступать! Щиты плотнее!!! Боги с нами!!!
– Олллаа!!! Олллааа!!!
Свенельд стоит в первых рядах, вместе со всеми держа стену щитов, не пускающую сорочинов в ущелье меж двух холмов. Он не чувствует рук: ни той, что держит щит, отражающий вражеские стрелы и копья; ни той, что вновь и вновь обрушивает тяжелый меч, раскалывая остроконечные шеломы, вместе с головами, разбрызгивая по земле кровь и мозги. И точно также рядом с киевским воеводой сражаются его сородичи, явившиеся из далеких северных фьордов и густых лесов на берегах Варяжского моря: непоколебимые, точно стальная стена и смертоносные, словно исполинский дракон, с блестящей чешуей из стальных кольчуг и пастью с множеством зубов-мечей. Временами то один, то другой воин падает, сраженный стрелой или кривым клинком кого-то из сорочинов, однако на его место тут же встает другой, закрывая собой образовавшуюся прореху. Но врагов много и больше и натиск их не ослабевает – и войско храбрецов медленно тает под натиском вопящей орды. Свенельд знает, что если не придет помощь, то северные воители падут все до единого, но осознание этого будит в нем не страх, не замешательство, но одно лишь кровавое бешенство берсерка, свирепую жажду уйти в Вальхаллу забрав с собой побольше врагов. Срывая голос, киевский воевода вновь кричит, подбадривая своих людей.
– Один и Тор с нами, братья! Ррруссь!!! Рруссь!!!
– Ррруссь!!! – эхом откликается голос из песчаной бури и в ответ разносится дикий вой из множеством глоток, когда на опешивших сарацинов, ударом молота Громовержца обрушивается другая конная лава. Скуластые, черноглазые воины, с тремя косицами на бритых черепах, с истошным визгом врубаются в сарацинское войско. Рядом мчатся кочевники, с лицами, расписанными причудливыми татуировками, тоже с саблями наголо. На острие же конного клина скачут закованные в сталь всадники в русских кольчугах, а во главе их – могучий воин, с выбивающимся из-под шлема чубом светлых волос. И громом Перуна разносится у входа в ущелье зычный глас!
– За Киев! За Русь! Смерть сорочинам!!!
Привстав в седле, князь Святослав, забывшись в жестоком безумии битвы, наносит удары направо и налево. Его меч – выкованный под заговорами жестокой кузнечной волшбы, закаленный в крови вражеского воина, как жертва Водителю Воинств, – мелькает, словно серая молния, снося головы, разрубая врагов от плеч до поясницы, выпуская внутренности и орошая сирийские пески алой кровью.
– Перун с нами, братья! Рруссь!!! – рычит князь и в тот же миг слышатся новые крики.
– С нами Бог! За басилевса! За Цимисхия!
Гремя сталью с другой стороны в сорочинское войско вломились ромейские катафракты, смявшие и затоптавшие передние ряды. Под ударами с двух сторон арабы и курды, наконец, дрогнули, из огромного монолитного войска, превратившихся просто в скопище людей, одержимых одной только мыслью – спастись из ловушки, в которую угодили. Однако капкан уже захлопнулся, а ромеи и россы, – а также угры и печенеги, которых вел Святослав, – с трех сторон обрушились на врагов, нещадно истребляя всех: язычники прямо на поле боя приносили обильную и кровавую жертву богам войны, в то время как христиане мстили за поругание христианских святынь ненавистными агарянами. Даже песчаная буря, поначалу заставшая врасплох союзное войско, почти унялась, словно вся ярость стихии спасовала перед человеческою лютью. Лишь немногим сорочинам удалось вырваться и, нещадно нахлестывая коней, умчаться прочь, петляя в горных ущельях.
– Славная победа, катархонт, – Иоанн Цимисхий, тронув поводья коня, подъехал к Святославу. Блеск золоченых доспехов сильно поблек от залившей его с ног до головы крови, золотой шлем покрывали вмятины от скользящих ударов клинков. Князь же стоял на вершине пологого холма, глядя на простиравшуюся перед ним обширную равнину.
– Славная победа, что могла обернуться славной гибелью, – не оборачиваясь, бросил Святослав, – эта песчаная буря чуть не стоила нам всего похода. Не продержись Свенельд так долго – мы могли бы и не поспеть ему на помощь.
– Его люди славные воины и получат заслуженную награду, – благосклонно кивнул басилевс, – благодаря им с Хамданидами в этих краях покончено. Осталось только взять Мардин – и путь на Мосул открыт. А там уже рукой подать и до Багдада.
