Текст книги "Общественное порицание (сборник)"

Автор книги: Андрэ Нортон

Соавторы: Зенна Хендерсон,Даллас МакКорд "Мак" Рейнольдс,Аврам (Эйв) Дэвидсон,Стиви Аллен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Аврам Дэвидсон
Голем

Некто с серым лицом двигался вдоль улицы, на которой проживали мистер и миссис Гумбейнер. Был полдень, и была осень, и солнце приятно согревало и ласкало их старые кости. Любой, кто посещал кинотеатры в двадцатые годы или в ранние тридцатые, видел эту улицу тысячи раз. Мимо бунгало с их наполовину раздвоенными крышами Эдмунд Лоу шагал под ручку с Леатрис Джой и мимо них пробегал Гарольд Ллойд, преследуемый китайцами, размахивающими топориками. Под чешуйчатыми пальмами Лоурел пинал Харди, а Вулеи бил Вилера треской по голове. На этих, размером с-носовой-платок, газончиках юнцы из нашей Комедийной Банды преследовали один другого, а самих их настигали жирные разъяренные толстяки в штанах для игры в гольф. На этой самой улице – или, возможно, на какой-нибудь другой из пяти сотен улиц, в точности похожих на эту.

Миссис Гумбейнер обратила внимание своего супруга на личность с серым лицом.

– Ты думаешь, может, он имеет какое дело? – спросила она. – Как по мне, так он странно ходит.

– Идет как голем, – безразлично сказал м-р Гумбейнер. Старуха была раздражена.

– Ну я не знаю, – ответила она, – я думаю, он ходит как твой двоюродный братец.

Старик сердито сжал губы и пожевал мундштук трубки.

Личность с серым лицом прошагала по бетонной дорожке, поднялась по ступенькам крыльца веранды и уселась в кресло. Старый м-р Гумбейнер ее игнорировал. Его жена уставилась на чужака.

– Человек приходит без здрасьте, без до свидания, без как поживаете, садится, как вроде он дома… Кресло удобное? – спросила она. – Так, может, еще и чашечку чая?

Она повернулась к мужу.

– Таки скажи что-нибудь, Гумбейнер! – потребовала она. – Или ты таки сделан из дерева?

Старик медленно улыбнулся, слабо, но триумфально.

– Почему это я должен что-то говорить? – спросил он в пустое пространство. – И кто я такой? Никто – вот кто!

Чужак заговорил. Его голос был хриплый и монотонный.

– Когда вы узнаете, кто, или вернее, что я есть, то от страха ваша плоть расплавится на ваших костях.

Он обнажил фарфоровые зубы.

– Не трогай мои кости! – закричала старуха. – Этот нахал набрался наглости и говорит мне о моих костях!

– Вы затрясетесь от ужаса, – сказал чужак.

Старая миссис Гумбейнер ответила, что она надеется, что ему удастся дожить до этого времени. Она снова повернулась к мужу.

– Гумбейнер, ты когда подстрижешь газоны?

– Все человечество… – начал чужак.

– Ша! Я говорю со своим мужем… Он как-то чудно говорит, Гумбейнер, нет?

– Наверно, иностранец, – согласился м-р Гумбейнер благодушно.

– Ты как думаешь? – миссис Гумбейнер окинула чужака мимолетным взглядом. – У него таки очень плохой цвет лица, неббих. Я думаю, он приехал в Калифорнию ради поправки здоровья.

– Несчастья, боль, печаль, любовь, горести – все это ничто для…

М-р Гумбейнер прервал чужака.

– Желчный пузырь, – сказал он. – Гинзбург, что живет около ди шуле, выглядел в точности так же до операции. Они пригласили для него двух профессоров и день и ночь около него была сиделка.

– Я не человек! – громко предупредил чужак.

– Гинзбург сказал мне, что его сыну это обошлось в три тысячи семьсот пятьдесят долларов. «Папочка,—говорил ему сын, – для тебя я пойду на любые расходы, только поправляйся!».

– Я – не человек!

