355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андреа Камиллери » Форма воды » Текст книги (страница 8)
Форма воды
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 23:59

Текст книги "Форма воды"


Автор книги: Андреа Камиллери



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Глава пятнадцатая

Кулинарное изобретение синьоры Элизы, жены начальника полиции, показалось комиссару не просто новым рецептом приготовления осьминожков, а плодом божественного вдохновения. Он взял себе вторую обильную порцию и, когда заметил, что и она стала заметно убывать, принялся жевать медленнее, чтобы продлить, хотя бы даже ненадолго, удовольствие, которое ему доставляло это блюдо. Синьора Элиза глядела на него счастливая: как любая хорошая хозяйка, она наслаждалась, видя на лицах сотрапезников выражение восторга, когда они пробовали ее кушанье. А Монтальбано по выразительности мимики был одним из особенно желанных гостей.

– Спасибо, огромное спасибо, – сказал ей комиссар под конец и вздохнул. Дары моря отчасти совершили чудо; отчасти – потому, что, вполне примирив Монтальбано с людьми и Богом, они нисколько не примирили его с собой.

Когда ужин завершился, синьора убрала со стола, мудро выставив бутылку виски для комиссара и другую с горькой настойкой для мужа.

– Теперь начинайте говорить о ваших реальных покойниках, а я пойду смотреть по телевизору про выдуманных, они мне больше нравятся.

Это был ритуал, который повторялся по крайней мере два раза в месяц. Монтальбано испытывал симпатию к начальнику полиции и его жене, и супруги платили ему тем же. Начальник полиции был утонченным, образованным и сдержанным, почти что человеком другой эпохи.

Они говорили о катастрофической ситуации в политике, об опасных неожиданностях, которые уготовила для страны растущая безработица, об отчаянном положении в делах правопорядка. Потом начальник полиции задал вопрос в лоб:

– Объясните мне, почему вы до сих пор не кончили с Лупарелло? Сегодня мне звонил обеспокоенный Ло Бьянко.

– Сердился?

– Нет, я же сказал, всего-навсего обеспокоенный. Вернее, озадаченный. Он не может взять в толк, по какой причине вы тянете. Да и я тоже, по правде сказать. Послушайте, Монтальбано, вы меня знаете и знаете также, что никогда я не позволил бы себе оказывать даже малейшее давление на кого-либо из моих подчиненных и влиять на их решения в ту или иную сторону.

– Я знаю прекрасно.

– И тогда если я задаю вам сейчас этот вопрос, то делаю это, чтобы удовлетворить мое собственное любопытство, вы меня понимаете? Я говорю с моим другом Монтальбано, заметьте. С другом, в котором я ценю ум, проницательность и, сверх того, очень редкую в наше время деликатность в отношениях с людьми.

– Я вам признателен, господин начальник полиции, и буду с вами откровенен, как вы того заслуживаете. Мне сразу показалось подозрительным, что тело нашли в таком месте. Это никак не согласовывалось с характером и манерой поведения Лупарелло, человека осмотрительного, благоразумного, честолюбивого. Я задался вопросом: зачем он это сделал? Зачем ему понадобилось для совершения полового акта тащиться на какой-то поганый выпас, подвергая огромному риску свою репутацию? Ответа я не нашел. Видите ли, господин начальник полиции, это все равно что представить себе президента республики, доплясавшегося до инфаркта на какой-нибудь дискотеке самого низкого пошиба.

Начальник полиции поднял руку, чтобы его остановить.

– Ваше сравнение неудачно, – заметил он с улыбкой, которая улыбкой вовсе не была. – Были у нас министры, которые пускались в пляс в ночных клубах пошиба отнюдь не высокого, и, представьте себе, не умерли.

«К сожалению», которое он явно собирался прибавить, так и замерло у него на устах.

– Но факт остается фактом, – упрямо продолжал Монтальбано. – И это первое впечатление полностью подтвердила вдова инженера.

– Вы с ней познакомились? Эта женщина вся состоит из одной мыслящей головы.

– Синьора сама обратилась ко мне, по вашей рекомендации. В разговоре, который у нас состоялся вчера, она сказала, что у ее мужа была квартира для галантных встреч на Капо-Массария, и дала мне ключи. Следовательно, какие у него были причины выставлять себя напоказ в местечке, подобном выпасу?

– Я тоже себя об этом спрашивал.