Святослав задумчиво перевел взгляд на массивную цитадель, оседлавшую вершину скалистого склона, нависавшего над окрестностями. Несколько седьмиц назад союзное войско, выйдя из Царьграда, прошло через все ромейские земли, выйдя к юго-восточным границам империи. Именно здесь, под покровом песчаной бури, вынужденно разделившей войско на несколько частей, они и столкнулись с Хамданидами, что, буквально наперегонки с ромеями, пытались прорваться к крепости Мардину. И арабам это почти удалось – если бы не северяне Свенельда, что стеной встали на пути сорочин, задержав их до подхода основных сил.
– Мы вовремя их перехватили, – сказал Святослав, – в этой крепости они могли бы продержаться не один месяц. Теперь же Мардин можно брать голыми руками.
– Значит, пора это сделать! – сказал Цимисхий, – и как можно скорей.
Он хотел сказать что-то еще, когда к нему подъехал отрок в столь же богато украшенных доспехах, что и у Цимисхия, и точно также залитых кровью. На вид он был не старше пятнадцати лет, однако ростом он уже превосходил Иоанна. Голубые глаза настороженно глядели на военачальников.
– А, Василий, – усмехнулся Цимисхий, – как тебе твой первый бой?
– У меня до сих голова гудит, – пожаловался юноша, – какой-то подлец двинул саблей по шлему. А потом еще и проклятая лошадь понесла, чуть не сбросив меня из седла.
– Зато теперь ты понял, что быть кесарем это не только открывать скачки на ипподроме и красоваться в пурпуре перед толпой, – усмехнулся Цимисхий, – а война это не только красиво гарцевать на параде победителей. Война это грязь, пот и кровь – тебе пригодится это знание, племянник, когда ты взойдешь на трон.
– Я запомню, дядя, – кивнул Василий, исподлобья бросил неприязненный взгляд.
– Молодой княжич храбро бился, – послышался вдруг звучный бас позади них, – я сам видел, как он вогнал клинок в сорочинское брюхо.
Мальчишка невольно зарделся от этой неожиданной похвалы, когда за его плечом вдруг вырос светловолосый великан, в панцире и высоком полукруглом шлеме с полумаской, прикрывавшей голубые глаза. У бедра его свисал так и не убранный в ножны меч.
– Я был моложе тебя, когда впервые убил человека, – продолжал Свенельд, усаживаясь на ближайший камень и опираясь руками о рукоять меча, – и знаю, как оно бывает в первый раз. Если тебе не снесут голову сейчас, из тебя выйдет славный воин...
– Из меня выйдет император самого Рима, – мальчишка гордо вскинул голову, – для того, чтобы видеть ясно свой путь, мне не нужны подсказки наемника, не видящего дальше своего меча.
Свенельд усмехнулся и поглядел на Святослава, что тоже усмехался в густые усы. Цимисхий же наоборот недобро глянул на племянника.
– Этот меч может когда-нибудь спасти тебе жизнь, – сказал он, – и именно меч рождает трон. Твой отец не понял этого – и сам знаешь, чем это для него кончилось.
– Мой отец был дураком, – буркнул Василий, – недаром мать так быстро нашла ему замену.
– Насчет твоей матери, – начал еще более нахмурившийся Цимисхий, когда вдруг послышался громкий стук копыт и к императору подъехал ромейский всадник на взмыленной лошади. В руках он держал сверток, скрепленный восковой печатью. Цимисхий сломал печать и развернув его, вчитался в буквы греческого письма.
– Боюсь, с походом на Мосул придется обождать, – угрюмо сказал он, – пишут, что Фатимиды отбились от карматов и теперь идут на Сирию. Сорочины уже взяли Триполи и Берит, а теперь, похоже, нацелились и на Антиохию.
– Уговор был не такой!– возразил Святослав и Свенельд подтвердил его гневным рыком, – моим воинам была обещана добыча с Мосула и Багдада, а что теперь – вся кровь русская пролилась напрасно? Если ты не хочешь идти дальше – мы сделаем это сами!
Цимисхий бросил раздраженный взгляд на Святослава, будто желая что-то сказать, когда внезапно, будто осененный некоей новой мыслью, вдруг просветлел лицом.
– Я не могу бросить на произвол судьбы Антиохию и Киликию, – с сожалением развел руками он, – но и не могу препятствовать храбрым россам, если они захотят и дальше воевать здесь. Я же вернусь вам на помощь, как только минует угроза империи.
– Еще вопрос, кому больше понадобиться помощь, – усмехнулся Святослав, – значит договорились? И все, что с бою здесь возьмем – все наше будет?
