Текст книги "Гугенот"

Автор книги: Андрей Хуснутдинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Хорошо, а вы получали заказ на чеченскую кампанию?.. – Подорогин косил глазом на свой упирающийся в стол локоть, будто в основание парашютной вышки. Каким-то образом ему была видна и почтовая марка с инопланетным пленэром на полу. По единственной, утопленной в цементном основании ножке стола стремилась вязкая капля масла.

– Нет, – закашлялся Федор Андреевич. – То есть – к чему? Я имею в виду: к чему им это было бы? Получить документированный график форварда – это, кроме всего прочего, значит и запротоколировать свою ответственность. В ответ на запрос, что произойдет после ввода войск в 94-м, они получают на стол детальные графики разгрома в 96-м. Вывод? Отменить ввод. Отложить, хотя бы. Но в 94-м суть как раз и состояла в том, что картина разгрома была если не целью, то сопутствующим этой цели фоном. Какой цели? Даже теперь мы можем рассуждать об этом с известной долей вероятности. Вносить же в форвардную заявку в 94-м что-нибудь подобное было бы форменным самоубийством. Представьте себе описание цели: «расхищение государственных средств в особо крупных размерах». Или: «инвестирование госсредств в предвыборные и прочие невидимые бюджеты»… Я вот давеча сравнивал прорицание с воспоминанием, но есть и еще одна аналогия.

– Какая?

– Прорицание и планирование.

– Не понял.

– А вы представьте: прорицание и планирование как части целого. Божий промысел – слыхали о таком?

– Ну, в общих чертах.

– Тогда вот и подумайте: инсайдер, который стучит из Кремля подковерные депеши духам, и провидец, который приблизительно по тому же принципу соединен с божественным телеграфом – разве они не подпадают под одну статью? Где здесь инсайд и где провидение?

– Ладно. – Подорогин провел кулаком по столешнице. – Если бы авторы чеченской кампании запротоколировали свои намерения, то ничего бы и не случилось. А если бы они внесли в протокол не разгром, а победу?

– Они-то, конечно, внесли бы победу, – вздохнул Федор Андреич. – Но департамент регистрирует собственные выкладки. И если бы после разгрома на протокольном вскрытии данных объективного контроля обнаружился разгром – догадайтесь, кто получил бы по первое число?

– А вы не допускаете, что Минобороны обзавелось собственным депо?

– Не просто допускаем, знаем: обзавелось. И не только оно. И, кстати, это не такая глупость, как кажется.

– А вывод?

– Да какие тут выводы… В один прекрасный день в нас увидели чуть ли не второе издание Кремля, Думы и Верховного Суда, вместе взятых. В нас увидели могильщиков всех общепринятых политических методов. Что с нами делать, пока не знают, но уже знают наверняка, что закрывать нельзя. Равно как и давить на нас. Тут американцы опять и супостаты, и спасители наши. Как тогда: атомную бомбу мы могли сделать раньше них, но, если б не американцы, ядерная программа в СССР вообще была бы свернута.

– Тогда почему правительство не использует вас?

– По той же причине. Смысл атомной бомбы – в наличии, а не в использовании. Область ее основного применения – полигон.

– Я все-таки не очень понимаю, как депо может угрожать Штатам.

– Методология акцепции форвардного ущерба. – Федор Андреевич снова закашлялся. На пол полетели искры от сигареты.

– Что?

– Ну, например… С расчетной вероятностью 0,89 достигнут горизонт визуализации всего североамериканского континента в форме лунного ландшафта при условии перемещения энного количества грамм засохшего птичьего дерьма с улицы Ленина в Конотопе на улицу Пушкина в Костроме. Тут важно даже не то, что мы уверены в этом на восемьдесят девять процентов, а то, как убедить в этом американцев, не засветив наших алгоритмов. Почему, думаете, они с середины девяностых так озабочены утилизацией наших ракет?

– Вы серьезно?

– Насчет чего?

– Насчет птичьего дерьма?

– Дерьмо – символ, конечно, фигура речи… А вы вот скажите, кто главный виновник гибели Джона Кеннеди?

– Ну, этот… Снайпер.

– Снайпер – это икона.