– Допустим на минуту, из любви к умозрению, что он действительно там оказался, что он дал себя уговорить некоей женщине с исключительной способностью к убеждению. Женщине, которая не работала на выпасе и которая привезла его туда по непроходимой дороге. Нужно иметь в виду, что за рулем была именно женщина.

– По непроходимой, говорите?

– Да, я не только ее осмотрел, но я еще заставил проехать по ней моего бригадира Фацио и сам по ней скатился. Машине пришлось выдержать спуск по пересохшему руслу Каннето, и у нее сломался кардан. Загнав автомобиль чуть ли не в середину высокого кустарника, женщина тут же устраивается на коленях у мужчины, который сидит рядом с ней, и начинает совокупляться. И как раз во время полового акта инженер чувствует недомогание, которое и приведет к смерти. Женщина не кричит, не просит о помощи: с ледяным спокойствием она выходит из машины, медленно шагает по тропинке, которая ведет к шоссе, садится в автомобиль, который неожиданно появляется, и исчезает.

– Да, конечно, все это крайне странно. Женщина остановила машину на дороге?

– Кажется, нет, вы попали в самую точку. Нашелся свидетель, видевший, что машина, которая ее подобрала, подъехала моментально, даже дверца оказалась открытой, значит, было известно, кого следовало встретить и увезти, не теряя ни минуты.

– Прошу меня простить, комиссар, но эти показания вы внесли в протокол?

– Нет. Протокол не велся. Видите ли, несомненным является единственный факт: инженер умер естественной смертью. Официально у меня нет никаких оснований начинать следствие.

– Ну, если дело обстоит так, как вы говорите, основанием могло бы стать, к примеру, неоказание первой помощи.

– Вы согласны со мной, что это мелочовка?

– Да.

– Впрочем, я об этом подумывал, когда госпожа Лупарелло обратила мое внимание на одно важнейшее обстоятельство, то есть на то, что ее муж после смерти оказался в трусах, надетых задом наперед и наизнанку.

– Подождите, – прервал его начальник полиции, – давайте остановимся на секунду. Откуда синьоре стало известно, что трусы у мужа надеты наизнанку, если это, конечно, соответствует действительности? Насколько мне известно, синьоры не было на месте происшествия и она не присутствовала на экспертизе.

Монтальбано смешался, он совсем упустил из виду, что следует выгораживать коллегу Якомуцци, который передал фотографии синьоре. Но делать нечего, пришлось продолжать.

– У синьоры были снимки, которые сделали криминалисты, не знаю, как ей удалось их добыть.

– Я, кажется, знаю как, – сказал начальник полиции, помрачнев.

– Она тщательно изучила их при помощи увеличительного стекла, потом показала мне. С трусами она не ошиблась.

– И на этом обстоятельстве основывается версия синьоры?

– Разумеется. Она исходит из предпосылки, что даже если ее муж, одеваясь, случайно надел трусы задом наперед, в течение дня он это должен был, несомненно, заметить. Он принимал мочегонное и часто мочился. Исходя из этого синьора полагает, что инженер, захваченный врасплох в ситуации, которую мало назвать неловкой, был принужден одеться второпях и отправиться на выпас, прекрасно отдавая себе отчет в том, что появление там его непоправимо скомпрометирует, то есть поставит крест на его политической карьере. Что касается политики, это еще не все.

– Не скрывайте от меня ничего.

– Два уборщика улиц, обнаружившие тело, прежде чем сообщить в полицию, сочли своим долгом известить адвоката Риццо, которого знали как заместителя Лупарелло. Так что же: Риццо не выражает ни удивления, ни озабоченности, ни тревоги – ничего. Просто предлагает этим двоим сейчас же заявить о происшествии в органы безопасности.

– А об этом откуда вам известно? Вы прослушивали телефонный разговор? – спросил в ужасе начальник полиции.

– Никакого прослушивания, дословная запись упомянутой краткой беседы, принадлежащая перу одного из двух уборщиков. Он сделал ее, руководствуясь соображениями, которые было бы долго объяснять.

– Замышлял шантаж?

– Нет, замышлял написать пьесу. Поверьте мне, у него не было никакого преступного умысла. И здесь мы подошли к самому важному во всем этом деле, то есть к Риццо.

– Подождите. У меня сегодня вечером возникло желание найти повод вас упрекнуть. За ваше стремление усложнять простые вещи. Вы наверняка читали «Кандида» Шаша[21]21
  Роман 1977 г. сицилийского писателя Леонардо Шаша (1921-1989).