– Вот это, я понимаю, сын! – продолжала старуха, кивая головой. – Золотое сердце, чистое золото!

Она глянула на чужестранца.

– Ну хорошо, хорошо. Я расслышала с первого раза. Гумбейнер! Я тебя спрашиваю! Когда ты подстрижешь газоны?

– В среду, оддер может быть, в четверг к соседям придет японец. Его профессия – подстригать газоны – моя профессия – быть стекольщиком – на пенсии. У меня осталось мало сил для работы – и я отдыхаю.

– Между мной и человечеством неизбежно возникнет ненависть, – продолжал чужак. – Когда я скажу вам, что я есть, плоть расплавится…

Говорил, уже говорил это, – прервал м-р Гумбейнер.

– В Чикаго, где зимы были холодные и злые, как сердце русского царя, – зудела старуха, – ты имел сил достаточно для того, чтобы таскать рамы со стеклами с утра до вечера. А в Калифорнии с ее золотым солнцем ты не имеешь сил для того, чтобы подстричь газоны, когда жена просит. Или мне позвать японца, чтоб тебе ужин готовить?

– Тридцать лет профессор Оллардайс потратил, уточняя свою теорию. Электроника, нейроника…

– Слушай, как он образованно говорит, – сказал м-р Гумбейнер с восхищением. – Может быть, он приехал в здешний университет?

– Если да, так может, он знает Бада? – предположила его супруга.

– Возможно, они учатся на одном курсе и он пришел поговорить с ним насчет домашнего задания? А?

– Ну, конечно, он должен быть на том же курсе. Сколько там курсов? Пять ин ганцен: Бад показывал мне свою зачетку.

Она стала считать на пальцах:

– Оценка Телеграмм и Критицизм, Проектирование Маленьких Лодок, Социальное Приспособление, Американский Танец… Американский Танец… ну, Гумбейнер!..

– Современная Керамика, – с наслаждением выговорил ее муж. – Отличный парень Бад. Одно удовольствие иметь такого жильца.

– После тридцати лет изысканий, – продолжал чужак, – он перешел от теории к практике. За десять лет он сделал самое титаническое изобретение в истории человечества – он сделал человечество излишним – он создал меня!

– Что Тилли писала в последнем письме? – спросил старик. Старуха пожала плечами.

– Что она может написать? Все то же. Сидней вернулся домой из армии. У Наоми новый приятель…

– Он создал меня!

– Слушайте, мистер как-вас-там, – сказала старуха, – может, откуда вы, там по-другому, но в этой стране не перебивают людей, когда они беседуют… Эй! Слушайте – что это значит «Он создал меня»? Что за глупости?

Чужак снова обнажил все свои зубы, демонстрируя чересчур розовые десны.

– В его библиотеке, в которую я получил более свободный доступ после его внезапной, но загадочной смерти, вызванной вполне естественными причинами, я обнаружил полное собрание историй про андроидов, начиная от «Франкенштейна» Шелли и «РУР» Чапека и кончая Азимовым…

– Франкенштейн? – сказал старик, заинтересованно. Я знавал одного Франкенштейна. У него был киоск, где он торговал сода-вассер на Холстедт-стрит.

– Что ты мелешь? – запротестовала миссис Гумбейнер. – Его звали Франкенталь, и киоск у него был не на Холстедт, а на Рузвельт-стрит.

– …ясно показывавших, что все человечество инстинктивно ненавидит андроидов и, значит, между ними неизбежно возникает ненависть и вражда…

– Ну конечно, конечно! – Старый м-р Гумбейнер клацнул зубами по мундштуку трубки. – Я всегда не прав, ты всегда права. И как ты прожила всю жизнь с таким дураком?

– Не знаю, – отрезала старуха. – Сама иногда удивляюсь. Наверно, терпела из-за твоих прекрасных глаз.

Она засмеялась. Старый м-р Гумбейнер нахмурился, потом не выдержал и, заулыбавшись, взял жену за руку.

– Глупая старуха, – сказал чужак. – Чему ты смеешься? Разве ты не знаешь, что я пришел уничтожить вас?