– Да, – поколебавшись, сказал Цимисхий, – если россы войдут в Багдад, весь христианский мир благословит ваши мечи и плевать, что вы при этом возьмете с побежденных.
– Плевал я на это благословение, – сплюнул Свенельд, – молитвами к Распятому не расплатишься с моими воинами.
– Можно я с вами? – вдруг воскликнул Василий и, когда взоры всех трех военачальников устремились на него, смущенно пояснил, – разве не будет в том славы империи, если наследник трона войдет в разрушенный Багдад?
Цимисхий было хотел ответить какой-то резкостью, но не успел, – его опередил Свенельд.
– Если император позволит, – пробасил свей, – я лично присмотрю за мальчишкой. За отдельную плату, разумеется, – добавил он.
Цимисхий дернул щекой, будто собираясь отказать, когда его глаза внезапно блеснули хитрой искоркой, а губы раздвинулись в улыбке. Императору вдруг пришло в голову, что если под стенами разоренного, а то и разрушенного Багдада сложат голову одновременно и ставшие слишком своевольными россы и наследник престола, в котором явно начинает просыпаться властолюбие его матери, то Цимисхий убьет сразу нескольких птиц одной стрелой. А регентом можно оставаться и при младшем брате Василия, совсем уже малолетнем Константине.
– Хорошо, – кивнул Цимисхий, – за охрану цесаревича получишь особо – когда закончится война. А пока давайте, наконец, возьмем эту проклятую крепость.
Владыки подлинные и мнимые
– Во имя Аллаха, Всемогущего, Всевидящего, Милосердного...
Грузный мужчина, средних лет, в роскошных зеленых одеждах, усыпанных золотом и драгоценными камнями, молитвенно сложил руки перед широким ложем, стоящим посреди большой комнаты, отделанной розовым мрамором. На покрывале из расшитого золотом зеленого шелка лежал пожилой мужчина в коричневом биште с золотой тесьмой, и белом тюрбане, наполовину сползшем с бессильно откинутой головы. В задранной кверху неухоженной седой бороде неторопливо ползали большие зеленые мухи. Левый глаз уставился в потолок, правый же и вовсе представлял собой слепое бельмо. Здоровым глазом старик покосился на стоявшего у ложа мужчину и левая половина его лица исказилась в гримасе, одинаково похожей как на приветствие, так и на страдание. С потрескавшихся губ сорвалось негромкое мычание, с уголка рта потекла струйка слюны. Правая часть лица осталась неподвижной, как и вся правая половина тела. Стоявший у ложа невольно передернулся и, завершив молитву, повернулся к стоявшим у входа высоким широкоплечим тюркам, в белоснежных бурнусах под которыми угадывались кольчуги, и держащим в руках длинные копья.
– Я закончил, – сказал мужчина, – идемте.
Стражи без слов расступились, один из них приоткрыл дверь и Абу Бакр Абд аль-Карим ат-Таи, на миг задержался, бросив печальный взгляд на заляпанное дурно пахнущими пятнами ложе. Он чуть не прослезился, глядя на столь беспомощного отца – предыдущего халифа Абассидов, Абуль-Касима аль-Мути. Впрочем, даже разбитый параличом, он был настолько же волен в своих движениях, насколько и его сын – такой же пленник в собственном дворце. Подлинный же хозяин дворца ждал свою марионетку и халиф не смел опаздывать. Со склоненной головой Абу Бакр прошел через роскошный сад, где росли яркие цветы и журчали фонтаны, и вошел в очередное помещение дворца, куда большего, чем то, что он только что покинул. На мраморных ступенях застыли черноусые узкоглазые тюрки, вооруженные до зубов, едва удостоившие поклоном «повелителя правоверных». Тот же затравленно посмотрев на своих стражей, толкнул дверь из черного дерева, расписанную изречениями из Корана и вошел внутрь.
– Итак, волею Аллаха Всемилостивого, у Багдада теперь новый халиф. И только воля Аллаха – и моя армия, – уберегут его от грозы, что идет на нас с севера!
На устланном синим бархатом троне, со спинкой и подлокотниками, украшенными золотом и драгоценными камнями, восседал высокий, великолепно сложенный мужчина, в одеянии из расшитой золотом синей парчи, алых туфлях с загнутыми кверху носками и белоснежном тюрбане, увенчанным алым рубином. И без того узкие глаза сейчас довольно щурились – сидевшего на троне прямо-таки распирало от важности и осознания своей власти. Что и говорить: рядом с невзрачным халифом, с его большим носом и изрытым оспинами лицом, куда более величественно смотрелся именно командующий тюркской гвардией гулямов Себук-Тегин, эмир эмиров, подлинный владыка Багдада.