[Закрыть]
. Вы помните, главный герой в один прекрасный момент восклицает: «Не исключено, что вещи почти всегда просты!» Я об этом хотел вам напомнить.

– Да, но видите ли, Кандид говорит «почти всегда», он не говорит «всегда». Он признает некоторые исключения. И случай Лупарелло как раз таков: факты стремятся представить так, чтобы дело показалось простым.

– А оно в действительности сложное?

– Чрезвычайно сложное. Кстати, о «Кандиде», вы помните подзаголовок?

– Конечно: «Сон, увиденный на Сицилии».

– Вот-вот, здесь же мы имеем делом с кошмаром. Осмелюсь выдвинуть гипотезу, которая вряд ли будет подтверждена теперь, когда Риццо убит. Одним словом, в воскресенье ближе к вечеру, около семи, инженер предупреждает по телефону жену, что вернется очень поздно, у него важное политическое собрание. На самом же деле он отправляется развлекаться в свой домик на Капо-Массария. Предупрежу сразу, что поиски того, кто был с инженером, очень затруднены, поскольку Лупарелло был раздвоенцем.

– Что это значит, простите? В наших краях раздвоенцами называют людей, одновременно испытывающих два противоположных чувства.

– И в частности, тех, кого влечет как к мужчинам, так и к женщинам.

В высшей степени серьезные, они казались двумя профессорами, которые составляют новый словарь.

– Да что вы говорите?! – изумился начальник полиции.

– Мне это недвусмысленно дала понять синьора Лупарелло. И у синьоры не было повода меня обманывать, особенно в этом отношении.

– Вы поехали в этот домик?

– Да. Все приведено в полнейший порядок. Внутри только вещи, которые принадлежали инженеру, и ничего больше.

– Продолжайте развивать вашу гипотезу.

– Во время полового акта или сразу после, как это можно предположить по наличию следов спермы, выявленных экспертизой, Лупарелло умирает. Женщина, которая была с ним…

– Стоп, – приказал начальник полиции. – Почему вы утверждаете с такой уверенностью, что речь идет о женщине? Вы сами только что обрисовали мне довольно широкие сексуальные горизонты инженера.

– Я вам скажу, почему я в этом уверен. Итак, женщина, как только понимает, что ее любовник мертв, теряет голову, не знает, что ей делать, мечется в таком беспамятстве, что роняет цепочку с шеи и не замечает этого. Потом приходит в себя и соображает: единственное, что она может сделать, это позвонить Риццо, тени Лупарелло, и попросить о помощи. Риццо велит ей немедленно покинуть дом, советует спрятать ключ в тайном месте так, чтобы он смог потом войти, и заверяет ее, что обо всем позаботится, никто не узнает об этом свидании, закончившемся столь трагически. Успокоенная, она удаляется.

– Как это – удаляется? Разве не женщина привезла Лупарелло на выпас?

– И да, и нет. Я продолжаю. Риццо летит на Капо-Массария, спешно одевает мертвеца, намереваясь вывезти его оттуда, чтобы труп обнаружили в каком-нибудь пристойном месте. Но тут он замечает на полу цепочку и находит в гардеробе вещи женщины, которая ему звонила. И тогда адвоката осеняет, что это может стать его звездным часом.

– В каком смысле?

– В том смысле, что ему не слабо припереть к стенке всех, политических друзей и недругов, и сделаться номером один во фракции. Женщина, которая ему звонила, это Ингрид Шёстрём, шведка, невестка доктора Кардамоне, естественного преемника Лупарелло, человека, который, без сомнения, не захочет иметь ничего общего с Риццо. Теперь вы понимаете, одно дело – телефонный звонок, а другое – вещественное доказательство того, что Шёстрём была любовницей Лупарелло. Однако нужно обстряпать еще кое-что. Риццо понимает, что политическими наследниками Лупарелло объявят себя все те, кто принадлежал к его направлению, и придумывает способ их устранить – ославить инженера так, чтобы им стало неловко выступать под его флагом. Адвокату приходит в голову блестящая идея: перевезти тело на выпас и вдобавок подбросить свидетельства того, что женщина, отправившаяся туда с Лупарелло в поисках острых ощущений, не кто иная, как Ингрид Шёстрём, иностранка отнюдь не монашеских нравов. Если инсценировка получится убедительной, Кардамоне окажется у него в руках. Риццо звонит двум своим подручным, которые, как нам удалось выяснить, но, к сожалению, не доказать, обычно занимаются не требующими квалификации грязными делами. Одного из них зовут Анджело Никотра, это гомосексуалист, лучше известный в их кругах как Мерилин.

