Текст книги "Звезда Ада"

Автор книги: Андрей Дашков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава двадцать пятая
ПЕПЕЛ

Люгер получил в свое распоряжение одиночную каюту, в которой, кроме койки, стола из мраморного дерева, черного шкафа и древних стульев из гладкого материала, не гниющего в воде, нашлось место для чудом сохранившегося фрагмента доисторического глобуса, изготовленного еще до Катастрофы, астролябии, нескольких чучел морских тварей и рыб, а также для залежей пыльных книг и навигационных карт со множеством таинственных пометок.

Каюта Кравиуса, находившаяся рядом, была гораздо роскошнее и вполне соответствовала размерам своего обитателя. Каждому из Ястребов тоже нашлось бы по отдельной каюте, но они предпочли поселиться вместе. Слуги принцессы Тенес не испытывали нужды в удобствах и спали прямо на жестком деревянном полу. Впрочем, один из них всегда бодрствовал.

В своем временном убежище Люгер обнаружил также окованный металлом сундук, который оказался почти пустым. Корабль был словно плавучая гостиница – он никому не принадлежал достаточно долго, и его некому было обживать.

На дне сундука Стервятник нашел только давно высохший лиловый цветок, который рассыпался в пыль, как только он дотронулся до него. После этого сундук стал новым жилищем гомункулуса. Люгер осторожно опустил все еще непрозрачный сосуд в темное чрево сундука и закрыл крышку. В следующую ночь должно было наступить новолуние, и он собирался проверить, не посмеялись ли над ним лилипуты из Гикунды.

Люгер надеялся на то, что хотя бы гомункулус сможет указать ему путь и примерное направление поисков. Сам он до сих пор не представлял себе, что будет делать в далекой, враждебной и совершенно незнакомой ему Морморе.

Все еще терзаясь бесплодными догадками об источнике наваждения, которое едва не лишило его разума, он лег на койку и постарался думать о чем угодно, кроме кошмаров – реальных, вымышленных или насылаемых извне…

Безумное напряжение последних дней, с которым он так свыкся, что уже почти не замечал, постепенно отпускало его. Страх за свою жизнь – самое сильное из человеческих чувств – слишком долго заглушал все остальные.

Люгер вдруг осознал, что до сих пор блуждал в лабиринте – темном, зловещем и не имеющем выхода. Этот лабиринт почти убил его любовь к Сегейле и превратил человека в механизм, тупо бредущий куда-то, покорный чужой воле… Частью такого лабиринта был Элизенвар, такими же оказались Фирдан и замок Крелг.

Теперь Слот впервые двигался куда-то, пусть к страшной и преступной цели, пусть в компании извращенцев и убийц, но само движение вселяло какие-то надежды, хоть и довольно призрачные… Так идут к далекой звезде, горящей над горизонтом, зная, что никогда не достигнут ее, и все же идут, потому что оставаться без движения еще мучительнее, и тогда сносный выход только один – самоубийство.

Воспоминания о Сегейле, которых он боялся последнее время и потому загонял их в самые глухие уголки сознания, теперь стучали в запертые двери воображения. Он позволил им выйти на свет Божий, и они овладели всем его существом…

Люгер лежал и вспоминал все: ее глаза, улыбку, очертания губ, ее поцелуи, страстные и сладостные, гладкость кожи, упругость живота, тепло ее лона; то, как она занимается любовью, то, как вечерний свет увязает в ее ресницах, то, как она засыпает в его обьятиях, и тогда ее нежное дыхание касается его щеки… Щемящая тоска захлестнула его, и он ощутил жгучую влагу на своих веках…

А потом пришел покой, мягкий неземной покой. Нелепо, но Стервятник вдруг стал абсолютно, непоколебимо спокоен, словно никто и ничто не могло отнять у него любовь и жизнь; все совершалось в другом мире, где уже не было зла и смерти.