– Что?! – воскликнул м-р Гумбейнер. – Заткнись, ты!

Он вскочил с кресла и влепил чужаку пощечину. Голова пришельца стукнулась о колонну крыльца и отскочила назад.

– Говори почтительно, когда разговариваешь с моей женой!

Старая миссис Гумбейнер с порозовевшими щеками затащила своего супруга назад в кресло. Затем она повернулась и осмотрела голову чужака. Она прикусила язык от удивления, когда оттянула в сторону лоскут серого, под кожу, материала.

– Гумбейнер, смотри! Там внутри провода, катушки!

– А кто тебе говорил, что он голем, так нет же, никогда не послушает! – сказал старик.

– Ты говорил, что он ходит, как голем.

– А как бы он мог еще ходить, если бы он им не был?

– Ну хорошо, хорошо… Ты сломал его, так теперь чини.

– Мой дедушка, да будет земля ему пухом, рассказывал мне, что когда МоГаРаЛ – Морейну Га-Рав Лев – светлая ему память – создал в Праге голема, три сотни или четыре сотни лет тому назад, то он написал на его лбу Священное Имя.

Вспоминая, старуха продолжала с улыбкой:

– И голем рубил для рабби дрова, приносил ему еду и охранял гетто.

– И однажды, когда он не подчинился Рабби Льву, то Рабби Лев соскоблил Шем Га-Мефораш со лба голема, и голем упал как мертвый. И его отнесли на чердак ди шуле, и он все еще там и находится, если, конечно, коммунисты не отослали его в Москву… Но это не то, что нам нужно, – сказал он.

– Авадда, нет, – ответила старуха.

– Я своими глазами видел и ди шуле и могилу рабби. – сказал ее муж с гордостью.

– Но я думаю, Гумбейнер, этот голем другого гида. Смотри-ка, у него на лбу ничего не написано.

– Ну и что? Кто запрещает-таки взять и написать там что-нибудь? Где те цветные мелки, что Бад принес из университета?

Старик вымыл руки, поправил на голове маленькую черную ермолку и медленно и осторожно вывел на сером лбу четыре буквы из алфавита иврита.

– Эзра-Писец не сделал бы лучше. – воскликнула старуха с восхищением.

– Ничего не случилось, – добавила она чуть позже, глядя на безжизненную фигуру, развалившуюся в кресле.

– Что я тебе – Рабби Лев, в конце концов? – спросил ее муж. – Так ведь нет.

Он нагнулся и стал осматривать внутреннее устройство андроида.

– Эта пружина соединяется с этой штукой… Этот провод идет к тому… Катушка…

Фигура шевельнулась

– А этот куда? И вот этот?

– Оставь, – сказала его жена.

Фигура медленно выпрямилась в кресле, вращая глазами.

– Слушай, Реб Голем, – сказал старик, грозя пальнем. – И слушай внимательно, понял?

– Понял…

– Если хочешь остаться тут, то делай, как тебе говорит м-р Гумбейнер.

– … как тебе говорит м-р Гумбейнер…

– Мне нравится, когда голем разговаривает так. Малка, дай мне зеркальце из записной книжки. Гляди, видишь свое лицо? Видишь, что написано на лбу? Если не будешь поступать, как велит м-р Гумбейнер, то он сотрет эту надпись, и ты станешь неживым.

– … станешь-неживым…

– Верно. Теперь послушай. Под крыльцом найдешь сенокосилку. Возьмешь ее. И подстрижешь газоны. Затем вернешься. Ступай…

– Ступаю… – фигура заковыляла вниз по ступеням. Вскоре стрекотание косилки нарушило тишину улицы, в точности такой же, как улица, на которой Джеки Купер проливала горючие слезы на рубашку Уоллеса Бири, а Честер Конклин выпучивал глаза на Мэри Дресслер.

– Так что ты напишешь Тилли? – спросил старый м-р Гумбейнер.

– А о чем мне ей писать? – пожала плечами старая миссис Гумбейнер. – Напишу, что погода стоит чудесная и что мы оба, слава богу, живы и здоровы.