– Как вам удалось узнать даже имя?

– Я получил его от одного моего информатора, к которому питаю полное доверие. Мы, в каком-то смысле, друзья.

– Джедже? Ваш старый школьный товарищ?

Монтальбано с открытым ртом уставился на начальника полиции.

– Почему вы так на меня смотрите? Я тоже сыщик. Продолжайте.

– Когда люди Риццо появляются, он велит Мерилин переодеться в женское платье, надеть цепочку, говорит, что тело нужно отвезти на выпас по непроходимой дороге, по руслу пересохшей реки.

– Чего он этим хотел достичь?

– Еще одна улика против Шёстрём, она чемпионка автогонок и знает, как ехать по такой дороге.

– Вы в этом уверены?

– Да. Я был с ней в машине, когда она, по моей просьбе, проехала там.

– О боже! – застонал начальник полиции. – Вы заставили ее?

– Ничего подобного! Она была совершенно согласна.

– Сколько же народу вы втянули в это дело? Вы отдаете себе отчет, что играете с огнем?

– В конце концов все кончится ничем, поверьте. Словом, пока эти двое уезжают с трупом, Риццо, который успел завладеть ключами Лупарелло, возвращается в Монтелузу, и для него не составляет труда присвоить бумаги инженера, предназначенные исключительно для личного пользования, и, собственно, больше всего его интересующие. Между тем Мерилин в точности исполняет указания Риццо, выходит из машины после симуляции полового акта, удаляется и, поравнявшись со старым заводом, роняет цепочку у куста и перебрасывает через забор сумку.

– О какой сумке вы говорите?

– О сумке Шёстрём, там есть даже инициалы. Риццо случайно нашел ее в домике и решил ею воспользоваться.

– Объясните мне, как вы пришли к этим заключениям?

– Видите, Риццо играет, открывая одну карту – цепочку, и оставляя открытой другую – сумку. Обнаружение цепочки, каким бы образом оно ни произошло, демонстрирует, что Ингрид находилась на выпасе в то же самое время, когда умирал Лупарелло. Если вдруг кто-нибудь кладет в карман цепочку и молчок, остается еще сумка. Однако ему, с его точки зрения, везет – цепочку находит один из уборщиков и приносит ее мне. Риццо объясняет эту находку в общем правдоподобно, и вырисовывается треугольник Шёстрём-Лупарелло-выпас. Сумку же нашел я, основываясь на следующем расхождении между двумя свидетельствами: что женщина, когда она вышла из машины инженера, держала в руках сумку, а когда ее подобрала на шоссе машина, сумки у нее уже не было. Короче говоря, Мерилин и его подельник возвращаются в домик, приводят все в порядок и отдают Риццо ключи. На рассвете Риццо звонит Кардамоне и начинает разыгрывать свои карты.

– Да, конечно, но также ставит на карту свою жизнь.

– Другое дело, правда ли это? – сказал Монтальбано.

Начальник полиции поглядел на него с тревогой:

– Что вы хотите этим сказать? О чем, черт возьми, вы думаете?

– О том, что выходит из всей этой истории живым и здоровым один Кардамоне. Вам не кажется, что убийство Риццо оказалось для него провиденциальным?

Начальник полиции вспылил, и неясно было, говорил он всерьез или иронизировал.

– Послушайте, Монтальбано, впредь гоните от себя гениальные мысли! Оставьте в покое Кардамоне, он порядочный человек, неспособный муху обидеть!

– Я всего-навсего пошутил, господин начальник полиции. Могу я спросить, появилось что-нибудь новое в расследовании?

– Что тут может быть нового? Вы знаете, что представлял собой Риццо. Из десяти его знакомых, среди коих немало преступников, восемь, среди коих тоже немало преступников, желали бы видеть его мертвым. Легион потенциальных убийц, дорогой мой, – которые могли это сделать собственными руками или через посредников. Я скажу вам, что ваш рассказ обладает некоторой убедительностью лишь для того, кто знает, из какого теста был сделан адвокат Риццо.

Он выпил, смакуя, рюмочку ликера.