Он вдруг ощутил даже радость, необьяснимую радость – просто от того, что где-то существовала эта женщина, пусть еще бесконечно далекая от него, но такая красивая и такая беззащитная. Она была единственным существом, которое он любил и в котором нуждался, и его душа стремилась к ней, как к единственному солнцу во всей холодной и пустой вселенной, а тело желало ее, как никогда, и он застонал от этой муки, которую причинил себе сам…

Так, сгорая от вожделения и с возрожденной надеждой в сердце, он долго лежал в темноте, пока сон без сновидений снова не похитил у него Сегейлу.

* * *

Люгер проснулся и увидел серый свет, забрезживший сквозь иллюминатор.

Он точно помнил, что запирал на ночь дверь каюты, однако сейчас на пороге стоял Сидвалл и рассматривал его своими немигающими глазами. Назойливая опека вывела Стервятника из себя.

– Пошел вон! – крикнул он Ястребу и вдруг увидел хищный оскал на его узком рыбьем лице. Похоже, эти идиоты следили за ним даже здесь. Подозревали в двойной игре? Что ж, он их не разочарует…

Сидвалл удалился медленно, со спокойным достоинством хищника. Ястреба нельзя было оскорбить – его можно было только уничтожить.

Люгер полежал еще немного, пытаясь возобновить приятные ночные воспоминания. И это удалось ему, но лишь отчасти.

В серой утренней мгле все казалось будничным и грязным; здесь не было места Сегейле. На мгновение он представил ее лицо с прозрачными сияющими глазами и вспомнил запах ее кожи… Потом видение исчезло, но Люгер ощутил прилив свежих сил, будто заблудившийся в непроглядной ночи странник, который уже отчаялся найти дорогу и вдруг узрел путеводную звезду, засверкавшую во мраке.

Однако наступивший день стал днем мрачных и неблагоприятных знамений.

Утром корабль уже вышел в открытый океан, держа курс на юг, к архипелагу Шенда. Люгер избегал покидать свою каюту – слишком опасной оказалась вчерашняя атака. Кто-то не пожалел усилий, пытаясь сбросить его в море. И Слот не был уверен, что подобные попытки не повторятся… Поэтому большую часть времени он проводил в одиночестве, разбирая найденные морские карты и рассматривая обломок глобуса с неведомыми в его мире очертаниями материков.

Впервые в жизни Стервятник находился на корабле посреди океана. До сих пор его опыт в этой области ограничивался плаванием по рекам и единственным, совершенным семь лет назад, путешествием по внутреннему морю Уртаб, во время которого Люгера едва не прикончили контрабандисты. Но знак на ладони правой руки хранил его для иной смерти…

В конце концов любопытство взяло верх и Слот поднялся на палубу.

Был пасмурный день без дождя. Ровный и сильный северный ветер наполнял паруса. Кораблю почти не приходилось маневрировать. При свете дня он оказался вовсе не таким убогим, каким представлялся Люгеру ночью. Он носил претенциозное имя «Ангел», но было что-то далеко не ангельское в его стремительных очертаниях, залатанных парусах и нелюдимых матросах. Быстрое и прочное судно, два десятка верных людей – идеальное средство для того, чтобы вершить темные дела.

Слот высматривал того, кто управлял кораблем и командой. Оказалось, что эту роль выполняет маленький человек в длинном сером плаще, больший похожий на шпиона, чем на моряка. Поймать взгляд его бегающих глазок было невозможно, но он имел над матросами необьяснимую власть. Несмотря на свою сухопутную одежду, он, по-видимому, знал толк в кораблевождении, и остальные моряки подчинялись ему беспрекословно. Этот человек был еще и посредником между аббатом и командой, потому что Кравиус ни к кому из ее членов никогда не обращался лично.

Люгер увидел и самого аббата, который прогуливался по палубе в носовой части судна. Теперь на нем был дорожный костюм безо всяких признаков принадлежности к церкви. Кравиус приветствовал Стервятника приторной улыбкой и, подхватив того под руку, увлек за собой, на ходу рассуждая о некоторых отвлеченных вопросах теологии, словно мирный священник, гуляющий с коллегой в церковном саду.