– Что?

– Потом как-нибудь.

– Тогда не знаю.

– Убийца Кеннеди – несостоявшийся телефонный звонок.

– Бред.

– С точки зрения здравого смысла – да. Как и птичье дерьмо. Однако после того как американцы получили копию нашего ретрографика по Далласу, они попросили засекретить оригинал до 38-го года. Этим случаем, кроме прочего, мы показали, что и кумулятивные тактики у нас развиваются.

– У них в шестидесятые было свое депо?

– Нет. Тогда – нет.

– А сейчас?

– Сейчас – архивы, мощнейшие сети и запрещенные к вывозу компьютеры.

– А у нас?

– У нас – методики, одинаково подходящие для форварда и ретроспекций. Наши архивы – это, по правде сказать, беда наша. Болото, которое периодически пытаются асфальтировать. Да и с компьютерами, сами понимаете… С быстродействием, в смысле.

– Почему ж у них так плохо с методиками?

– Потому что жизнь среднего американца расписана на сто лет вперед: средний американец знает, в какой колледж поступит, кем станет после окончания университета, где будет работать и сколько получать. Знает точную дату, когда выйдет на пенсию, сколько у него будет детей, где его похоронят – Рейган вон лично собственные похороны расписывал, – и тому подобное. Исключая, конечно, маргиналов. А у нас? У нас только бомж вам и скажет, что завтра он будет ночевать на той же помойке, что и сегодня. Вы вот могли знать вчера, что окажетесь здесь?

– А… вы? – растерялся Подорогин.

– Не волоком же вас тащили сюда? – спросил Федор Андреевич.

– Нет.

– Вот и пожалуйста… Запад заорганизован. В этом их сила, но и слабость тоже – их прогностика инерционна, они устроены по принципу метеобюро.

– Чем же так хороши наши методики?

– Количеством… Это, Василь Ипатич, во-первых и в-последних. – Федор Андреевич прочистил горло. – И давайте покончим на этом с методиками.

– Штирлиц тоже работал в депо? – Пальцем Подорогин чертил возле пустой тарелки бесформенный абрис.

– Кто?

– Штильман. Ростислав Ильич.

– Впервые слышу. Кстати – почему «тоже»? Кто еще?

– К слову. – Подорогин со вздохом поднялся. – Где тут, позвольте, у вас…

– А сразу, за шторкой, налево, – догадался Федор Андреевич, ковырнув воздух культей мизинца.

– Спасибо. – Подорогин вышел со склоненной головой.

В простенке между брезентовой портьерой и дверью чернел неприметный ход. Стоило Подорогину войти в него, как по неровному потолку, будто спросонья, заморгали лампы дневного света. В конце хода, утопленная в стене, была массивная железная дверь с обгрызенным резиновым кантом. Дверь поддалась, на удивление, легко и бесшумно. Впрочем, если б она и произвела шум, он был бы поглощен многократно усилившимся напором звука. Подорогин оказался за кулисами, которыми служила такая же брезентовая штора, что и перед входом в каморку, только гораздо большего размера. В ущелье между брезентом и стеной был свален театральный реквизит. На куске бархата, раскинувшись навзничь, курил босой человек в кургузой шинели и шишаке.