– Вы меня покорили. Ваши умозаключения – это великолепная демонстрация вашей способности к дедукции, в какие-то минуты вы мне казались эквилибристом на проволоке и без страховки. Потому что, если говорить совершенно прямо, под вашими рассуждениями – пустота. У вас нет ни одного доказательства того, о чем вы мне рассказали. Все это может быть интерпретировано иначе, и хороший адвокат сумел бы разбить в пух и прах ваши заключения, сильно не утруждаясь.

– Я знаю.

– Что вы собираетесь делать?

– Завтра утром скажу Ло Бьянко, что если он хочет закрыть дело, препятствий к этому нет.

Глава шестнадцатая

– Алло, Монтальбано? Это Мими Ауджелло. Я тебя разбудил? Извини, но я хотел тебя успокоить. Я вернулся на базу. Ты когда уезжаешь?

– Самолет из Палермо вылетает в три, значит, из Вигаты мне надо трогаться где-то в полпервого, сразу после обеда.

– Тогда мы не увидимся, потому что я думаю появиться в управлении немного позже. Есть новости?

– Тебе о них расскажет Фацио.

– Ты сколько думаешь отсутствовать?

– До четверга включительно.

– Желаю хорошего отдыха. У Фацио есть твой номер в Генуе, верно? Если случится что-нибудь серьезное, я тебе позвоню.

Его заместитель, Мими Ауджелло, вернулся из отпуска точно в срок, значит, он мог ехать себе безо всяких проблем, Ауджелло был человек компетентный. Он позвонил Ливии, сказал, в котором часу должен прилететь, и Ливия, счастливая, обещала, что будет ждать его в аэропорту.

Как только комиссар переступил порог управления, Фацио сообщил, что рабочие соляного завода, которых ввели в категорию «подвижной рабочей силы», – жалкий эвфемизм, означавший, что все они были уволены, – устроили пикеты на железнодорожном вокзале. Их женщины, лежавшие на путях, перекрывали сообщение. Карабинеры были уже на месте. Должны ли и они туда отправляться?

– С какой целью?

– Ну-у, я не знаю, чтобы помогать.

– Кому?

– Как это кому, доктор? Карабинерам, силам безопасности, которые мы-то сами и есть, пока не доказано обратное.

– Если уж тебе прямо не терпится кому-нибудь помогать, помоги тем, кто занял станцию.

– Комисса-ар, я-то всегда подозревал: коммунист вы.

– Комиссар? Это Стефано Лупарелло. Извините за беспокойство. Мой двоюродный брат Джорджо у вас появлялся?

– Нет, я ничего о нем не знаю.

– Дома мы все очень встревожены. Как только он пришел в себя после успокоительного, он вышел из дому и снова исчез. Мама просит совета, может быть, нам следует обратиться в полицейское управление, чтобы начали розыски?

– Нет. Передайте, пожалуйста, вашей маме, что, по-моему, не следует. Джорджо объявится, скажите ей, пусть она не беспокоится.

– Во всяком случае, если вы что-нибудь о нем услышите, прошу вас, сообщите нам.

– Вряд ли это будет возможно, инженер, потому что я прямо сейчас уезжаю в отпуск и вернусь в пятницу.

Первые три дня, проведенные с Ливией на ее маленькой вилле в Боккадассе, заставили его почти полностью забыть о Сицилии, благодаря часам блаженного бодрствования и благодатного сна, проводимым в объятиях Ливии. Почти полностью, однако, потому что два или три раза запахи, говор, приметы его родных мест предательски обступали его, поднимали над землей, как пушинку, и относили на несколько мгновений в Вигату. И каждый раз, в этом он был уверен, Ливия подмечала эту мгновенную рассеянность, это отсутствие и смотрела на него, ничего не говоря.

В четверг вечером совершенно неожиданно позвонил Фацио.

– Ничего важного, доктор, только чтоб вас услышать и получить подтверждение, что завтра возвращаетесь.

Монтальбано прекрасно знал, что отношения у бригадира с Ауджелло были не самыми простыми.

– Нужно поплакаться в жилетку? Этот бяка Ауджелло тебя, случаем, не нашлепал по попке?

– Что я ни делаю, всем он недоволен.

– Терпи пока. Я же тебе сказал, что завтра возвращаюсь. Новости?

– Накануне арестовали мэра и троих из исполнительного комитета. Вымогательство и взятки. За работы по расширению порта.