Впрочем, и его власти нашлось немало охотников бросить вызов.
– Сегодня утром в Багдад прибыли послы эмира Мосула и Джазиры Фадл Аллах Абу-Таглиба, – продолжал Себук-Тегин, – я, понимая, что повелитель правоверных хотел бы остаться возле одра умирающего отца, решил принять их сам.
Абу Бакр лишь молча кивнул, словно одобряя решение тюркского эмира, что лишь парой небрежных фраз в очередной раз указал халифу его подлинное место.
– Чего же хочет от нас Абу-Таглиб? – спросил он.
– Что может хотеть шакал с лапой в капкане? – усмехнулся Себук-Тагин, – а его капкан зовется Мосулом. Ромеи, нечестивые предатели Бога Единого, вступили в союз с каффирами аль-русами и вместе с ними под стенами Мардина уничтожили большую часть войска Абу-Таглиба. Теперь они пойдут на Мосул и Абу-Таглиб в том самом капкане, потому что отстоять город сам он не может, а бросить его для него значит потерять все. Вот он и шлет послов всем и каждому, прося о помощи.
– Всем и каждому, значит? – нарочито медленно повторил Абу Бакр.
Себук-Тегин бросил на него подозрительный взгляд из-под густых бровей.
– Когда в наши земли рвутся столь жестокие каффиры, – сказал он, – не время правоверным вспоминать старые распри. Послы мне так и сказали, что точно также Абу-Таглиб просит о помощи Бахтиар Изз ад-Даула и его кузена Азуд ад-Даулу и его отца Рукна ад-Даулу, что незаконно зовет себя эмиром эмиров и царем царей.
Каждое имя он произносил, слегка морщась, словно от кислого лимона – и Абу Бакр прекрасно понимал причины недовольства узурпатора: все названные им люди принадлежали к могущественному клану Буидов, безраздельно владычествующих в западном Иране. До недавних пор владели они и Багдадом – пока Себук-Тегин не восстал против эмира Ирака Бахтиара, Изз ад-Даулы и не выгнал его из города. Знал новый халиф и то, что поводом для восстания Себук-Тегина было поражение Бахтиара от того же Абу-Таглиба, что ныне слезно просил о помощи всех исламских правителей Ирана и Междуречья. Тогда Себук-Тегин поддержал Абу-Таглиба, использовав поражение в своих целях, однако сейчас, из-за нашествия северных язычников, клубок змей, вот уже долгие годы шипевший в этих краях, вдруг заметался, чувствуя, что отравленные зубы кусают его же собственный хвост. Никто из тех, кого сейчас просил о помощи Абу-Таглиб не мог доверять никому из своих возможных союзников. Для Абу-Бакра, впрочем, особой разницы не было: победи Себук-Тегин или кто-то Буидов – он все равно останется лишь церемониальной куклой на руке кого-то из узурпаторов. Однако это все же лучше, чем смерть от меча язычника – и хорошо если от меча: даже до Багдада долетали слухи о жестоких расправах правителя русов в землях Булгара, а также – о еще более жестоком разгроме Хазарии, где язычники не щадили и правоверных. Поэтому халиф мог лишь молиться о том, чтобы все эти узурпаторы, бывшие, нынешние и будущие, хоть как-то договорились между собой об отпоре новой напасти.
К счастью, именно так рассуждал и багдадский «эмир эмиров».
– Я собираюсь примириться с Бахтияром, – делился он своими планами с послушно внимавшим ему халифом, – что там, я и от Фатимидов сейчас готов принять помощь. Но я помогу на своих условиях: пусть Абу-Таглиб признает мое главенство, а Бахтияр – откажется от притязаний на Багдад. Вместе мы отстоим Мосул и утопим неверных в их собственной крови. Что же до тебя, – я надеюсь, что как только я выступлю на север, ты посвятишь свое время в молитвах прося у Аллаха победы для мусульман.
– Все будет по твоему слову, – кивнул Абу Бакр, – день и ночь, обращаясь с мольбой к Всевышнему, я буду просить его о...
– Чтобы никто не мешал тебе молиться, – перебил халифа Себук-Тегин, – я оставлю в городе моего побратима Алп-Тегина.
Он кивнул и из рядов стражи, обступившей трон, вышел еще один тюрок: такой же высокий и широкоплечий, как и Себук-Тегин, в белоснежном бедуинском бурнусе, скрывавшим железный доспех. Из-за черного пояса торчала оплетенная кожей рукоять палаша. Молча он поклонился халифу, но в зеленых глазах мелькнула тень насмешки – рядом с рослым мускулистым воином, рябой носатый халиф выглядел также же невзрачно, как и перед его начальником. Абу Бакр подавил тяжелый вздох: еще один надсмотрщик в золотой клетке.
– Он присмотрит за порядком в городе, – пояснил Себук-Тегин, – до тех пор пока я не вернусь в Багдад с победой. Благослови же меня, о властелин правоверных.
– Пророк, мир ему, сказал: сражайтесь за дело божье с теми, кто воюет против вас, – размеренно произнес халиф, – не вы пришли с войной в земли ал-русов, но они явились к вам, дабы взять богатства правоверных. Когда вы встречаетесь с неверующими на поле боя, то рубите головы, а когда же вы ослабите их, то крепите оковы. И пусть Аллах дарует победу, верующим в него. Бисмилляхи Акбар!!
– Аллах Акбар, – повторил Себук-Тегин и прочие тюрки эхом откликнулись вслед за ним.
За много фарсангов от Багдада, средь дворцов и садов Шираза, в обширном зале, отделанным зеленым мрамором, на украшенном золотом троне из черного мрамора, восседал иной правитель – сухопарый чернобородый делеймит в роскошном персидском халате и усыпанной драгоценностями чалме. Пальцы его украшали золотые перстни с изумрудом, сапфиром и рубином. Перед троном же, согнувшись в почтительном поклоне, стоял статный перс с окладистой черной бородой и умными темными глазами. Белая рубаха с короткими рукавами и веревка-кешти из овечьей шерсти, трижды обернутая вокруг талии, выдавала в нем приверженца древней веры огнепоклонников, что при Буидах, возводящих свои корни к царям Сасанидского Ирана, наслаждались относительным благополучием.
– Знаешь, зачем я тебя позвал, Бахрам ибн Ардашир? – спросил сидящий на троне.
– Нет, шаханшах, – перс снова поклонился, – разве, что мой повелитель хочет поговорить со мной о том, что нынче случилось близ Мосула.
– Ты догадлив, – криво усмехнулся Фанна Хосров, более известный миру под звучным титулом Азуд ад-Даула, «Длань державы», – впрочем, не сложно догадаться, о чем можно говорить сейчас, когда по всему Ирану и не-Ирану разносятся тревожные слухи о прибытии диких язычников с севера. Абу-Таглиб уже направлял посланников к моему отцу, прося, чтобы тот поддержал моего двоюродного брата. Мой же отец...
– Досточтимый Хасан ибн Бувейх желает, чтобы мой повелитель вступился за Бахтияра и Абу-Таглиба? – с сочувственным любопытством спросил перс.
– Он и вправду хотел бы этого, – пожал плечами Хосров, – но я сумел отговориться тем, что мои люди все еще воюют в Омане и тем, что Бахтиар, наконец, примирился с Себук-Тегином, а значит в моих войсках нет нужды. Сказать по правде, – он понизил голос до заговорщицкого шепота, – не в моих интересах желать успеха моему кузену.
– Понимаю, мой повелитель, – перс позволил себе тонкую усмешку.
– Багдад мой, по завещанию моего дяди, назначившего меня своим приемником, – продолжал Хосров, – но отец, – да продлит годы его Аллах – слишком верен семейным традициям и не позволяет мне заявить о своих правах. Но, если вдруг с моим кузеном что-то случится, – он сделал многозначительную паузу, – я, безусловно, не желаю ему зла.
-И в мыслях такого не было, мой повелитель, – заверил его Бахрам, – но и помогать ему у вас нет причины?
– Все так, мой добрый советник, – величаво кивнул «Длань державы», – пусть сам Аллах дарует победу достойным. Но если он не станет помогать лукавым, недалеким людям, -мятежникам и тем, кто готовы отобрать у родича то, что его по праву – что же, нам стоит подумать о том, что делать, если русы возьмут Мосул или даже, – да не допустит того Аллах! – сам Багдад. Для этого я и позвал тебя – ты ведь не только мой советник и военачальник, но и почитатель закона Заратуштры. Я защитил огнепоклонников здесь в Ширазе, позволил вам открыто исповедовать свою веру, возвести здесь два храма огня...
– Все так, шаханшах, – перс покорно склонил голову, – и мы благодарны тебе за это.
– Настала пора подтвердить эту благодарность, – сказал дейлемит, – вот чего я бы хотел от тебя и твоих единоверцев.