Музыка за брезентовой шторой обрушилась на Подорогина с такой силой, что он накрыл уши ладонями. Потолок терялся в темной, едва читавшейся по очертаниям крестового свода высоте. В освещенной середине зала Подорогин признал трехстенную декорацию подвала, ту самую, что заметил из каморки. Окошка самой каморки в темноте было не видно. В трехстенной декорации, над ней и вокруг нее копошились люди. Несмотря на то, что до центра зала было не так уж далеко, Подорогин не мог ясно разглядеть ни этих людей, ни того, чем они заняты. Границы съемочной площадки, подобно площадке борцовской, обозначались по кругу красной линией. Стоило Подорогину преступить черту, как к нему подскочил коротышка в фиолетовой униформе и в наушниках с ларингофоном и, что-то отчаянно лопоча, замахал на него красным бюваром. Подорогин попятился за черту, но коротышка втащил его обратно, показал кулак с оттопыренным большим пальцем и скрестил запястья, давая, по-видимому, команду не двигаться с места. Подорогин согласно кивнул. Коротышка побежал к съемочной группе. Уборщица в фиолетовой униформе выметала за красную линию окурки и щебень. Подорогин наступил на один из катящихся продолговатых камешков и увидел, что это стреляная гильза. О происходящем внутри декораций он мог судить лишь по тому, как стоявший на линии отсутствующей стены режиссер в желтой бейсболке орал что-то невидимым актерам. Взбешенный, он то и дело хватался за бороду. Над декорациями, сбитыми из щитов с неряшливыми трафаретами стилизованной короны и предупреждением столбиком «front / avant / frente», курился дым. Подорогин было двинулся вдоль красной линии, но выросший как из-под земли коротышка опять оттащил его на прежнее место. Подорогин, закурив, стал поплевывать в пол. Коротышка помахал перед его носом бюваром и ткнул себя большим пальцем в грудь, в фосфоресцирующую нашивку на кармане: «Фред». В это время со стороны декораций раздались хлопки, похожие на рассыпавшуюся новогоднюю петарду. Их было слышно даже сквозь музыку. Фред раскрыл бювар и поднял его к лицу Подорогина. На левой пустой половине папки золотился двуглавый орел, на правой топорщилась оружейная ведомость. Местами бумага была прозрачной от технического масла. Подорогин прочел: «Выдано Придорогину В. В. – ПМ ГВ 7195 Д с глушителемъ…» Вытаращившись, он хотел взять ведомость, но Фред придавил ее авторучкой. Тогда, встав так, чтоб коротышке была видна ведомость, в пустом поле подписи под своей изуродованной фамилией Подорогин поставил жирный крест. Фред озадаченно подтянулся к ведомости. Подорогин вернул ему бювар и достал из кармана пистолет. Заводское клеймо на рукоятке в точности совпадало с записью маркировки в ведомости. Он вынул обойму, зачем-то выщелкнул пару патронов, зарядил их обратно и стал прохаживаться вдоль красной черты. Со временем, если он закрывал глаза, эта маслянистая линия стала видеться ему проведенной по кромке окопного бруствера. Более того, он был убежден теперь, что подмахнул не оружейную ведомость, а нечто совершенно другое, и не крестом, а обычной своей подписью. Когда же Фред подвел к нему режиссера, он поздоровался с тем, закрыв один глаз. Бородач с места в карьер принялся объяснять мизансцену. Фред возил бюваром по животу и поддакивал. Из-за музыки по-прежнему было невозможно разобрать ни слова, тем не менее Подорогин прекрасно все понял. Это было связано не со слухом, но, опять-таки, с тем, что, глядя одним глазом, он видел обоими. Чтобы не смущать своих собеседников, он накрыл левую половину лица платком. Фред, передразнивая его, заморгал. Режиссер, покончив с мизансценой, пожал ему руку и при этом обернулся к кому-то в темноту с обширной и продолжительной улыбкой. Подорогин подумал, что их фотографируют, и тоже улыбнулся. Все вместе затем они направились к декорациям. Не переставая улыбаться, Подорогин всерьез жалел о том, что у него нет наглазной повязки. Он вспоминал Кутузова, морских пиратов и думал, что, предпочитая изображать их одноглазыми, история идет на поводу у беллетристики: на самом деле эти умные люди маскировали не свои изуродованные лица, но необходимость в дополнительном зрении, в сверхзрении – жертвуя объемом, они обретали перспективу.

Внутри декораций никого не было. На крашеном полу лежала золотая брошь. К фанерным стенам-панелям в беспорядке прикреплялись черно-белые репродукции с изображением потрепанных обоев. На одной из фотографий оказалась свастика, на другой часть граффити по-немецки: «Belsatzar ward in selbiger Nacht…» По-над панелями, точно горшки на заборе, торчали короба погашенных прожекторов. Подорогин вопросительно обернулся к режиссеру. Тот спрятал за спину полотенце и указал кивком на декорации. Подорогин снова посмотрел на брошь и увидел, что, хотя лежала она недвижно, блики света на ее гранях были смазаны так, будто основание, на котором она покоилась, вибрировало с высокой частотой. Ступив одной ногой внутрь декораций, он понял, что пол мнимого подвала составляла площадка подъемника, вроде той, которая поддерживала саркофаг со скафандром. Он усилил нажим и ощутил, как податлива эта поверхность и как недалеко внизу железо цепляется за железо. Взмахом кисти бородач дал ему знак идти и встать посреди декораций. Подорогин повиновался. Неравномерными толчками площадка пошла вниз.

Спуск занял не более минуты, однако Подорогин не мог сказать ни того, с какой скоростью шла площадка, ни того, какой глубины она достигла в конце концов. Единственное, что он чувствовал наверняка, так это то, что музыка становилась тише, а воздух теплее и суше.

Когда площадка встала неподвижно, он попробовал на глаз оценить глубину спуска, однако в запыленной темноте было уже мало что разобрать.

Он находился в комнате с дощатым полом. Стояла тишина. Сумеречный желтоватый свет пробивался из приоткрытых дверей. В углу слева кто-то храпел в кожаном кресле. В молочном киселе окна лоснился винтовочный штык. Справа была забранная ковром лестница на верхний этаж, поодаль, в глубине неосвещенной прихожей с гардеробом и шеренгой обуви вдоль стены – парадная дверь. Не чуя под собой ног, Подорогин миновал прихожую, отпер дверь и спустился по крытому крыльцу. Лампочка на крылечном козырьке почти не давала света. Разлапистыми снежинками плясала мошкара. В обе стороны между фасадом и забором уходили призрачные силуэты ясеней. Подорогин притопнул: двор был мощен тесаным камнем. За калиткой обнаружился другой забор, едва не вдвое выше прежнего. В тесном пространстве среди ворот – потемневших от времени внутренних и недавно поставленных покосившихся наружных – находились две караульные будки. Калитка во внешних воротах была нараспашку. За ней лежала черствая грязь и стояла еще одна будка, провонявшая уборной и заросшая. Подорогин достал пистолет. Припоминая начерно этапы своего схождения, он рассчитывал расстояние до поверхности около семи-восьми метров, а то и более. Однако в небе мерцали звезды, ветер гнал по пыльной земле запахи цветения и печного дыма. Подорогин отломил из-под ног кусок глины и зачем-то бросил его через дом. Раздался плеск потревоженной листвы и глухой звук падения. Сонно забрехала собака. На фоне чуть тлеющего горизонта вырисовывалась колокольня. Вокруг колокольни разношерстными заборами щетинились спящие дома. Чувствуя сердцебиение, некоторое время Подорогин брел вдоль бесконечного лабаза и слышал, как с той стороны худого штакетника его провожал огромный, жадно нюхавший щели пес. Стена то проваливалась, то приливала, на одной из этих излучин он со всего маху налетел на скамейку и опрокинулся через нее в лопухи. Не отряхиваясь, точно пьяный, потрясая пистолетом, он шагал дальше, пока не уперся в боковой улочке в разящий мочой сруб, не передернул затвор и не выстрелил в землю. Песчинками ему ожгло щеку, он выругался, пнул сруб и пошел обратно. Думая, что возвращается к дому с яблонями, он вышел, однако, не к двойному забору, а на какой-то перекопанный, ветреный пустырь. Он опешил до того, что вскинул оружие. Через несколько шагов пустырь переходил то ли в кромешный обрыв, то ли в стоялую воду. Возле двойного забора Подорогин оказался случайно, заплутав в черном проулке со смердящей помойной кучей и шарахнувшись окна, в которое выглядывал граненый ствол пулемета с канавчатым, зашлифовавшимся по торцу кожухом радиатора. В подвальной комнате его ждал бородач-режиссер, переодетый в синее трико. По углам помещения горели жаркие софиты на штативах. Бородач указал на декор, перегораживавший комнату пополам. На укрепленном распорками фоне изображалась мужская фигура во френче, брюках галифе и яловых сапогах. К груди фигуры булавками прицеплялась бумажная мишень. Вместо головы зияла овальная брешь с заусенцами.

– И что? – сказал Подорогин.