– Наконец-то догадались.

– Так-то так, доктор, но не обольщайтесь. Здесь у нас хотят копировать миланских судей, но до Милана очень далеко.

– Что-нибудь еще?

– Мы нашли Гамбарделлу. Помните? Того, которого пытались убить, когда он заправлялся? Он не в чистом поле лежал, а в своем собственном багажнике, его выгнули колесом и ноги привязали к шее[22]22
  В подлиннике «incaprettato» – словарь Джанни Бонфильо, составленный для читателей Камиллери, указывает, что ноги привязываются веревкой к шее уже после убийства.


[Закрыть]
, потом подожгли вместе с машиной, сгорело все дотла.

– Если машина сгорела дотла, как вы догадались, что Гамбарделле привязали ноги к шее?

– Так они проволокой примотали, доктор.

– До завтра, Фацио.

И на этот раз ему вспомнились не только запахи и говор родных мест, но и их убожество, звериная жестокость, ужас.

После бурных ласк Ливия некоторое время молчала, потом взяла его руку.

– Что случилось? Что тебе сказал твой бригадир?

– Ничего важного, поверь мне.

– Тогда почему ты огорчился?

Монтальбано еще раз укрепился в своем убеждении: если и был в мире кто-то, кому он мог выложить всю правду, как на исповеди, это была Ливия. Начальнику полиции он открыл только половину правды и кое-что даже совершенно опустил. Комиссар приподнялся на постели, устроил поудобнее подушку.

– Слушай.

Он рассказал ей о выпасе, об инженере Лупарелло, о привязанности, которую питал к нему его племянник Джорджо, о том, как в один прекрасный день эта привязанность перешла (стихийно? или в результате совращения?) в любовь, в страсть, о последнем свидании в доме, специально для этого предназначенном, на Капо-Массария, о смерти Лупарелло, о Джорджо, обезумевшем от страха, страха не за себя, а за доброе имя дяди, о том, что юноша одел его, как мог, доволок до машины, чтобы увезти оттуда и оставить в каком-нибудь более подходящем месте, рассказал об отчаянии, охватившем Джорджо, когда он сообразил, что ему не удастся провезти труп незамеченным, об его идее зафиксировать голову мертвеца шейным корсетом, которым он сам пользовался всего несколько дней назад и который еще лежал в машине, о том, как он пытался замаскировать корсет при помощи черной тряпки, как вдруг испугался эпилептического припадка, которым был подвержен, как позвонил адвокату Риццо, как тот, будучи хитрой лисой, смекнул, что эта смерть, должным образом представленная, может сослужить ему хорошую службу.

Он рассказал ей об Ингрид, о ее муже Джакомо, о докторе Кардамоне, о насилии, иначе не выразишься, которое тот совершал над невесткой («какая грязь», – заметила Ливия), о том, что Риццо подозревал об этой связи и разыграл карту Ингрид, запутав Кардамоне, но не его, Монтальбано, рассказал о Мерилин и о втором проходимце, о головоломном спуске на автомобиле, о жуткой пантомиме в машине, остановившейся на выпасе («извини, я сейчас, мне нужно выпить чего-нибудь покрепче»). И когда она вернулась, посвятил ее в другие неприглядные подробности: цепочка, сумка, платья, а также нарисовал душераздирающую сцену отчаяния юноши при виде фотографий, когда он осознал двойное предательство Риццо, по отношению к памяти Лупарелло и к нему, пытавшемуся любой ценой спасти дядю от позора.

– Подожди минутку, – перебила его Ливия, – она красивая, эта Ингрид?

– Очень. И так как я прекрасно понимаю, о чем ты сейчас думаешь, скажу больше: я уничтожил все фальшивые улики против нее.

– Это на тебя не похоже, – заметила Ливия обиженно.

– Я сделал кое-что похуже, слушай дальше. Риццо, у которого Кардамоне был в руках, достигает своих целей в политике, но допускает ошибку, он недооценивает реакции Джорджо. Это юноша изумительно красивый.

– Вот те на! И он тоже! – пыталась пошутить Ливия.

– Но душевно очень хрупкий, – продолжал комиссар. – Не помня себя, он летит в домик на Капо-Массария, берет пистолет Лупарелло, встречается с Риццо, избивает его, а потом приканчивает выстрелом в затылок.

– Ты его арестовал?