Люгер вполуха слушал этого болтливого и опасного лицедея, думая о своем. Величие и беспредельность океанских просторов поразили его. «Ангел» казался жалкой скорлупкой, затерявшейся среди серых и как бы застывших волн. Никто, кроме пустившихся в это плавание безумцев, не заметил бы его исчезновения…

Чуть позже аббат вручил Слоту морморанский меч, отобранный в «Медвежьей Пещере». По его словам, он сделал это в знак своего расположения и надежды на взаимное доверие. Люгер рассмеялся про себя. Кравиус хорошо знал человеческую природу – пока ему действительно ничего не угрожало…

Большая часть дня прошла в вынужденном безделье. Изредка они воздавали должное корабельной кухне, оказавшейся вполне сносной. На борту «Ангела» обнаружились даже запасы старого белфурского вина. Впрочем, для аббата это не было неожиданностью. Невидимый кок умудрялся разнообразить блюда из вяленой рыбы и соленого мяса различными экзотическими приправами.

Вино еще больше развязывало язык Кравиусу, но, несмотря на прозрачные намеки Люгера, тот больше не возвращался к теме, касающейся его путешествия по дальнему югу. Насколько Слот понял, Кравиусу пришлось повидать многое, и его занятия были довольно сомнительными – а потом произошло некое событие, заставившее этого бродягу и авантюриста принять сан и долгое время вести затворническую жизнь в Тегинском монастыре. Может быть, этим событием явился именно плен в загадочной стране южных варваров…

В тот день Ястребы ни разу не появились на палубе. Верным псам Тенес были неведомы любопытство и скука. Люгер велел отнести им еду в каюту. Хотел бы он знать, чем заняты Сиулл и Сидвалл на протяжении томительного плавания. Скорее всего они просто сидели, уставившись в пустоту, словно два зверя, ожидавшие в засаде момента, когда нужно будет действовать…

* * *

А потом наступило время первого знамения.

День клонился к вечеру. Солнце – мутное пятно в облаках – низко висело над горизонтом. Стало холодно, и Люгер, поднимаясь на палубу, надел теплый плащ. Кравиус сидел в кресле, закутавшись в плед, пил вино и играл в кости со своим помощником. Против ожидания, оба не произносили ни звука.

Вдруг кто-то из матросов заметил серую пелену, застлавшую небо на юге. Это было похоже на приближающийсмя шквал, и человечек, неизменно одетый в длинный плащ, велел убирать паруса.

«Ангел» лег в дрейф. Но не было того особенного затишья, которое предшествует буре. Однородная пелена затягивала небо и волны; вскоре они стали неразличимы.

Некоторое время корабль висел, словно в густом тумане, а потом появился летящий пепел.

Люгер не знал, сколько леса или городов должно было сгореть дотла и откуда взялся пепел посреди океана, но снегопад и долгая метель обрушились на «Ангела», и каждая снежинка была на самом деле частицей пепла. Становилось трудно дышать, и приходилось закрывать нос руками.

Спустя несколько минут вся палуба корабля, его реи, леера и надстройки были покрыты толстым слоем ломкого серого вещества. Пепел летел над волнами, налипал на ресницы, запутывался в волосах – и вскоре не осталось ничего вокруг, кроме серого завораживающего безмолвия и мертвой зыби волн…

Ощущение чудовищной заброшенности пронзило Люгера. Откуда-то к нему вдруг пришла абсолютная уверенность в том, что они остались одни на всей планете, оказавшись за гранью гибельного будущего. Ни одной живой твари, кроме людей, плывущих на «Ангеле», ни одного жилища и ни одного уцелевшего древесного ствола не было в этом умершем, сожженном мире. Только ледяной океан, каменные пустыни земли и тяжелый гнетущий саван небес, скрывший солнце и звезды на тысячи лет, которые равнозначны вечности…

Это было невыразимо прекрасное и ужасное видение – пепел, летящий над погибшими селениями, обезлюдевшими континентами и опустевшими морями. Люгер заметил, что ошеломлен не только он один, – такой же неожиданностью снег из пепла явился для всей команды, для аббата Кравиуса и даже для маленького человека в длинном плаще.

Люди тупо стояли в серой мгле, превратившись в бесплотные тени прошлого. Жизни не было места, пока вокруг мягко и неслышно падал пепел – спутник и наследник всеобщей смерти…

* * *

Все кончилось в один миг.

Серая пелена рассеялась как дым, пепельный снег прекратился. Сквозь невидимую стену оцепенения, окружавшую корабль, проникли постепенно усиливающиеся звуки. Снова заунывно свистел ветер, монотонно шумели волны, тоскливо скрипело дерево, и в небе двигались переменчивые клочья облаков…

Первым пришел в себя помощник аббата. Хриплой командой он погнал матросов на реи ставить паруса. Люгер посмотрел на Кравиуса и лишний раз убедился в том, что пепел и повальная гибель привиделись не одному ему.

До самого вечера люди были подавлены. Матросы сметали пепел с палубы корабля. Привычная болтовня аббата за ужином, по-видимому, всего лишь скрывала его страх и растерянность. Слишком долгие паузы выдавали его истинное смятение.

Ястребы так и не появились в тот день. Приближалась ночь, во время которой Люгер надеялся получить ответ хотя бы на один из своих вопросов. Однако он не знал, к худшему или к лучшему могло привести теперь вмешательство существа, созданного чернокнижниками из Гикунды.

Глава двадцать шестая
ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ В НОВОЛУНИЕ

Второе знамение стало кошмаром для Кравиуса, но и Стервятнику показалось не менее ужасным, чем первое.

Наступил вечер. Тьма сгустилась над океаном. Тучи по-прежнему затягивали небо, и поэтому ночь обещала быть беззвездной. Только несколько фонарей горело на «Ангеле», плывущем в неизмеримом просторе. До островов Шенда оставалось еще четыре дня пути, да и то при условии, что ветер не переменится.

Люгер уединился в своей каюте. Приближалась полночь, и с каждой минутой усиливался охвативший его суеверный трепет. Он понял, что опасается принять помощь, обещанную ему Монахом Без Лица. Но теперь уже было поздно отступать.

Он приготовил все необходимое для ритуала, который ему предстояло совершить впервые, – черные свечи, ланцет, сосуд для сбора крови, а также известные ему заклинания, оберегающие от духов тьмы.

Чтобы немного успокоиться, он решил воспользоваться старой гадательной колодой, найденной тут же, среди книг. Он разложил карты рубашками кверху в фигуру Нисходящего Оракула и уже взялся за первую из них, когда из-за деревянной переборки, отделявшей от него каюту Кравиуса, послышался какой-то неясный шум, а потом крик невыносимой боли заглушил все остальные звуки и отчаянно забился в чреве корабля.

От неожиданности Стервятник выронил карту. Она упала картинкой кверху.

Это был Король Жезлов с двумя кровавыми кругами на месте глаз.

* * *

Аббат Кравиус пил вино в своей каюте и рассматривал книгу с непристойными рисунками.

В общем он был доволен тем, как началось плавание. Этот мальчишка Люгер, по-видимому, считал, что использует его, но на самом деле все обстояло в точности наоборот. Наивная душа! Кравиус не сомневался, что сумеет избавиться от опасного союзничка после того, как завладеет Звездой Ада. Он даже точно знал, что нужно сделать для этого… Аббат считал делом чести продумывать свои интриги на несколько ходов вперед. Судьба Ястребов также была предрешена.

Вот только что означал этот проклятый пепел? За долгие годы странствий он никогда не видел ничего подобного. Странный и очень сильный знак… Ему удалось уязвить даже опустошенную душу Кравиуса. И тот, кто давно свил себе гнездо в его черепе, тоже был уязвлен.

Кравиус чувствовал это, как чувствовал и чужое присутствие, но его призрачный сожитель ускользал от сознания, словно вода, вытекающая между пальцами. Аббат не знал, является ли происходящее частью губительного замысла или же просто совпадением… Он пил, чтобы снять напряжение и хотя бы ненадолго забыть о том, что носит в себе частицу чего-то непостижимого, пришедшего из-за звезд…

В каюте догорали свечи, установленные внутри стеклянных фонарей. За иллюминаторами сгустилась тьма. Странный, еле слышный звук донесся снаружи. Этот звук был похож на шелест птичьих крыльев.

Кравиус поймал себя на том, что больше не слышит свиста ветра и плеска воды у борта. Шелест приближался, заполняя пространство, поднимаясь до звенящей ноты… Взмахи были слишком медленными для птицы. Да и откуда взяться птице здесь, в нескольких сутках полета от ближайшего берега?..

Внезапно звуки пропали. Аббат почувствовал, что у него пересохло в глотке. Потом он услышал в ватной тишине бешеный стук собственного сердца.

Кравиус ощутил присутствие постороннего в запертой каюте и медленно повернул голову к двери. У порога стоял чернокожий юноша, гладко блестевший в полумраке. На дальнем юге аббат встречал людей с таким цветом кожи. Юноша был совершенно обнажен, а его желтые глаза излучали свет, который не мог быть только отражением горящих свечей.

Какой-то отстраненной и безвольной частью своего сознания Кравиус понимал, что это всего лишь видение, притом – посланное врагом, и не может быть ничем иным, но ослабленный изрядным количеством вина, он недолго сопротивлялся и в конце концов поддался наваждению.

Чернокожий юноша приближался к нему, и аббат увидел, что тот находится в состоянии сексуального возбуждения. Его тело было прекрасным, влекущим, и между полуоткрытых губ снежной белизной сверкали зубы… Кравиус, склонный к противоестественным утехам, тоже испытал приятное волнение. Он встал и раскрыл свои обьятия ночному гостю.

Может быть, аббат воспринял все происходящее как безопасную и обольстительную игру с призраком или опьянение было слишком сильным, а то, что гнездилось в его мозгу, временно утратило свою власть над ним – во всяком случае, Кравиус страстно захотел стать любовником этого неотразимого черного полубога, излучавшего сильнейшую похоть, и потянулся к его гладкому лоснящемуся телу.

Он сомкнул обьятия.

То, чего он коснулся, было холодным, как дно могилы, и покрытым жесткими перьями.

Он держал в руках черного лебедя с кроваво-красным клювом и горящими желтыми глазами без зрачков.

Прежде чем Кравиус успел испугаться, лебедь грациозно изогнул шею, а потом в стремительном броске нанес ему удар клювом.

Чудовищная боль пронзила голову аббата. Еще не родившийся крик превратил его рот в зияющий колодец невероятных размеров. Лебедь нанес второй удар. Кравиус успел отбросить от себя птицу, но это спасительное движение было всего лишь следствием судорожного сокращения мышц, вызванного невыносимой болью. Затем его глотка наконец исторгла крик, который услышали все на корабле и в котором звучала такая беспредельная мука…

Кровавая пелена застилала мир.

Аббат закрыл лицо руками и почувствовал, как что-то горячее и скользкое стекает по левой стороне его головы. Страшная истина поразила его едва ли не сильнее, чем дикая боль, – проклятая птица выклевала ему глаз.

Пульсирующий ужас лишил его возможности бежать. Да и бежать было некуда – дверь каюты оставалась запертой… Кравиус крутился на месте, воя, как раненое животное, и пытаясь сохранить второй глаз. А лебедь снова и снова атаковал его. Ледяные крылья хлестали аббата по голове, а клюв вырывал клочья мяса из его рук, но ничто на свете не могло заставить Кравиуса открыть лицо…

Сквозь этот кошмар, казавшийся нескончаемым, он слышал какие-то звуки, которые отдавались в его голове тупыми ударами. Он не мог понять, что кто-то пытается снаружи выломать дверь каюты.

Потом раздался грохот и слишком громкие человеческие голоса. Терзающее его плоть ледяное жало исчезло, и осталась одна только боль. Когда уже не нужно было сопротивляться, он рухнул в темную пропасть без дна, сраженный собственным ужасом.

* * *

Люгер схватил со стола ланцет и выскочил в коридор. Он был первым, кто оказался у двери каюты Кравиуса, и безуспешно пытался открыть ее. Ему на помощь спешил маленький помощник аббата, а за ним в глубине коридора появилось еще несколько хмурых лиц.

Матросы стали выламывать дверь. Из-за нее доносились стоны Кравиуса, временами переходившие в душераздирающий вой, и размеренные пронзительные крики, явно исторгнутые не из человеческой глотки. Люгер понял, что ожидать можно чего угодно.

Ланцет был, конечно, смехотворным оружием, особенно в сравнении с узкой изогнутой саблей без эфеса, которую держал в руке маленький человек с бегающими глазками. Это был редкий, почти экзотический клинок, сделанный на востоке, может, даже в самом Земмуре. Слот впервые видел помощника аббата вооруженным и получил первое доказательство того, что люди, плывущие на «Ангеле», были не только моряками.

Дверь оказалась весьма прочной, однако замок не мог бы выдержать мощных ударов. Какая-то сила давила на дверь изнутри. Несколько человек с кинжалами, теснившиеся в узком коридоре, только мешали друг другу. Вой Кравиуса изводил всех. А помощник аббата неподвижно стоял в стороне и смахивал на смертельно опасного зверька, приготовившегося к последней в своей жизни схватке. Она и стала для него последней…

Когда дверь со скрежетом слетела с петель, Люгер увидел странную и жуткую картину: по каюте метался окровавленный Кравиус, безуспешно пытавшийся избежать ударов огромного черного лебедя; все предметы, находившиеся здесь, были покрыты тонким слоем темного инея… Птица повернула голову к тем, кто ворвался в проем, и издала резкий крик, от которого кровь стыла в жилах. Ее глаза пылали неестественным огнем, а клюв был цвета крови.

Маленький человек с саблей в руке шагнул вперед и, не побоявшись задеть Кравиуса, одним точным ударом перерубил шею лебедя у самого основания.

Тело дьявольской птицы упало на пол, но из него не вытекло и капли крови – только зеленая слизь, зловонная, как болотная жижа. В то же мгновение аббат рухнул рядом, открыв свое изуродованное лицо. Зрелище показалось крайне отвратительным даже Стервятнику, повидавшему на своем веку множество трупов и ран.

Но то, что произошло с головой и шеей лебедя, заставило всех присутствовавших в каюте содрогнуться. Они убедились в том, что имеют дело с силами, далеко превосходящими человеческое понимание…

Извиваясь, как змея с птичьей головой, длинная гибкая шея выползла из каюты в коридор и растворилась в темноте. Никто не двинулся с места, чтобы помешать ей. Даже помощник аббата был, похоже, на какое-то время парализован ужасом.

Потом он пришел в себя. По его приказу матросы подняли и уложили на койку бесчувственного Кравиуса. Кто-то, немного сведущий в медицине, стал оказывать аббату помощь. Его изуродованные руки со скрюченными пальцами были похожи на две багровые клешни. На месте левого глаза зияла глубокая рана.

Проткнув клинком обезглавленное тело лебедя, человек в плаще поднялся на палубу и выбросил его за борт. Двое матросов принялись мыть каюту, забрызганную кровью и зеленой слизью. Иней быстро таял и превращался в лужицы темной жидкости…

Некоторое время Люгер размышлял над тем, что видел, и вдруг, словно вспомнив о чем-то не менее важном, вышел из каюты.

Он вернулся через минуту и положил возле Кравиуса пробирку с притертой пробкой. Моряк, склонившийся над аббатом, с отвращением уставился на Стервятника. Однако Люгер спокойно встретил его взгляд. Раны толстяка все еще кроовоточили, и свежей крови должно было вполне хватить для того, чтобы накормить гомункулуса.

Никакие знамения, а тем более страдания аббата не могли поколебать решимости Слота. Черный лебедь дважды явился ему за последний месяц – это было уже слишком…

* * *

К полуночи Люгер заперся в своей каюте и достал из сундука заветный сосуд. Ни одно движение воздуха не колебало пламени зажженных им черных свечей. Изредка было слышно, как стонет за перегородкой Кравиус, которому снились самые недобрые сны.

На всякий случай Люгер завесил плащом иллюминатор. Теперь он испытывал лихорадочное возбуждение, как будто шел на опасное, но заманчивое дело.

Слот откупорил залитое сургучом горлышко и налил в сосуд некоторое количество крови. Вначале ничего не происходило, и он почувствовал нечто вроде разочарования…

Спустя некоторое время стекло сосуда посветлело с одной стороны и окрасилось в ярко-оранжевые и пурпурные тона, словно раскаленный металл. Затем красный цвет сменился молочно-белым, и мутное стекло стало приобретать прозрачность. На боковой поверхности темного сосуда образовалось небольшое окно, за которым слабо шевелилось что-то.

Еще через минуту Люгер, с жадным любопытством глядевший на сосуд, невольно отшатнулся. Существо, которое он увидел за стеклом, оказалось непередаваемо безобразным. У него не было ни рук, ни ног; безглазая и безносая голова торчала мучнисто-белым рыхлым комом над обильно политой слизью горкой плоти лилово-розового цвета. Голова была перерезана щелью огромного безгубого рта. Рот гомункулуса распахивался, как пасть жабы, – он требовал еще крови…

Это существо напоминало кусок сырого мяса и тем не менее в каком-то смысле было живым. Стервятника поразила мысль, что ужасное создание является порождением или даже преображенной частью его собственной плоти. Было нечто чудовищно противоестественное в этом слиянии мертвых ингредиентов, оживленном недоступным людям колдовством.

Слепой уродец судорожно дергался во мраке своего заточения, и, сжалившись над ним, Люгер налил в сосуд еще немного крови. Кровь попала на гомункулуса, и Слот увидел, что тот вовсе не пьет ее – на поверхности его бесформенного тела, покрывшейся пузырями и розовой пеной, образовались глубокие трещины и поры, через которые гомункулус впитывал в себя лившуюся сверху живительную жидкость…

Напитавшись кровью, обитатель черной бутыли стал похож на раздувшийся мешок. При этом из горлышка сосуда пахло так, как мог бы смердеть двухнедельный труп.

Оцепенев от непреодолимого отвращения, Люгер смотрел на то, что казалось каким-то извращенным зародышем или уже почти ребенком – оплодотворенной его семенем мертвой материей. Он едва удержался от того, чтобы не выбросить сосуд в океан и не покончить таким образом с этим кошмаром. Но нельзя было изменить прошлое – а будущее настойчиво взывало к настоящему и требовало ответа.

Поэтому Стервятник задал первый вопрос. Собственный голос показался ему чужим и хриплым. Было одновременно смешно и жутко разговаривать с существом в бутылке, тем более что он не знал, как вообще общаться с ним. Люгер успел произнести только:

– ГДЕ НАХОДИТСЯ…

Его остановила внезапная перемена, произошедшая внутри сосуда. Он увидел лилово-фиолетовый цветок, стремительно растущий и распускающийся рядом с гомункулусом, как будто чужая кровь воскресила и его. Стебель и пять лепестков этого цветка были слишком мясистыми и имели неестественный для растения оттенок – потом Люгер понял, что это вовсе не растение…

Цветок превратился в ладонь, а его лепестки раскрылись и стали извивающимися пальцами без ногтей и суставов. Стервятник услышал ни с чем не сравнимый звук, от которого волосы зашевелились на его голове, – низкий вой, доносившийся будто из самой преисподней. Гомункулус раскрывал свою безгубую пасть и в ужасе бился о стенки сосуда. Фиолетовые пальцы обхватили его в том месте, где бесформенное туловище переходило в уродливую голову, и начали сжиматься, выдавливая кровь и слизь изо рта и пор своей кошмарной жертвы…

Не успевая удивляться мрачной абсурдности происходящего, Люгер наблюдал за удушением и агонией обреченного гомункулуса. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться: чье-то колдовство опять вмешалось в ход событий – и оно оказалось сильнее того, которое помогало Стервятнику.

Чуть позже, спохватившись, он еще пытался как-то облегчить печальную участь гомункулуса – вставил ланцет в горлышко сосуда и нанес им несколько уколов в неумолимо сжимающиеся пальцы. Но инструмент был слишком коротким, а горлышко слишком узким: на фиолетовую руку, которая росла прямо из вязкой плоти, покрывавшей дно сосуда, эти уколы не возымели никакого заметного действия.

Пасть гомункулуса превратилась в воронку, из которой фонтаном била кровь, затягивая стенки бутыли густой малиновой пленкой. Стекло быстро темнело; сосуд превращался в маленькую беспросветную могилу. Из него все еще доносились сдавленные крики гомункулуса.

Люгеру оставалось одно – разбить бутылку. Он сбросил ее на пол и ударил по ней мечом. Она лопнула с оглушительным треском, разбросав по каюте жидкую грязь, а Слот нанес еще один удар по фиолетовой руке, пригвоздив ее к полу.

Но все уже было кончено. От гомункулуса осталась зловонная лужица, освещенная слабым трепещущим пламенем черных свечей. Кое-где над ее поверхностью торчали, словно острые скалы, поблескивающие осколки разбитого сосуда. Рука-убийца вновь сжалась в увядший цветок, стебель которого был рассечен лезвием меча. Цветок почернел и сгнил на глазах у Стервятника.

* * *

В ту ночь он отчасти постиг тщету человеческих упований и даже ограниченность сверхчеловеческих сил. Слишком многое оказалось напрасным… Перед ним было неизвестное и пугающее будущее, полное смертельных опасностей, которые грозили отовсюду. Ему пришлось смириться с тем, что он так и не получил и уже не получит ответов на свои вопросы…

Свечи давно погасли, и Люгер долго сидел в темноте, несмотря на то что тлетворный запах разложившихся останков распространился по каюте. Плеск волн, шум ветра и еле слышные стоны Кравиуса, доносившиеся из-за переборки, не нарушали его отстраненного покоя. Предоставив событиям идти своим чередом, он плыл по темной реке времени, у которой не было ни устья, ни истоков…

Однако какая-то сила упорно вовлекала его в нескончаемую жестокую игру. Люгер услышал новый звук, раздавшийся снаружи, – шум крыльев взлетающей птицы. Так же, как и Кравиус несколько часов назад, он был немало озадачен этим. Если бы Стервятник не видел своими глазами, что осталось от черного лебедя, он испытал бы страх. Теперь новые проявления мрачных чудес казались неизбежными, но он пытался не поддаваться иллюзии.

Звуки хлопающих крыльев постепенно удалялись. Люгер подошел к иллюминатору, хотя знал, что вряд ли увидит птицу в темноте. Он отодвинул узорчатую шторку и едва сумел подавить крик, зародившийся в глотке.

Из-за стекла на него смотрело лицо помощника аббата – белое, как воск, и абсолютно мертвое. Оно висело в пустоте, словно полная луна, сверкая холодным отраженным светом, и на нем были темные пятна ноздрей, глазниц и открытого рта. Люгер не мог понять даже, насколько близко оно находится.

Лицо покрывала зыбкая паутина морщин…

Стервятник, невольно задернувший шторку, собрался с духом и заставил себя снова взглянуть на это отвратительное лицо, однако на этот раз он действительно увидел полную луну, взошедшую над океаном. Ее окружали волшебно красивые, посеребренные светом горы облаков.

Он упал на стул и решил, что как никогда близок к потере рассудка. Сегодня, после захода солнца, он успел увидеть черного лебедя, который выклевал Кравиусу глаз, ползающую отрубленную шею проклятой птицы, руку, задушившую гомункулуса, и человеческое лицо, превратившееся в полную луну в новолуние!..