Старик медленно кивнул, и они продолжали сидеть в своих креслах на веранде с крылечком и греться в лучах полуденного солнца.

Зенна Хендерсон
Стены

– Расскажи! Расскажи еще раз, дурочка Дебби! – скандировали дети, прижав к стене мельницы дрожащую, съежившуюся девочку. Они окружили ее так плотно, что испуганные глаза пленницы не видели никакой возможности вырваться из кольца.

– Вы мне не верите. Вы будете смеяться, – возражала девочка-подросток. – Вы всегда смеетесь. Но это правда! Я видела…

Она закусила губу, глаза ее были широко раскрыты. Она вспоминала.

– Расскажи нам, Дебби. Мы поверим тебе, – пообещал долговязый подросток Эдвард, бывший немногим моложе самой Дебби. Сегодня он чувствовал себя заводилой среди ребят и поспешно скрестил пальцы за спиной, чтобы, упаси боже, ложь, сказанная дурочке, не засчиталась бы за настоящую ложь. Детвора в предвкушении развлечения перемигивалась, переталкивалась локтями. Это развлечение им не надоедало, оно было не хуже других забав, в которых проводили они длинные вольные дни лета. Да и, кроме того, дурочка она или нет, а слушать Дебби было действительно интересно.

Дебби глядела на мальчика умоляюще. Она хотела верить – ей необходимо было верить, что на этот раз они говорили ей правду. Что на этот раз будет кто-то, кто ей поверит и кто будет вместе с ней поражаться и восхищаться. Кто-то, кто примет ее историю всерьез и, таким образом, поможет ей восстановить ее репутацию в Колонии, утраченную еще тогда, когда она простодушно выбалтывала каждому желающему бесконечные истории о всех виденных ею невозможных чудесах. Ее семья решила, что она лгунья. Соседи крутили указательным пальнем у виска. Старейшины…

– Нет! Нет! —она вытянула руку ладошкой вперед, стараясь сдержать напирающую ватагу. – Старейшины!

Детишки испуганно оглянулись по сторонам. Действительно, Совет старейшин запретил им даже упоминать об этом, что, конечно, только подстегивало их любопытство, да и, кроме того, в пределах слышимости не было никого из старейшин.

– Расскажи нам, Дебби, ну пожалуйста, расскажи! – крошка Хеппи дергала Дебби за подол. – Мне это нравится.

Дебби глянула вниз в сияющие голубые глаза Хеппи и робко улыбнулась.

– Хорошая малышка, – сказала она, – ты мне веришь, ведь так?

– Конечно же, Дебби, – закричала Хеппи. – Расскажи еще! Я люблю сказки!

Сказки! Улыбка исчезла с лица Дебби. Даже пятилетний ребенок, для которого мир пока полон чудес, не верит ей. Что ж тогда удивляться, что этот Майлс!..

Но, с другой стороны, именно Майлс защитил ее тогда. Там, на собрании Совета старейшин, когда сказанное зловещим шепотом слово «ведьма» заморозило кровь в жилах Дебби, Майлс вскочил на ноги и бросился на ее защиту.

– Нет никаких оснований хотя бы для малейшего подозрения насчет того, что мистрисс Уинстон – ведьма!

Мистрисс Уинстон! Ах, Майлс, Майлс! И это после признания: «Дорогая моя, любимая, твои волосы прекрасней всего па свете!»

– Она не причинила вреда никому и ничему. В худшем случае, это следствие болезни. Может быть, галлюцинация или одержимость.

Одержимость? «Дай мне свои губы, Дебби, дай мне твои руки. До весны я должен довольствоваться и этим!»

– Если это болезнь, то она выздоровеет. Если галлюцинация, то это пройдет. Если же ее душой завладели демоны, то Господь, в ведомое ему время, освободит ее от них.