– Нет, я же тебе сказал, что совершил кое-что такое, по сравнению с чем уничтожение вещественных доказательств – сущая мелочь. Знаешь, мои коллеги из Монтелузы считают, что Риццо убила мафия. А я не стал их разубеждать.

– Но почему?

Монтальбано только развел руками. Ливия пошла в ванную, комиссар слышал, как там наливалась вода. Когда попозже он спросил разрешения войти, она все еще сидела в ванне, положив подбородок на согнутые колени.

– Ты знал, что в этом доме был пистолет?

– Да.

– И оставил его там?

– Да.

– Так ты повысил себя по службе, а? – спросила Ливия после долгого молчания. – Из комиссаров в боги – бог третьестепенный, но все же бог.

Выйдя из самолета, он скорей пошел в бар аэропорта, ему хотелось настоящего кофе после недостойных этого имени бурых ополосков, которыми его опоили в самолете. Он услышал, как его окликнули, это был Стефано Лупарелло.

– А вы, инженер, обратно в Милан?

– Да, возвращаюсь к работе, слишком долго меня не было. Еду еще подыскивать квартиру побольше. Как только найду, мама приедет ко мне. Не хочу оставлять ее одну.

– И очень хорошо делаете. Хотя у нее в Монтелузе есть сестра, племянник…

Инженер застыл.

– Так, значит, вы не знаете?

– Чего?

– Джорджо погиб.

Монтальбано поставил чашку, от неожиданности он пролил кофе.

– Как это произошло?

– Вы помните, в день вашего отъезда я звонил вам, чтобы узнать, не появлялся ли он у вас?

– Помню прекрасно.

– На следующее утро он все еще не вернулся. Тогда я счел, что необходимо сообщить в полицию и карабинерам. Они подошли к делу формально, прошу меня извинить, возможно, были слишком заняты расследованием убийства адвоката Риццо. В воскресенье после обеда один рыбак заметил с моря машину, свалившуюся на прибрежные скалы, прямо под поворотом Санфилиппо. Вам знакомо это место? Чуть недоезжая Капо-Массария.

– Да, место мне знакомо.

– Так вот, рыбак подгреб к машине, увидел мертвого водителя и поспешил заявить в органы.

– Удалось установить причину катастрофы?

– Да. Мой двоюродный брат, вы это знаете, с момента папиной смерти находился фактически в состоянии психического расстройства, слишком много транквилизаторов, слишком много седативных средств. Вместо того чтобы повернуть, он продолжал ехать по прямой – в этот момент скорость была огромная – и пробил заграждение. Он так и не смог оправиться – его любовь к моему отцу граничила со страстью.

Два этих слова – любовь и страсть – он произнес решительно и отрывисто, словно норовя четкостью дикции компенсировать некую расплывчатость смысла. Из репродуктора приглашали пассажиров, следующих в Милан.

Выехав со стоянки аэропорта, где он оставлял машину, Монтальбано нажал на газ. Он прогнал прочь все мысли, сосредоточившись на вождении. Через сотню километров он остановился на берегу искусственного озерца, вышел, открыл багажник, достал корсет, бросил его в воду, подождал, пока тот не пошел ко дну. И только тогда улыбнулся. Ливия была права: он хотел взять на себя роль бога, и в своем первом и, он надеялся, последнем деянии этот третьестепенный бог не сплоховал.

Чтобы добраться до Вигаты, он неизбежно должен был проехать мимо полицейского управления Монтелузы. И случилось так, что именно здесь его машина приказала долго жить. Монтальбано опять и опять пробовал завести ее, но безуспешно. Он вышел и направился было в управление просить помощи, когда к нему подошел знакомый полицейский, который наблюдал за его безрезультатными манипуляциями. Полицейский поднял капот, покопался там немного, закрыл.

– Все в порядке. В любом случае покажите ее механику.

Монтальбано сел обратно в машину, включил мотор, наклонился, чтобы подобрать упавшие газеты. Когда он выпрямился, то увидел Анну, опершуюся на опущенное стекло.

– Как дела, Анна?

Девушка не отвечала, она смотрела на него, и только.

– Ну так что же?

– И это ты у нас честный человек? – прошипела она.

Монтальбано понял, что это относится к ночи, когда она увидела полуголую Ингрид, лежавшую на его кровати.

– Вовсе нет, – произнес он. – Но только тебе о моей бесчестности ничего не известно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю