Текст книги "Общественное порицание (сборник)"

Автор книги: Андрэ Нортон

Соавторы: Зенна Хендерсон,Даллас МакКорд "Мак" Рейнольдс,Аврам (Эйв) Дэвидсон,Стиви Аллен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Стиви Аллен
Общественное порицание

В тот день 9 сентября 1978 года**
  Рассказ написан в 1955 году.


[Закрыть] небо было затянуто облаками, и в толпе, что волновалась у стен стадиона, люди глядели вверх, а потом косились на своих соседей и говорили:

– Надеюсь, дождя не будет…

Прогноз, переданный по телевидению, обещал легкую облачность без осадков. Было тепло. Потоки людей выливались из подземки, двигались от остановок автобусов и автомобильных стоянок, заполняли пространство у стадиона. Подобно цепочкам муравьев, они проходили через турникеты, подымались по лестницам, расползались по трибунам, спускались по проходам.

Шарканье ног, смех и суета, влажные от возбуждения ладони… Толпа заполняла бетонную чашу. Некоторые забегали в туалеты, другие запасались поп-корном и кока-колой, третьи принимали из рук одетых в униформу служащих бесплатные программки.

В этот особенный день вход был бесплатный. Билетов не продавали. Просто в газетах и по телевидению дали объявление, и на него откликнулись 65 000 человек.

Конечно, газеты уже несколько недель предполагали, что это должно случиться. Во время всего процесса, даже когда еще только избирался состав присяжных, репортеры туманно намекали на неизбежный исход. Но официально объявили только вчера. Телевизионная сеть слегка опередила газетчиков. В шесть часов вечера Представитель правительства сделал пятиминутное заявление с экранов телевизоров по всей стране.

– Мы все с большим вниманием следили, – сказал Представитель, одетый в серый костюм с двубортным пиджаком, гармонирующим с его исполненным достоинства обликом, – за ходом процесса профессора Кеттриджа. Сегодня утром присяжные вынесли вердикт виновности. Этот вердикт в течение часа был подтвержден Верховным Судом, и в целях экономии времени Белый дом решил сделать обычное срочное официальное заявление. Завтра состоится Общественное Порицание. Время – 2:30 пополудни. Место – Янки-стадион в Нью-Йорке. Будет искренне приветствоваться ваше участие. Те, кто живет в Нью-Йорке…

Представитель продолжал дальше, уточняя детали, и нынешним утром ранние выпуски газет пестрели обычными в таких случаях снимками с подписями типа: «Пара из Бронкса – самая первая», «Студенты прождали всю ночь, чтобы увидеть Порицание», «Ранние пташки»…

К половине второго на стадионе не осталось ни одного свободного места, люди стали заполнять немногочисленные проходы. Специальные отряды полиции перекрывали входы, был отдан приказ блокировать близлежащие улицы и прекратить доступ к стадиону. Разносчики шныряли в толпе, продавая холодное пиво и сосиски с булочками.

Фредерик Трауб сидел почти в центре западного сектора и с интересом разглядывая деревянный помост в середине поля, казавшийся раза в два больше ринга для профессионального бокса. В центре его было небольшое возвышение, на котором стоял простой деревянный стул.

Слева от него размещались несколько стульев для должностных лиц. На краю помоста, так сказать, у рампы, находилось подобие амвона с несколькими микрофонами. С помоста свисали знамена и флажки.

Толпа начинала зловеще гудеть.

В две минуты третьего из туннеля, ведущего к раздевалкам, вышла небольшая группа людей. Толпа зажужжала еще громче, затем разразилась аплодисментами. Люди осторожно вскарабкались по ступенькам деревянной лесенки, кучкой промаршировали по платформе и уселись на расставленные для них стулья. Трауб оглянулся по сторонам и с интересом отметил, что высоко вверху, в ложе для прессы, загорелся мигающий красный свет телевизионных камер.

– Замечательно, – сказал Трауб мягко своему компаньону.

– Еще бы, – ответил тот. – И эффектно.

– Я думаю, что это правильно, – сказал Трауб. – Но для меня выглядит немного странно. У нас этого нет.

– Потому и интересно, – сказал компаньон.

Трауб на какое-то время прислушался к голосам вокруг него. К его удивлению никто не упоминал о предстоящем деле. Обсуждали бейсбол, фильмы, погоду, сплетни, личные дела – тысяча и одна тема, кроме самого главного. Как будто все по молчаливому уговору старались не упоминать о Порицании.

Раздумья Трауба были прерваны голосом его приятеля.

– Ты как настроен? Будешь в форме, когда мы приступим к делу? А то я тут видел таких, которые в решающий миг раскисали…

– Я буду в порядке, – заверил Трауб. Затем покачал головой. – Но все же не верится.

– Ты о чем?

– Ну вообще, о всей этой штуке. Как это началось? Как вы обнаружили, что это возможно?

– А черт его знает, – ответил приятель. – Мне кажется, что тот парень из Гарвадского университета первый натолкнулся на мысль. Конечно, и до него многие думали о связи мысли и материи. Но этот парень первый научно доказал, что на материальные вещи можно воздействовать с помощью мысли.

– Небось сначала па игральных костях тренировался, – заметил Трауб.

– Да, угадал. Для начала он отыскал парней, которые наловчились по дюжине раз подряд выбрасывать шестерку. И действительно могли управлять костью, пока она падала. После уж он открыл, в чем тут дело, и секрет оказался простым. Те мужики, что управляли костью, были просто-напросто людьми, которые думали, что они это могут.

Потом как-то они собрали в аудитории 2000 человек и заставили их сконцентрироваться на мысли, что кость должна выпасть определенным образом. И она у них так и падала. Если хорошенько поразмыслить, то все это совершенно естественно. Если одна лошадь может протащить какой-то груз на определенное расстояние с определенной скоростью, то десять лошадей, протащат его дальше и быстрее. У них получилось, что кость падала так, как им хотелось, в 80% случаев.

– А когда они впервые заменили кость живым организмом? – спросил Трауб.

– Чтоб я сдох, если знаю, – ответил приятель. – Кажется, несколько лет назад, и правительство вроде бы поначалу решило прикрыть это дело. Вроде были какие-то нелады с церковью. Но потом они сообразили, что поздно…

– А что, сегодня необычно много народу или нормально?

– Для политического преступника нормально. Если взять насильника или убийцу, то больше 20—30 тысяч не соберешь. Народ ко всему привык, его просто не раскачать.

Из-за туч выглянуло солнце, и Трауб молча следил, как большие, похожие на географическую карту, тени скользили по траве.

– Теплеет, – сказал кто-то. – Кажется, денек будет на славу.

– Это точно, – согласился другой.

Трауб наклонился и принялся завязывать развязавшийся шнурок, а в следующую секунду вздрогнул от утробного рева толпы. Пол завибрировал.

Через поле по направлению к помосту шли три человека. Двое – чуть позади третьего, который двигался неуверенной походкой с опущенной головой.

Трауб глядел на понурую, ковыляющую по траве фигуру, на ее непокрытую лысую голову, и неожиданно для себя ощутил какую-то слабость и легкую тошноту.

Казалось, прошла целая вечность, пока два стражника втащили осужденного на помост и подтолкнули его к стулу.

Когда осужденный уселся на свое место, толпа снова взревела. Высокий представительный мужчина шагнул к амвону и прочистил горло (микрофоны разнесли звук по всему стадиону). Затем он поднял руку, требуя тишины.

– Ладно, – сказал он, – ладно…

Людское скопище медленно успокоилось. Наступила тишина. Трауб крепко сцепил пальцы рук. Ему стало немного стыдно.

– Ладно, – повторил человек. – Добрый день, леди и джентльмены. От имени президента Соединенных Штатов я приветствую вас на очередном Общественном Порицании. Как вам известно, сегодня ваш гнев будет направлен против человека, которого правосудие Соединенных Штатов признало вчера виновным, против профессора Артура Кеттриджа!

При этом имени толпа издала звук, похожий на рычание пробуждающегося вулкана. Из центральных трибун было брошено несколько бутылок, но они не долетели до осужденного.

– Через минуту мы начнем, – сказал спикер, – но сначала я хочу представить вам Преподобного Чарльза Фуллера из Церкви. Воскресения, что на Парк Авеню. Он прочитает молитву.

Вперед выступил маленький человечек в очках, встал у микрофона на место предыдущего оратора, закрыл глаза и откинул голову назад.

– Отец наш Небесный, – сказал он, – тот, кому мы обязаны всеми благодатями сей жизни, к Тебе мы взываем – даруй нам силы действовать согласно правосудию и в духе истины. Мы молим Тебя, о Господи, даруй нам веру в то, что дело, кое мы намерены совершить сегодня, является Твоим делом и что все мы лишь скромные исполнители Твоей божественной воли. Ибо сказано: плата за грех – смерть. Загляни глубоко в сердце этого человека, чтобы найти там зерно раскаянья, если таковое там есть, а если нет, то высади его там, о Боже, в Своей доброте и Своем милосердии.

Последовало непродолжительное молчание, затем преподобный Фуллер кашлянул и сказал:

– Аминь.

Толпа, притихшая во время молитвы, снова загудела, когда стала усаживаться.

К микрофонам подошел первый спикер.

– Ну, так, – сказал он. – Вы знаете, какое дело нам предстоит, и вы знаете, почему нам надо его сделать?

– Да, – завопили тысячи голосов.

– Тогда к делу. На этот раз я рад представить вам одного великого американца, который, как говаривали в старину, не нуждается в представлении. Недавний президент Гарвадского университета, а нынче советник государственного секретаря, леди и джентльмены, доктор Говард С. Уэлтмер!

Шквал аплодисментов всколыхнул воздух над стадионом.

Доктор Уэлтмер выступил вперед, обменялся рукопожатием со спикером и поправил микрофон.

– Благодарю, – сказал он. – А теперь не будем терять времени, ибо то, что нам предстоит сделать, если мы хотим, чтобы все было как надо, потребует от нас много энергии и всей нашей способности к концентрации.

– Я прошу вас, – продолжал он, – не отвлекаться и сосредоточить внимание на человеке, который сидит на стуле слева от меня, на человеке, который, по-моему, является самым гнусным преступником нашего времени – на профессоре Артуре Кеттридже.

Толпа испустила пронзительный рев.

– Я прошу вас, – сказал Уэлтмер, – подняться. То есть пусть каждый встанет. Мне сейчас нужен каждый из вас… Я вижу, у нас тут сегодня почти 70 тысяч… Мне нужно, чтобы каждый из вас прямо посмотрел на этого изверга в человеческом обличье, на Кеттриджа. Покажите ему, какой чудесной силой вы обладаете, силой, таящейся в глубине ваших эмоциональных резервуаров, продемонстрируйте ему все ваше презрение, всю вашу ненависть, пусть знает, что он злодей, хуже убийцы, что он предатель, что его никто не любит, и он не нужен ни одной живой душе во всей Вселенной. Презирайте его с жаром, превосходящим солнечный.

Люди вокруг Трауба потрясали кулаками. Их глаза сузились: кончики губ опустились, суровые складки прорезали лбы. Какая-то женщина упала в обморок.

– Давайте, – кричал Уэлтмер, – вы чувствуете это!

Трауб с ужасом ощутил, что под действием этих заклинаний кровь быстрее заструилась в его жилах, сердце неистово колотилось. Он почувствовал нарастающий в нем гнев. Он знал, что ничего не имеет против Кеттриджа. Но он не смог бы отрицать, что уже начинает ненавидеть его.

– Во имя ваших матерей! – кричал Уэлтмер. – Во имя будущего ваших детей, во имя любви к родине! Я требую от вас, чтобы вы излили свою силу в презрении. Я хочу, чтобы вы стали свирепыми, такими яростными, как звери в джунглях, когда они защищают свои дома. Вы ненавидите этого человека?

– Да! —ревела толпа.

– Изверг! – орал Уэлтмер. – Враг народа! Ты слышишь, Кеттридж?!

Трауб облизнул пересохшие губы. Он видел, как сидевшая на стуле скрюченная фигура конвульсивно выпрямилась и рука ее рванула воротничок – первый признак того, что Сила коснулась своей жертвы. Толпа восторженно взвыла.

– Мы умоляем, – кричал Уэлтмер, – вас, людей у телевизоров, наблюдающих нас, присоединиться к нам и выразить свою ненависть к этому негодяю. Я призываю людей по всей Америке встать в своих жилищах! Обернитесь на восток. Глядите в сторону Нью-Йорка и пусть гнев истекает из ваших сердец. Дайте ему излиться свободно и без помех!

Человек рядом с Траубом, отвернувшись в сторону, блевал в носовой платок. Трауб схватил бинокль, который тот на минуту выпустил из рук, и, бешено вращая колесико настройки, направил его на Кеттриджа. Наконец резкость установилась и осужденный стал виден ясно и совсем близко. Трауб обнаружил, что его глаза полны слез, а тело сотрясается от рыданий и явно испытывает непереносимую боль.

– Он не имеет права жить! – кричал Уэлтмер. – Обратите на него свой гнев! Вспомните самую сильную злость, которую вы когда-либо испытывали по отношению к семье, друзьям, согражданам! Соберите ее, усильте, сконцентрируйте, и направьте пучком на голову этого дьявола во плоти! Давайте, давайте, давайте! – пронзительно вопил Уэлтмер.

В этот миг Трауб уже забыл свои сомнения и был убежден в безмерной тяжести преступлений Кеттриджа, а Уэлтмер заклинал:

– Отлично, уже получается. Теперь сосредоточьтесь на его правой руке. Вы ненавидите ее, слышите?! Сожгите плоть на его костях. Вы можете это! Давайте! Сожгите его заживо!

Трауб не мигая смотрел в бинокль на правую руку Кеттриджа, когда осужденный вскочил на ноги и, завывая, сорвал с себя куртку. Левой рукой он зажал правое запястье, и тогда Трауб увидел, что кожа на запястье темнеет. Сначала она стала красной, потом темно-пурпурной. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, и Кеттридж на своем стуле дергался и извивался как дервиш.

– Так, – подбадривал Уэлтмер, так, правильно. У вас получается. Сосредотачивайтесь! Так! Сожгите эту гнилую плоть. Будьте подобны карающим ангелам господним. Уничтожьте эту гадину! Так!

Кеттридж уже сорвал рубашку, и видно было, как темнеет его кожа на всем теле. Он с криком вскочил со стула и спрыгнул с платформы, упал на колени в траву.

– О, чудесно, – кричал Уэлтмер. – Вы настигли его своей Силой. А теперь взялись по-настоящему! Пошли!

Кеттридж корчился, извивался и катался по траве, как угорь, живьем брошенный на раскаленную сковороду.

Трауб больше уже не мог глядеть. Он положил бинокль и пошатываясь пошел вверх по проходу.

Выйдя за пределы стадиона, он пешком прошел несколько кварталов, прежде чем опомнился и остановил такси.

Эндрю Нортон
Бездарный маг

История любой профессии содержит в себе величайшие триумфы, от которых захватывает дух, и забытые поражения. Между этими двумя крайностями можно наблюдать личностей, не способных, по всей видимости, достичь высочайших вершин, но, однако же, и не барахтающихся беспомощно в безднах, которые разделяют эти самые вершины. В Нагорном Холлаке бывали маги, при публичном упоминании имени коих благородные лорды спешили рассыпаться в реверансах. Что они говорили приватным образом – оставалось, при некоторой удаче, их личным делом. При некоторой удаче – ибо никто не мог быть вполне уверен в происхождении вечерних теней, кружащих у очага, или даже в родословной паука, ткущего в углу свою паутину. (Такая неопределенность временами угнетающе действует на нервную систему).

Но попадались также маги и чародеи, стоящие весьма близко к противоположному краю социальной лестницы, едва сводившие концы с концами и обитающие в хибарах-развалюхах, окруженных непривлекательными болотами. Некоторые же опускались до проживания в пещерах, где беспрестанно капала вода и стены были испещрены пометом летучих мышей – украшение, без которого вполне можно обойтись. Клиентурой таких магов были окрестные крестьяне, приводившие на исцеление прихворнувшую корову или захромавшую лошадь. Корова… лошадь… – когда человек, посвятивший себя магии, должен был по праву вершить судьбы племен и народов, загребать сокровища из казны сюзеренов, жить в поместье, надежно охраняемом по ночам тварями, что сопят под дверями и удерживают незадачливых визитеров внутри их келий от заката до рассвета – или наоборот, в зависимости от привычек визитера. У колдунов, среди гостей, желательных или нежелательных, встречается весьма разномастная публика.

У колдунов нет возраста. А долгая жизнь в протекающей и битком набитой летучими мышами пещере делает человека мрачноватым. Впрочем, народ, идущий в чародеи, как правило, не бывает особо приятным в общении. Людям этой профессии свойственен несколько угрюмый взгляд на жизнь.

А Сайстрэп считал, что он слишком долго живет в пещере. Давно минуло время, по истечении которого он должен бы уже стать обладателем хотя бы небольшого поместья на вершине холма, если уж не замка его грез. В пещере Сайстрэпа определенно не было никаких сокровищ, но он упорно отгонял мысль, что их там может никогда и не оказаться.

Загвоздка заключалась в слабости сайстрэповских заклятий, слабости, которая роковым образом сводила на нет все его амбиции. Нельзя сказать, что все обстояло совсем уж плохо – в течение суток эти заклятия действовали прекрасно, при условии затраты максимальных усилий на их сотворение. Сайстрэп достигал настоящего мастерства в применении некоторых видов заклинаний, но когда их действие кончалось, гнетущая слава неудачника снова обрушивалась на него. Было от чего прийти в отчаянье.

В конце концов он смирился со своими ограниченными возможностями и принял их за исходную точку рассуждений в попытке разработать метод, позволивший бы ему извлечь пользу и из недолговечного заклятья. Для этого требовался помощник. Но в то время как прославленные колдуны могли подбирать себе учеников по своему усмотрению, полу неудачнику, вроде Сайстрэпа, приходилось довольствоваться весьма ограниченным рынком рабочей силы.

Недалеко от его пещеры обитал пейзанин, имеющий двух сыновей. Старший полностью оправдывал усилия, затраченные его папашей на воспитательный процесс, и был настолько образцовым юношей, что приводил в бешенство всех соседских погодков, которым его вечно ставили в пример. Он радостно трудился от зари до зари, никогда не тратил серебряной монетки там, где можно было обойтись медным грошем, – словом, был в своем роде монстром.

Однако братец его был оболтусом, от которого любой родитель стремится избавиться как можно скорее с хулой на устах и с радостью в душе. Любимым его занятием было валяться в стоге сена и пялиться на облака – понимаете ли – на облака! Попытки приучить его к полезному труду приводили в результате к сломанным инструментам и к полному разорению и разрушению того, что как раз и предполагалось сделать. К тому же, кроме всего прочего, он не умел отчетливо и ясно говорить, а бормотал что-то там таким тонким голоском, что ни один разумный человек понять его не мог, впрочем, никто и не хотел.

Именно это последнее обстоятельство и привлекло внимание Сайстрэпа. Власть колдуна зиждется на заклятиях, и большинство из них должно произноситься нараспев и громко, дабы произвести должный эффект – хотя бы и на короткое время. Почти немой ассистент, который не смог бы выучить и одной логической фразы, чтобы впоследствии начать свое собственное дело, был лучшей кандидатурой.

Таким образом, в одно прекрасное утро Сайстрэп возник из внушительного клуба дыма в самом центре ячменного поля, где крестьянин как раз вознаграждал свое чадо за сломанную мотыгу. Дым очень впечатляющим образом клубился в небе, когда из-под его покрова явился Сайстрэп. И крестьянин отпрянул назад на шаг или два, имея вид удивленный и пораженный, как то и приличествовало случаю. Удовлетворенный Сайстрэп нашел это благоприятным знамением и приготовился к сделке.

– Приветствую тебя, – сказал он проворно.

Он уже давно понял, что длительные окольные переговоры не для мага с недолговечными заклятиями. Лучше всего перешагнуть через первые невразумительные околичности и приступить сразу к делу.

Но, разумеется, он не забыл о создании надлежащей атмосферы в месте действия. Несколько небрежных пассов, и прямо из воздуха возникли две яблони, не очень, правда, большие, не выше самого мага (спешка, спешка – что поделаешь), но ветви их были усыпаны плодами. И, в качестве завершающего штриха, небольшой дракон выныривал из небытия в бытие и обратно, пока пейзанин не обрел голос.

– Прекрасное утро для полевых работ, – продолжил Сайстрэп.

– Да, было… – ответил крестьянин неуверенно. Магия в лесу или в пещере – это одно. Но магия прямо в центре колосящегося ячменного поля – это уже другое. Дракон исчез, и трудно было теперь присягнуть – а был ли он вообще, но проклятые деревья все еще торчали там, где – вот незадача – как раз был один из лучших участков пажити.

– Како… э-э… чем могу служить тебе, мастер… э-э, мастер?

– Сайстрэп, – изящно вымолвил колдун. – Я твой ближайший сосед, мастер Ледизвел. Хотя ты так занят возделыванием сей плодородной нивы, что, может быть, об этом и не подозревал до сих пор.

Мастер Ледизвел перевел взгляд с деревьев на колдуна. Он слегка нахмурился. Известно – чародеи да всякие там благородные лорды – народ прыткий и так и норовят взять побольше, а отдать поменьше. Мысль о том, что он живет по соседству с одним из этих проныр, не приводила его в восторг. И он определенно не набивался на нынешнюю встречу.

– Ну, конечно же нет, – ответил Сайстрэп на его мысль. Пора было немного осадить деревенского дурня и дать ему понять, с кем он имеет дело. – Я появился просить твоего содействия в небольшом дельце. Мне нужна пара молодых ног, пара сильных рук и крепкая спина – для помощи по хозяйству. А этот парень, – он впервые бросил взгляд на младшего сына крестьянина, – как он насчет пойти в услужение? Не думал об этом?

– Этот? – пейзанин хрюкнул. – Да какой же дурак его возь…

Он остановился на полуслове. Если колдун ничего не знает о профнепригодности его глупого сына, то с какой стати ему-то выдавать маленькие семейные тайны?

– А на какой срок в услужение? – быстро спросил он. А вдруг удастся спихнуть этого увальня на какое-то время? Это было бы выгодной сделкой.

– Срок обычный – один год и один день.

– А возмещение, мастер Сайстрэп?

– А во что ты сам его ценишь?

– Ну, в нынешнем сезоне пара умелых, работящих рук… – Ледизвел поспешно отфутболил подальше сломанную мотыгу, надеясь, что маг ее не заметил, равно как и не слышал его недавних слов, обращенных к сыну.

– Этого достаточно? – Сайстрэп сделал рукой широкий, царственный жест, и на поле возник прекрасный конь.

Ледизвел захлопал глазами.

– Вполне достаточно, – быстро согласился он. Он протянул ладонь, и Сайстрэп шлепнул по ней своей, завершая сделку.

Затем колдун сотворил еще несколько пассов, и облако дыма окутало его и его нового слугу. Когда дым рассеялся, оба исчезли, а Ледизвел поспешил накинуть на коня уздечку.

На рассвете следующего дня его настроение несколько омрачилось, когда, зайдя в конюшню проверить, как поживает его последнее приобретение, он не нашел там никакого коня. На полу валялась уздечка, рядом с ней сидел кролик и жевал солому.

«В конце концов, – подумал Ледизвел, – я не обязан целый год и один день кормить и одевать этого бездельника, так что я все равно в выигрыше».

Сайстрэп в своей пещере сразу стал приучать нового слугу к полезному труду. Для него этот Иоахим был лишь орудием, лишенным своей воли. И чем скорее из него можно будет извлечь пользу, тем лучше. Надо было только с самого начала выбить у него из головы всякий вздор насчет потайных комнат, набитых сокровищами и вещами, которые сами тебе служат. Все это, конечно, хорошо в минуты отдыха, как, скажем, выдержанное вино, но в работе только мешает.

Для Иоахима было сварено зелье, и он его выпил. Затем маг частично провел, частично протащил его по сложной системе черных и красных линий, нарисованных на шероховатом каменном полу. Когда наконец Сайстрэп был удовлетворен обрядом посвящения, он устало рухнул на свой гамак, предоставив съежившемуся Иоахиму отсыпаться на постилке из папоротника-орляка.

Колдун проснулся рано на рассвете и снова развил бурную деятельность. Иоахиму было позволено в спешке проглотить весьма непривлекательный завтрак, состоявший из ягод и сушеных корней, и все это под беспрестанные понукания, так что пару раз он чуть не задохнулся. Затем они воспользовались услугами транспортного облака и возникли из него недалеко от Рыночного Перекрестка, что близ Дэлоу Хилл. То есть, на сторонний взгляд, из облака шагнул мужчина, одетый в серую шерстяную тунику и ведший за собой прекрасного игривого жеребца-двухлетку. Жеребенок был по-настоящему хорош, заранее много обещая в будущем по всем своим статьям. Никто – ни лорд, ни простой смертный не могли отвести от него глаз. И был он продан по всем правилам, хотя покупателей не пришлось зазывать долго. За жеребенка дали кошель, набитый серебряными монетами достаточного веса, для того чтобы оттянуть пояс продавца самым согревающим душу образом.

Жеребенок был введен в дом покупателя и продемонстрирован домочадцам как пример завидной сделки. Но когда взошла луна, из сарая, оставив стойло и аккуратно прикрыв за собой дверную защелку, выбрался Иоахим. Он потащился на дальний конец пастбища, где его нетерпеливо поджидал Сайстрэп.

Эту игру они успешно повторяли еще несколько раз. Сайстрэп обращался с Иоахимом достаточно хорошо – хотя относился к нему более как к настоящей лошади, чем к человеку. И в этом он допустил ошибку. Хотя Иоахим выглядел глуповатым и страдал дефектом речи, ум его был достаточно развит. Он учил и запоминал все, что говорил и делал его хозяин. И в глубине его души зажглась честолюбивая искорка. Раньше, в пределах отцовских владений, у него просто не было материала для проявления амбиций. Как он ни старался, старший брат все равно обставлял его по всем пунктам, причем не прилагая никаких видимых усилий. Но здесь был иной мир. не имеющий ничего общего с фермой.

Затем случайно он выучил нечто, о чем даже Сайстрэп не знал. А именно – некоторые заклятья не обязательно было произносить вслух.

Хозяин послал его собирать травы для какого-то зелья. Место, где росли нужные злаки, было диким, там редко ступала нога человека. Зато были хорошо утоптанные тропы мохнатых четвероногих охотников.

Несмотря на дикость и запустение, окружавшие его, Иоахим был вполне счастлив оказаться в одиночестве на открытом воздухе. Ибо сейчас он по-другому ценил комфорт сельского жилища (невзирая даже на едкие усмешки отца и брата, отравлявшие ему жизнь) и находил пещеру слишком сырой и отвратительной. Кроме того, оказалось, что он тоскует по полям гораздо больше, чем он мог себе раньше представить. Казалось, прошло очень много времени, с тех пор как у него выпадала возможность просто валяться на спине, наблюдать за медленно плывущими по небу облаками и грезить о том, что было бы, если бы он обладал колдовским сокровищем или родился в семье знатного лорда.

Но сегодня он больше был занят осмысливанием сайстрэповских дел, а не созерцанием облаков, как в былые времена. Про себя он повторял слова, которые маг использовал для заклятий. К этому времени по крайней мере оборотное заклятие было ему не менее знакомо, чем собственное имя. Легкий шум заставил его обернуться. Желто-зеленые глаза снежной рыси глядели прямо на него. Кошка напружинила тело перед броском, и Иоахим понял, что видит свою собственную смерть, крадущуюся на четырех лапах. Он сконцентрировался без всякой уверенности, получится ли, и вообще, что и как.

Снежная рысь исчезла! На склоне извивалась амбарная крыса.

Иоахим задрожал. Он протянул руку, чтобы удостовериться в реальности происходящего, и крыса, завизжав, поспешила убраться. А может быть, это какая-нибудь ловушка, подстроенная Сайстрэпом, чтобы запугать его? Это можно проверить. Иоахим глянул на свое собственное тело. Попытаться? Он снова сконцентрировался.

Мягкий мех, лапы с когтями – он стал снежной рысью! Не вполне веря себе, он сделал несколько прыжков вперед, по направлению к гребню гряды. Затем резко остановился у скалы и промыслил обратное заклинание. Он снова стал человеком и был слегка напуган своей собственной дерзостью.

Потом страх превратился в гордость. Впервые в жизни у него была причина испытывать это чувство. Он стал чародеем! Но только частично. Одно усвоенное заклинание еще не делает человека настоящим магом. Он должен еще учиться и учиться, и в то же время скрывать от Сайстрэпа свою тайну, если удастся. Относительно этого последнего у него были серьезные сомнения, угнетавшие его душу на обратном пути к пещере.

Плохо было то, что Сайстрэп при нем никаких других заклинаний не произносил. А несколько отрывков, которые он извлек из рассеянного бормотания колдуна, ничему толковому служить не могли. Сайстрэп полностью сосредоточился только на том, что, как он полагал, было лучшим применением способности менять обличье.

– Ярмарка в честь сбора урожая в Гарт Нэйгисе, – сказал он Иоахиму, главным образом из желания продемонстрировать свою мудрость хоть одному живому существу. – Есть шанс неплохо подработать. Мы должны предоставить товар попривлекательнее. Жаль, нельзя тебя превратить в сундук с драгоценностями. Его содержимое можно было бы продать более, чем одному покупателю. Только вот когда заклинание перестанет действовать…

Он засмеялся несколько зловеще и игриво ткнул Иоахима под ребро символом своей профессии – магическим жезлом.

– …ты окажешься слишком уж рассеянным по всей стране, трудно будет тебя собрать.

Он глубоко задумался, ковыряя в зубах большим пальцем.

– Я полагаю, корова – хорошая приманка только для крестьянина. – Он оценивающе вглядывался в Иоахима. – А с лошадями мы уже достаточно поработали – вдруг там окажется кто-нибудь с хорошей памятью… Ага!

Он стукнул жезлом по скале.

– Обученный охотничий сокол, такой, что один его вид развяжет мошну самому скупому лорду!

Иоахиму все это было не по душе. Что правда, то правда, до сих пор все трюки Сайстрэпа проходили гладко. Он без особых затруднений выбирался из хлевов и конюшен, когда заклинание переставало действовать. Но поместья и замки охраняются гораздо сильнее, и ускользнуть оттуда будет нелегко. Затем он подумал о своей тайне. Конечно, в назначенное время он перестанет быть соколом, но это еще не значит, что он обязан превращаться в человека – фигуру слишком заметную.

Ярмарка в Гарт Нэйгисе была из важных. Иоахим в обличье сокола жадно глядел по сторонам со своего шестка, притороченного к Сайстрэпову седлу. Прекрасную птицу заметили, и торговцы подходили поторговаться. Но Сайстрэп заломил настолько высокую цену, что все только качали головами, хотя один или два зашли так далеко, что даже пересчитали серебряные монеты в своих кошельках.

Около полудня к Сайстрэпу подъехал всадник, на одежде которого красовался герб лорда Танхефора – Крестообразный Ключ.

– Прекрасная птица, пожалуй, в самый раз для нашего лорда. Хозяин, думаю, будет не прочь поглядеть на нее.

И Сайстрэп поехал вслед за слугой к той части поля, где стояли палатки, воздвигнутые для удобства, благородных посетителей ярмарки. Сюда они вызывали к себе торговцев с нужным им товаром.