Давайте не будем повторять ошибок людей из соседних колоний, когда в недавнем прошлом они начинали кричать: «Ведьма! Ведьма!» при каждом непонятном или несчастном случае, который происходил в их среде. С нас достаточно забот о спасении собственной души, и кто мы, собственно, такие, чтобы присваивать себе право судить, право, принадлежащее только Ему. Тому, кто вырвал нас из ночи тирании и привел в эту прекрасную новую страну. До тех пор, пока мистрисс Уинстон не причиняет никому вреда, я не вижу здесь вопроса, достойного обсуждения Советом.

Прекрасная новая страна! Отличные слова! Но весна для Дебби и Майлса не пришла. Теперь, по вечерам, вместе с Фэйт Хэтчитт прогуливается он тихими тропками в тени деревьев. И ходят, наверно, даже по той самой тропе, на которой Дебби тогда споткнулась…

– Я споткнулась, – сказала она вслух, неосознанно следуя хорошо накатанному руслу своей часто повторяемой истории. – Я споткнулась о морщину… или складку.

– Ты хочешь сказать – кочку, – почти что продекламировал Эдвард, обмениваясь радостными заговорщицкими взглядами с другими детьми. – Должно быть, ты споткнулась о кочку или корень.

– Нет! – Дебби глядела сквозь них, и они восторженно поежились. – Это была морщинка или складка в Порядке вещей. Просто складка в мире… и во всем, как будто кто-то скомкал клочок бумаги.

Она сморщила лоб, снова вспоминая эту загадку.

– Ты шла навестить Грэнни Гейтонс, – подсказал насмешливым голосом Эдвард.

–Я шла навестить Грэнни Гейтонс, – кивнула Дебби. – Я несла ей немного ежевики, но я споткнулась…

Ее глаза, полные воспоминаний, были большие и темные, и дети опять ощутили восторженный холодок и поежились. Внезапное появление среди них фигуры взрослого человека заставило всех с визгом броситься врассыпную, но они быстро опомнились и вернулись на место, узнав в фигуре Энсона Леверетти. Городской бродяга стоял сутулясь, руки в карманы, и пристально глядел на Дебби.

– Я споткнулась, – сказала Дебби, – и все схватила тьма.

– Ты ударилась головой, – прогнусавил Эдвард.

– Нет, – хнычущим голосом ответила Дебби. – Стало темно, и я была нигде. Все было черно, черно, черно, без дна и крыши, и ничего вокруг, только чернота, а затем я почувствовала резкий толчок, и во тьме – все сразу – зажглись большие огни. Миллионы и миллионы, как звезды, только большие и горящие.

Леверетти внезапно вздохнул и хотел было подойти к Дебби поближе, но не стал протискиваться сквозь плотную группу ребятишек.

– И тогда чернота… – подгонял голос Эдварда.

– И тогда чернота сгинула, и я падала, падала и очутилась среди цветов.

– И они были величиной с твою голову, – пропищала Хеппи.

– И они были величиной с мою голову и такие высокие, что доставили мне до плеча. Почва была рыхлой, и я испачкала все платье, – сказала Дебби. – И тогда я увидела леди.

– Почти голую, – прошептал Эдвард со стыдливым удовлетворением.

– Почти голую, – повторила Дебби. – Только здесь полоска материи…

Она коротко провела рукой на уровне груди.

– …и немного побольше здесь.

Рука прошла поперек бедер.

– Она помогла мне подняться, и пальцы ее на кончиках были алые, и она улыбалась губами, красными, как кровь. Она сказала: «Боже, дитя мое! Как это ты очутилась среди моих цветов?».

– Но я ничего не могла ей ответить. Я была напугана, потому что не видела никакого места, откуда я могла бы сюда выйти, – вокруг только помятые мною цветы… Потом она отвела меня в свой дом.

– Дом! – шепот прошелестел по ватаге, как пламя. – Дом!

– Я смотрела на дом, – Дебби тоже почти шептала, – и я могла видеть сквозь стены.

– Стены! – прошептали дети.

– Стекло, – тяжелый голос Леверетти заставил всех вздрогнуть, и блуждающий взгляд Дебби метнулся к говорящему.

– Но они не были толстыми, полосатыми и туманными, как наши стекла. Они были тонкие, прозрачные и чистые.

– Существует и такое стекло, какого вы и не видывали, вы, маленькие провинциалы. Не судите весь мир по одной вашей колонии и по задворкам ваших ферм.

– Да, – вздохнула Дебби, – может быть, то было стекло.

Она пристально посмотрела в несчастное лицо Леверетти и ощутила, как сжалось ее сердце. Он верит?

– Продолжай, Дебби! – Маленькая Хеппи нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. – Продолжай. Стены…

– Да, стены, – Дебби снова вошла в наезженную колею рассказа. – Я могла видеть сквозь стены. Леди провела меня внутрь в странную-престранную комнату, полную странных-престранных вещей, и все время говорила про «место» и «маскарад» и «отлично»! Она думала, что я спустилась с холма, где были другие, как я.

– И она сказала: «Тебе надо умыться» и ввела меня в комнату, где стены были из ярких-преярких цветов, а потом провела в комнату поменьше.

По ватаге пробежала дрожь восхищения.

– И стены… – подсказывали дети.

– И стены были гладкие и твердые и блестящие, как тарелка, и кругом полно изображений странных рыб и птиц. И комната тоже оказалась полной странных вещей. Тогда леди повернула что-то в стене и оттуда полилась вода, которая наполнила странную длинную вещь, вроде корыта, но такую большую, что можно было в нее лечь, и тоже гладкую, твердую, блестящую, как китайские чашки. Вода искрилась и пузырилась, я попробовала ее рукой, и она оказалась горячая.

Зачарованная ребятня с открытыми ртами слушала Дебби.

– Потом она повернула еще что-то и сделала воду прохладней. Она бросила в воду странный порошок, и вода зашипела и запенилась, покрывшись миллионами ароматных пузырьков. И в каждом была радуга.

И все время она говорила, как странно быть чужаком в Забыла-Как-Называется, что каждый день у нее какие-то новые сюрпризы, но что я – самый удивительный из них.

Потом она сказала: «Давай, забирайся и избавься от грязи. Я поищу тебе что-нибудь одеть, пока твоя одежда не очистится.

Я искупалась как будто в теплом облаке, но вокруг плеч была прохлада. Затем вытерлась полотенцем такой же длины, как я сама, и толстым, как одеяло. Леди принесла мне одежду – всю из золота и шелка – она была мне велика – и забрала мои грязные вещи в другую комнату. Она открыла маленькую дверцу в стене и бросила туда мою одежду, вещь за вещью, и смеялась и спрашивала: «Настоящие, подлинные, неужели они подлинные?».

Она сказала: «Хочешь есть?», и я набралась смелости и сказала: «Да». И она нашла какую-то веревку и воткнула в стену, взяла два ломтика хлеба, белого и мягкого, как снег, и положила их в выемки в блестящей коробке. Я почуяла запах гренок, и вдруг хлеб выпрыгнул из коробки сам: он был коричневый, хрустящий и горячий. Но я не заметила ни огня, ни пламени.

Леверетти и детишки ждали в сосредоточенном молчании, пока Дебби облизала пересохшие губы и с трудом проглотила слюну.

– После того как я поела тосты и джем и запила все прямо-таки ледяным молоком, которое леди достала из-за холодной белой дверцы в стене, она извлекла из другой дверки мою одежду, не переставая говорить, говорить, говорить. А одежда моя была чистая и почти сухая. Потом она взяла еще одну веревку и воткнула ее в стену, и странная, плоская, железная штука стала горячей, и она разгладила мою одежду, и ей даже не надо было ставить эту железную штуку на огонь, чтобы она разогревалась.

Когда я натягивала одежду на себя, зазвонил колокольчик, и он звонил и звонил, пока леди не подняла что-то со стола. И она стала говорить, как будто перед ней был еще кто-то… Я напугалась: холодный пот тек по моему лицу.

Леди сказала: «Тебе жарко?» и нажала что-то на стене. Послышался шум, и из стены в комнату стал дуть холодный ветер. Она нажала еще одну маленькую штучку, и с потолка полился свет!

Глаза Дебби были испуганные и дикие – она снова созерцала все эти восхитительные чудеса, которые некогда ошеломили ее.

– Она взяла в губы что-то длинное и белое, и из ее руки выпрыгнуло пламя, а вокруг лица стал виться дымок. Она подошла к другой стене, что-то подвинула, и комнату заполнила музыка!

Дебби прижимала крепко сжатые кулачки к груди.

– И на этой же стене стала двигаться и петь леди!

Она уже почти шептала.

– Совсем крошечная леди, не больше моей руки, которая двигалась на стене – на стене!

– Дурочка, дурочка Дебби, – прошептала Хеппи. Остальные дети окатили ее гневными взглядами. Эта не вовремя поданная реплика могла лишить их конца истории. Но, к счастью, Дебби была погружена в воспоминания.

– Я страшно испугалась. Я побежала. Я выбежала из дома и побежала дальше, к цветам. Я слышала, как леди зовет меня и как громко поют маленькие человечки. Я побежала по своим следам среди цветов, и я опять споткнулась…

– О корень, – Эдвард ухмыльнулся остальным детям.

– О складку, – настаивала Дебби.

– О скалу, – дразнил Эдвард.

– О морщину! – голос Дебби был придушенным от злости.

На секунду все затихли. Затем Хеппи принялась напевать:

– Дурочка Дебби, дурочка Дебби!

Дебби безнадежно, отчаянно завизжала и злобно хлестнула Эдварда ладонью по щеке.

– Вы мне не верите! Вы обещали, что будете мне верить! Вы слово давали!

Она тузила съежившегося, парализованного страхом мальчика обеими руками. Другие дети, застывшие в растерянности от такой неожиданной концовки их забавы, в страхе цеплялись друг за друга. Малышка Хеппи ревела, уткнувшись в юбку старшей сестры.

Дебби вцепилась Эдварду в волосы, рывком задрала его голову и отвешивала ему оплеухи. Ее лицо было искажено, глаза сверкали.

– Ты лжец! Лжец!

Леверетти растолкал ребятишек и схватил Дебби за руку.

– Прекрати! – резко сказал он. – Отпусти его!

Но ему пришлось разгибать ее пальцы один за другим, чтобы высвободить волосы Эдварда из мертвой хватки.

Дебби тогда набросилась на него самого, молотя кулачками в его широкую грудь, испуская резкий, прерывистый визг, от которого стыла кровь в жилах и, казалось, должны были порваться ее голосовые связки. Леверетти схватил ее за руки и мотнул головой в сторону застывших неподвижных детей.

– Убирайтесь! – сказал он. – И чтобы это больше не повторялось! Понятно?

Эдвард, прижимая ладонь к горящей щеке, а другой рукой пытаясь расчесать спутанные волосы, механически кивнул.

– Если хоть одно слово про то, что здесь случилось, дойдет до старейшин, то я на каждого из вас посмотрю дурным взглядом и наведу порчу. А теперь убирайтесь!

Перепуганные дети, спотыкаясь, попятились назад, затем внезапно развернулись и бросились в заросли кустарника, растущего по сторонам тропы. Громкий плач Хеппи выдавал их маршрут в зарослях.

Леверетти отстранил Дебби от себя, спокойно поглядел в ее распухшее от слез, искаженное лицо. Затем коротко хлестнул ее по щеке. Она перестала визжать и, всхлипывая, обмякла. Она упала бы, если бы Леверетти вовремя не подхватил ее. Он усадил ее на ствол поваленного дерева и сам уселся рядом. Он терпеливо ждал, пока она смачивала его рубашку своими слезами, до тех пор, пока ее всхлипывания не прекратились и не перешли в прерывистые вздохи.

– Они мне не поверили, – жаловалась она, глотая слезы.

– Естественно, – ответил Леверетти, – и никогда не поверят. Очень глупо с твоей стороны на это надеяться.

Она негодующе дернулась.

– Но ведь это правда. Это случилось на самом деле. Я видела…

Новые потоки слез заструились по ее щекам.

– Возможно, – сказал Леверетти.

Дебби уставилась на него.

– Ты мне веришь?

– Ну, скажи лучше, я не отрицаю того, что это может оказаться правдой, – ответил Леверетти.

– Но ведь никто… даже Майлс…

Она была слегка обеспокоена тем, что на этот раз, когда она произнесла это имя, ее сердце не сжалось и вообще никак не отреагировало. Она закончила почти раздраженно:

– Даже Майлс мне не поверил.

– Тогда зачем быть такой упрямой идиоткой и продолжать трепаться направо и налево?

Щеки Дебби порозовели. Она сказала обиженно:

– Они все время мне не верили. Говорили, что я врунишка. Но это правда. До последнего слова – все правда. Они должны были мне поверить!

Ее голос дрогнул и глаза снова наполнились слезами.

– А теперь я стала изгоем. Меня уже не считают в общине своей.

Она уткнулась лицом в ладони.

– Даже если я перестану рассказывать об этом, то отношение ко мне уже не изменится. До тех пор, по крайней мере, пока они мне не поверят.

– А они никогда не поверят. – Голос Леверетти ничего не выражал. Некоторое время оба молчали.

– Что ты знаешь обо мне? – внезапно спросил он.

Дебби уныло поглядела на него. Рукой она теребила спутанные волосы надо лбом.

– Только то, что ты три года отсутствовал и вернулся изменившимся.

Леверетти коротко рассмеялся.

– Они меня теперь тоже не любят. Они были снисходительны ко мне, когда я был веселым, беззаботным повесой, а теперь говорят, что мои глаза околдованы. Это так. Это так. Я тоже теперь не свой для них. Сдается, мистрисс Уинстон, мы с вами сидим в одной дырявой лодке!

Он поддразнил ее слабой улыбкой.

– Вот что мы получили за то, что не смотрели под ноги…

– Мы? – Дебби подняла к нему взволнованное лицо.

– Я споткнулся, – сказал Леверетти.

– О складку, – прошептала Дебби, – и стены…

– Нет… никаких стен, – сказал Леверетти. Я так и не перешел на ту сторону, сквозь мглу с пылающими звездами. Я был там около трех лет, как мне потом сказали. Но годы – глупая мерка для того, чтобы мерять время там, где ничего не происходит. Я висел там во мраке, глядя на сверкающие звезды, и то впадал в безумие, то выходил из него – то в ад, то обратно. Моя душа и я совещались друг с другом и созерцали жизнь, смерть, вечность. Теперь ты не удивляешься, что я изменился и что мои глаза околдованы?

– А как же ты вернулся? – прошептала Дебби.

– Ты меня вернула, – ответил Леверетти. – Когда споткнулась и прошла сквозь это в первый раз.

– Сквозь складку. – пробубнила Дебби.

– Сквозь складку, – повторил Леверетти. – Это высвободило меня, и я вернулся – телесно. Но душой я уже был здесь чужим.

– И я тоже, – сказала Дебби.

Они поглядели друг на друга, проникновенно и долго, их руки соприкоснулись и сжали друг друга. Дебби ощутила в сердце теплое чувство родства и понимания; на лице Леверетти разгладились горестные складки.

– А нельзя ли нам еще раз пройти сквозь это и уйти куда-нибудь отсюда? – спросила Дебби.

– Нет, – ответил Леверетти. – Складка исчезла. Я как раз иду оттуда, с того самого места. Или складка то появляется, то исчезает, или же Нечто отыскало ее и разгладило. Нам надо найти место для себя здесь… или, если ты предпочитаешь, в другой колонии.

Его рука успокаивающе покоилась на ее руке.

– Но где была я? – спросила Дебби. – Где был тот дом и те стены?

– Может быть, здесь, но в другом Когда, – ответил Леверетти. – А может, другое Где, но в этом Теперь. Как бы то там ни было…

– Я была там, – сказала Дебби, – и ты мне веришь!

– Ты была там, – кивнул Леверетти, – и я верю тебе.