Бородач поднял его руку с оружием так, что пистолет нацелился в мишень на груди фигуры, попросил не двигаться, зашел за декор и протиснулся в брешь лицом. Помня о выстреле в землю и о досланном в ствол патроне, Подорогин держал указательный палец не на спусковом крючке, а на косых насечках затвора. Неожиданно он понял: овальная брешь в то же время служила проушиной для головы между направляющими гильотинного лезвия. Он заглянул за фон, в который бородач с изнанки нежно давил ладонями. В темноте, метра через три, маячил еще один декор. Изображения на нем Подорогин не рассмотрел, а насчитал только штук десять брешей-прорезей для голов. Встав на прежнем месте и закрыв левый глаз, он обомлел: оба фона, подобно слоящимся планам стереокартинки, надвигались на него. В брешах брезжили лица. Откуда-то сзади вдруг раздался влажный, в самое ухо, шепоток:

– Так далеко замахнулись, так стреляйте!.. Нет, так – пожалуйста!

И тотчас в груди бородача появились две дымные дыры. Грянул оглушительный многоголосый вопль. Бородача снесло в темноту, а с потолка хлынула душная известковая взвесь.

Тут Подорогин сотворил весьма путаное, нелепое движение – вжав голову в плечи, крутанулся на каблуках, – и подскочил к кому-то из съемочной группы. Это оказался Фред. Подорогин плюнул коротышке в лоб и, оглушенный, как на скотомогильнике имени Свердлова, когда с контузией уха ему явилась уверенность, что пуля неспособна причинить смерть, что есть мочи, до рези в горле, заорал на несчастного. Фред отступил и что-то сказал, после чего Подорогин погнался за ним с пистолетом, пытаясь то огреть рукоятью по спине, то прицельно выстрелить на бегу.

В город его доставили на студийном фургоне, заваленном под потолок какими-то распорками и чехлами.

Адреса гостиницы по причине сорванных связок Подорогин сообщить не мог. Прокашлявшись, он лишь подал шоферу свою гостиничную визитку.

В вестибюле гостиницы один из охранников зачем-то двинулся за ним следом от дверей. Когда Подорогин свернул к лифтам, детина вежливо заступил дорогу и указал ему на волнистую золоченую табличку VIP-зоны, отгороженной от прочего холла аквариумом.

– И чего? – прошептал Подорогин.

В ответ детина указал на визитку в его руке и переправил красноречивый взгляд на аквариум. Подорогин сунул визитку в пальто. В том же кармане он нащупал теплую макаровскую рукоять и, удивленный, едва не вытащил пистолет. Детина снисходительно наблюдал за ним. Подорогин указал пальцем на аквариум – «туда?» – и после ответного кивка, прибивая кулаками разбегающиеся полы пальто, направился к аквариуму.

Зеркальные створки лифта в небольшом, облицованном мрамором тупичке он принял сначала за стеклянную дверь и даже собирался уступить дорогу самому себе. Прозвенели невидимые колокольцы, створки разошлись, и мальчишка в синей ливрее и капоре, держась за какой-то золотой рычаг на стене кабины, пригласил его войти внутрь. Подорогин опешил до того, что вошел. Мальчишка повернул золотой рычаг. Снова прозвучали колокольцы, створки сомкнулись, лифт с нешуточным ускорением пошел вверх.

Подорогин, задержав дыхание, привалился к стене. На светодиодном табло мельтешили номера этажей.

На какое-то время, очевидно, он отключился, задремал. В себя он пришел оттого, что мальчишка тряс его за локоть и звал выходить. В открытые двери кабины виднелась часть закруглявшейся стены с барельефом и пилястрами. Выйдя из лифта, Подорогин наугад двинулся вправо. От усталости он еле волочил ноги.

Вестибюль этажа более походил на зал приемов, чем на вестибюль: овальный в плане, с мозаичным полом и декоративными колоннами, он был богато отделан полированным деревом и позолотой. По мраморным желобам, проложенным вдоль стен, бежала вода. На потолках тоже была вода, только в виде лепнины, обрамлявшей просторные панно с видами морского дна. Подорогин искал комнату или конторку дежурной по этажу, но в глубоких стенных нишах он натыкался либо на двери без табличек, либо на безымянные гранитные бюсты на столбиках. Одна дверь оказалась приоткрыта, он увидел в глубине комнаты огромный, подсвеченный изнутри альковный балдахин. Конторку дежурной он так и не нашел. Обнаружив в какой-то из ниш кушетку с пледом, он без раздумий лег на ней.

Очнулся он по малой, но нешуточной нужде, которая отчего-то пригрезилась ему в виде мокрого от пота и напряженного от бешенства тещиного лица. Туалет оказался тут же, у ниши. Свет в заведении, источавшем ароматы хвои, зажегся сам собой. Рядом с унитазом помещалась чаша биде. Электронные часы над зеркалом умывальника показывали начало десятого. Подорогин посмотрел на сотовом телефоне дату. Он спал почти двенадцать часов.

В вестибюле, прибрав кушетку, он снова отправился на поиски дежурной. В мраморных желобах журчала вода. Дверь спальни с подсвеченным балдахином так и оставалась приоткрытой со вчерашнего. Миновав середину зала с фонтаном, стилизованным под руины античной, подпиравшей потолок колонны, он заволновался не на шутку, ибо не обнаружил в вестибюле не только живого присутствия, но и лифта. Он взялся заглядывать в двери, надеясь, что лифт помещается в каком-нибудь специальном тамбуре, которого он попросту не запомнил вчера. Ни то, что двери были не заперты, ни то, что простиравшиеся за ними фантастические интерьеры явились так же тихи и безлюдны, как вестибюль, не заботило его так, как отсутствие лифта.

Вернувшись к нише с кушеткой, он ударил по стене, зачем-то завернул в туалет, пустил и закрыл воду в умывальнике и двинулся обратно. На ходу он ощупывал карманы – телефон, бумажник, пистолет – но, встав у фонтана, завороженный бесконечно ниспадающим, рвущимся полотном прозрачного потока, понял, что ощупывает уже не содержимое карманов, а свою колючую голову.

Он встал на бортик и, переводя дух, смотрел на сонных рыб. В окружавшей массивную колонную базу воде парили меченосцы и крылатки.

Неожиданно к шуму струй, ниспадавших из чашеобразной капители, примешался сторонний механический звук. Подача воды с этим прекратилась, струи иссякли. Из ниши в основании колонны выдвинулся широкий обрезиненный помост, быстро достигший бортика и укрепившийся в нем. В стволе колонны обозначились дверные створки. Прозвенели колокольцы, что-то глухо стукнуло, и створки разошлись. Попятившись, Подорогин с раскрытым ртом уставился на мальчишку в ливрее и капоре, чинно державшегося за золотой рычаг на стене лифта. Мальчишка стоял с видом караульного, вскинув подбородок. Подорогин не мог с уверенностью сказать, тот же самый это хлопец, что доставил его сюда ночью, или нет, но лифт, без сомнений, был тот же самый. И золотой рычаг был тот же самый.

Подорогин было обратился к мальчишке, но махнул рукой. Мальчишка с кивком надавил на рычаг. Створки лифта сомкнулись, совершенно изгладившись с канавчатого, покрытого сколами и зазубринами ствола. Помост ушел в основание колонны, из капители снова столкнулась вода. Подорогин инстинктивно подался назад, избегая брызг. И только после этого, отряхивая с пальто воображаемые капли, глядя краем глаза на рыб, не пошевелившихся при ударе возобновившихся струй, он понял, что находится не просто в вестибюле гостиничного этажа, а в вестибюле гостиничного номера. И фонтан с колонной, и ниши с бюстами, и альков с балдахином, даже рыбы – все это сейчас принадлежало ему. И лифт с мальчишкой обслуживал его одного.

Звонить в регистратуру, скорей всего, было бессмысленно. О перипетиях и смыслах его заселения там наверняка знали не больше, чем он сам. Не исключено даже, что в соответствующей архивной ячейке находился листок прибытия с его паспортными данными и подписью. Да и вчерашняя администрация уже сменилась.

Подорогин прошелся вдоль бортика, поскользнулся на мокром камне и, в который раз заглядевшись на сонных рыб, подумал, что неплохо бы искупаться.

Ванная – точнее, сауна с двумя парными, бассейном, пальмами и вознесенной на пирамидальный постамент раковиной джакузи – обнаружилась за дверью аккурат в двух шагах от той ниши, в которой он провел ночь. Подорогин переступил мраморный порог лишь для того, чтобы осмотреться.

Простую, но опрятную душевую кабину он отыскал в самом конце вестибюля, по соседству с пожарным краном и нишей для уборщицкого инвентаря. По всей видимости, для уборщицы кабина и предназначалась. Шампуня, пены для бритья, зубной щетки – ничего этого в кабине не было в помине. Только треснувший черный обмылок. Поворачиваясь под колючим водопадом, Подорогин старался не выпускать из виду дверь, которую на всякий случай подпер ботинком. В зеркальце, вмазанном в стену вместо одной из плиток кафеля, маячила его оцарапанная физиономия. Стреловидную, похожую на хвост кометы ссадину на щеке он поначалу принял за грязь и даже взялся стирать ее. Так, ощутив боль, он вспомнил выстрел в землю у пропахшего мочой сруба, подставил под струю затылок и уперся в зеркальце кулаком. К черту, подумал он. Не сейчас. Пытаясь отвлечься, он стал энергично намыливать голову и грудь, но, дойдя до живота, выдавил из кулака обмылок с такой силой, что тот перелетел через перегородку. Опершись обеими руками на стену, Подорогин щурился от паразитных струй. Если бы кабинка сейчас наполнилась до краев водой и если бы вода эта схватилась крепчайшим льдом, он бы, наверное, ничуть не удивился. Все его отличие от начиненной трупом оболочки в хрустальном саркофаге и заключалось в том, что он еще был способен двигаться.

Микрокассету, подброшенную вчера Луизой Раульевной, он нащупал в подкладе пальто, когда одевался. В подклад кассета провалилась через дыру в кармане. На бумажном вкладыше оцарапанного футляра шариковой ручкой было начеркано загадочное слово «приблудей», оба торцевых язычка защиты записи оказались сломаны. Телефакс с автоответчиком и, соответственно, с микрокассетным магнитофоном он обнаружил в спальне, на столике у кровати под альковным балдахином. Зарядив кассету, он присел тут же на пуфе кофейной кожи.

Запись открывалась баритоном, методично перечислявшим по пунктам: «а) царскосельское заключение, б) козочки, в) скотское поведение караульных, г) шапочные визиты Керенского…» За баритоном следовали несколько секунд шумной тишины и помех, и, наконец, сообщение Луизы Раульевны, захваченное с полуслова:

– …пленку, сначала личным «кодаком» Николая, страстного фотолюбителя, затем, после Тобольска, когда камеру отобрали вместе с пленкой и химикалиями, на какой-то трофейный агрегат. И в Екатеринбурге, в ДОНе – Доме особого назначения, – снимали. После того как была получена депеша из Кремля с расстрельной санкцией, раздобыли вторую камеру, которую установили в подвальной комнате вместе с освещением. То было безоговорочное требование Свердлова: казнь может состояться только при условии киносъемки. Тем более что у Юровского был опыт. На первый аппарат снимал кто-то из латышей, на вторую камеру – второпях обученный молотобоец, из верх-исетских. Когда Романовы с челядью собрались в подвале, то решили, что разбужены для протокольной съемки. Безо всяких к тому понуканий они пробовали расположиться у стены именно так компактно, как располагается обычно компания перед объективом: Николай с Алексеем в центре, царица с княжнами у окна, Боткин со слугами поодаль. Чтоб всех было видно и никто никому не мешал. Николай, заинтересовавшись незнакомой системой камер, еще задал пару профессиональных вопросов оператору-латышу, на которые тот не мог или не имел желания отвечать. Сцена самой бойни практически не вышла ни на одной из камер. Ясно снято латышом лишь самое начало, когда после выстрелов Юровского Николай падает на руки сидящему цесаревичу. Потом от рикошета погас один из софитов, у молотобойца же на первых порах пленка вовсе оказалась засвечена. Однако самое главное – то, что придает обоим негативам их нынешнее баснословное значение, – получилось и у латыша, и у молотобойца: по завершении расстрела, когда раненые были добиты и установлено отсутствие пульса у всех казненных, в подвале Ипатьевского особняка остаются лежать только десять трупов. Десять из одиннадцати. Впервые недостачи хватились при погрузке тел в машину, но кто-то в горячке заметил, что мальчишку – Леньку Седнева, поваренка – решили помиловать и накануне увели из дома. Если бы Юровский со товарищи могли тогда же посмотреть пленки, они, конечно, устроили бы так, что негативы не были бы отправлены в Кремль. Но негативы везли в Москву непроявленными – все равно не было возможности обеспечить процесс и, главное, на то имелась очередная категорическая санкция Свердлова. К тому же обе камеры после расстрела были опечатаны и отряжены спецконвоем на вокзал еще прежде того, как началась погрузка тел. По-настоящему пропажи хватились уже в лесу. Именно этим было обусловлено, во-первых, что наследника решили закапывать отдельно, и, главное, разрубить трупы, хотя изначально предполагалось только обезобразить до неузнаваемости. Не то, что останки Романовых могут быть обнаружены Колчаком, но что весь мир облетит весть об их революционной «промашке» – вот чего расстрелыцики боялись пуще смерти. Вот почему, переписавшись в гробовщиков, они отработали не просто на «отлично», а так, что истинное захоронение – и то лишь в результате утечки из КГБ – было вскрыто аж в 91-м. Однако приблизительно в то же время, в 91—92-м, из закрытого архива «утекает» и копия «латышского» негатива…

На этом, хотя до конца пленки оставалось больше полбобины, запись обрывалась. Разминая затекшую спину, Подорогин пересел на кровать. Он не стал включать перемотку и слушал шум пустой ленты, пока воспроизведение не было прекращено автоматически. С обратной стороны кассеты сообщение оказалось записано на пониженной скорости, и ему пришлось повозиться, прежде чем он нашел соответствующий переключатель. С уменьшением скорости записи ухудшилось и ее качество. Голос Луизы Раульевны стал слышен как будто с большего расстояния:

– …латышская оказалась у попов. Продали, подарили – неизвестно. Да и бог с ними. Главное, что Синод теперь бодается с Кремлем на тему царского LV. А это в нынешних ценах – миллиардов восемьсот… И Синод собирается пленку, копию то есть, предать гласности. То есть ни вашим ни нашим: не хотите делиться, Чернышевского хватать будем вместе… Да почему взяли тогда на себя долги Союза? – ликвидировать пайщиков. Для чего еще в 91-м кости начали копать? – затем, что одного трупа не хватало на обеих пленках. С этим и хотели в калашный ряд к швейцарцам: гоните кровные. Заодно и за эсэсэр рассчитаемся. Но тогда, в начале девяностых, срослось и безо всяких доказательств. То есть швейцарцы и пленки, и наследницу, и экспертизу предварительную посмотрели, но сказали так: деньги возвращаем без бибиси-дискуссий и прочего говна, но только половину. Если откажетесь, то, может, получите и все. Лет эдак через триста. Когда на то будет законное судебное решение. А пока что можем предоставить продовольственный кредит. Ударили по рукам. Да впопыхах забыли про попов. Ну, или дали отходного – на семечки. Те и замахали пленкой… По привычке хотели сначала патриарха усыпить. Не вышло. А может быть, времена другие настали – от греха, подумали, подальше. Церкви, монастыри передавать подались. Даже этот, на месте бассейна, подняли. Да даже землю обещаются вернуть… И что? Долю, конечно, Синод свою укоротил, но в пропорции к уступкам: не половина от половины, а, скажем, процентов сорок. Или так: святые отцы еще пророчили восстановление монархии на миллениум. То есть не надо вообще ничего. Наливайте снова бассейн. Да здравствует Реставрация. Хотя бы в английском варианте. Чему, конечно, не только бывший совок, а и нынешний… – Луиза Раульевна закашлялась. – …не обрадуется… Помните перепохороны в Петропавловке? Попы тогда отработали по костям, как по неизвестным мученикам. Не как по Романовым. Патриарха не было. Почему?..