Текст книги "От Монтеня до Арагона"

Автор книги: Андре Моруа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 47 страниц)

ЖАН ЖИРОДУ

В плеяде нашего поколения Жан Жироду был звездой первой величины. Было время, когда постановки его пьес с участием Жуве, Ренуара и Валентины Тессье[721]721
  Жуве Луи (1887–1951) – актер и режиссер; Ренуар Пьер (1885–1952), Тессье Валентина (1893–1981) – актеры театра и кино.


[Закрыть] восхищали нас и взывали к нашему чувству долга. Мы гордились замечательным писателем и артистами, достойными его таланта. Но сегодня строгие судьи пересматривают наши восторженные суждения. По их мнению, весь этот словесный фейерверк, отгорев, оставил после себя лишь пепел и обугленные палочки. Но я перечитал всего Жироду, романы и драмы, и, хотя порой уставал от шаблонных сюжетных приемов, блестящих и легковесных, он снова покорил меня, я остался ему верен. Сквозь словесную игру я опять почувствовал чистоту и благородство, любовь к некой Франции, которая и есть подлинная Франция, и к некоему типу человека, который и есть подлинный человек. Не все созданное Жироду переживет его (это верно по отношению к любому писателю), останется несколько великолепных страниц, несколько превосходных монологов, несколько незабываемых фраз, в которых французский язык звучит со всей присущей ему музыкальностью. Тот Жироду, каким я его знал, – улыбающийся и серьезный, насмешливый и суровый, дипломат и человек богемы – будет жить в своих эссе, в «Белле» и «Интермеццо». И до тех пор, пока во Франции сохранятся маленькие города и маленькие чиновники, юные девушки, белочки и память о Лафонтене, в воздухе останется что-то от Жироду.

I

«БЕЛЛАК, главный город округа (От-Вьен), 4600 жителей. Кожевенные заводы. Родина Жана Жироду». Эти строки, которые можно прочесть сегодня в Малом энциклопедическом словаре Ларусс, привели бы в восторг Жироду. Всю жизнь Беллак оставался его любимым мифом, символом провинциальной Франции; именно этот городок, где его отец служил в управлении автодорожного строительства, свел его лицом к лицу с типами, характерными для французской жизни, – чиновником палаты мер и весов, инспектором учебных заведений, учительницей. Благодаря ему не только Беллак, но все маленькие города Лимузена по соседству с Беллаком – Бессин, Сен-Сюльпис, Лорьер, Шато-Понсак – овеяны некой поэтической дымкой, подобно Шато-Тьерри – родине Лафонтена и Ферте-Милон – родине Расина. Чистая юная девушка в его романах – всегда девушка из Беллака.

Следуя превратностям служебной карьеры своего отца, Леже Жироду, Жан Жироду объехал «маленькие городишки и поселки», совершив, таким образом, то единственное путешествие, которое может дать подлинное знание французской жизни. Вместо почетного паломничества по главным городам департаментов «по маршруту Бордо – Ангулем – Париж, который раньше предпочитали римские легионеры, а ныне – честолюбивые чиновники», ему пришлось держаться захолустных городков и поселков, этих «лимфатических узелков» на карте Франции, а такое путешествие «куда более плодотворно для понимания состояния нации». Поэзия «Интермеццо», немыслимая и непонятная в любой другой стране, рождена воспоминаниями и образами этого провинциального детства.

Всю свою жизнь Жироду защищал супрефектуры и окружные суды[722]722
  Речь идет об административной системе, сложившейся во Франции в годы наполеоновской империи.


[Закрыть]. Ему нравились эти здания с пышным садом в самом центре города и с неизменным величавым кедром у входа, ибо супрефектуры и окружные суды были учреждены в эпоху, когда Жюссье вывез из Англии кедр[723]723
  Ботаник Бернар Жюссье (1699–1777) в 1734 г. посадил в парижском Ботаническом саду вывезенные из Англии саженцы кедра.


[Закрыть]. Если супрефектуры будут упразднены (о чем все время поговаривают, но исполнение этой угрозы каждый раз откладывается), исчезнет традиционный «облик ночного городка с непременными зданиями суда, церкви и тюрьмы, где спит единственный заключенный, без которого не может обойтись маленький городок, как человек не может обойтись без греха. Исчезнет сословие прокуроров, судебных исполнителей и генеральных секретарей, которые еще как-то поддерживают своими заказами благородный стиль портновских и шляпных мастерских. Отныне во всех маленьких городках Франции богатые бакалейщицы будут выходить замуж лишь за богатых сапожников…». Тон полон мягкой иронии, тем не менее следует принять всерьез любовь Жироду к этому гармоническому контрапункту нашей цивилизации, которая посылает корсиканских судей в Лилль, а пикардийских – в Марсель.

В маленьком городке все знают друг друга. Обольстительная аптекарша покоряет сердца. С полицейским устанавливаются приятельские отношения. Ребенок воспринимает здесь жизнь доверчиво. Природа подступает вплотную к городку, окруженному лимузенскими или берришонскими деревнями и полями, где «в дикой груше прячутся куропатки, а овес укрывает зайцев». И в этом Жироду тоже близок Лафонтену: он любит и знает животных. О своих родителях он мало говорил. Но, читая «Симона Патетического», мы можем догадаться, что они строили по поводу этого красивого, умного мальчика честолюбивые планы в чисто французском духе: «Я не стану, Симон, заставлять тебя заниматься. Или ты будешь учиться, или тебе придется обойтись без хлеба… Посмотри на меня, Симон, и оставь в покое орехи… Тебе невероятно повезло – ты вступаешь в борьбу без всякой обузы… Вся твоя семья – это я… Твое имя никому не известно, можешь делать с ним все, что угодно… Поздравь себя с этими привилегиями и положи на место яблоко… Только не воображай, будто ты никому не обязан, потому что получаешь стипендию… Ты ходишь в лицей вовсе не для того, чтобы бить баклуши». Ребенок знал это; он ходил в лицей, чтобы прилежно заниматься. Чтобы стать префектом, министром. «Повторяй себе каждый вечер, что ты хочешь стать президентом республики. Добиться этого очень просто: достаточно, чтобы ты был первым во всем; и до сих пор тебе это удавалось».

В лицее Шатору, который носит теперь его имя, Жироду и в самом деле был первым во всем. Образцовый первый ученик, не только по знанию классиков, но и по своему характеру, гордости, независимости суждений. «Я был почтительным без смирения, прилежным без прилежания. У меня был крупный четкий почерк и тетрадки с двойными полями». Учителя ценили его. Он обязан им «возвышенными представлениями о жизни, безграничной широтой души. Им я обязан тем, что при виде горбуна думал о Терсите, встретив морщинистую старуху, вспоминал о Гекубе[724]724
  Терсит, Гекуба – персонажи «Илиады» Гомера.


[Закрыть]; я знал слишком много героев, чтобы замечать что-либо, кроме героической красоты и уродства… Я поклонялся – поклоняюсь и теперь – ивам, арфам и пальмам. Я поклонялся, как и весь мой класс, гению… В провинции презирают все то, что отмечено лишь талантом. Мы знали наизусть все стихи, все прославленные реплики».

Став писателем, он сохранил благородное школярство. В любой его фразе искушенный читатель уловит намек на какую-нибудь знаменитую цитату, и на мгновение перед ним пронесется в заоблачной выси тень великого человека. В «Эльпеноре» Жироду подражает Гомеру, переделав его на свой лад. Он всегда с удовольствием говорит о писателях, которыми восхищался, – Расине, Нервале, Лафонтене. Первый по французскому, греческому, латыни и истории, он был также первым в беге. Образцовый подросток должен обладать образцовыми душой и телом. Своим ровным шагом он легко преодолевал барьеры экзаменов и препятствия на дистанции в 110 метров. Его вызывает директор одного из парижских лицеев. В 1900 году он впервые попал в Париж. В Лаканале он слушает лекции Гарля Андлера, переводчика и комментатора Ницше и замечательного преподавателя, который привил ему интерес к немецкой литературе («Зигфриду», «Ундине»)[725]725
  «Зигфрид» – опера Р. Вагнера (на его собственное либретто); «Ундина» – повесть немецкого писателя романтика Ф. де Ламот-Фуке (1811), легшая в основу одноименной пьесы Жироду.


[Закрыть], а затем поступает в Педагогический институт. Он полюбил Париж, который так величаво венчает провинциальную Францию.

«Молитва на Эйфелевой башне»: «Итак, подо мной пять тысяч гектаров земли, где мыслили, говорили и писали больше, чем где бы то ни было на свете. Самый свободный и элегантный, самый искренний перекресток нашей планеты. Вот гектар, где морщинки у глаз чаще всего вызваны созерцанием картин Ватто[726]726
  Ватто Антуан (1684–1721) – художник, известен своими картинами «галантных празднеств».


[Закрыть]. Вот гектар, где люди наживают себе расширение вен чаще всего потому, что бегают по почтовым отделениям, отправляя бандероли с книгами Корнеля, Расина и Гюго… Вот квадратный дециметр, где пролилась кровь умирающего Мольера». В этом тексте, как и в сотнях других, написанных Жироду, проглядывает великая гордость и почти физическая любовь к Франции, к ее литературе и искусству. Любовь, в которой нет и тени шовинистической злобы (кто лучше Жироду говорил о великих немцах и американцах? Кто еще так резко разоблачал воинственную и ура-патриотическую болтовню Ребандара?), любовь, напоминающая простодушную радость юной девушки, которой выпала удача родиться красивой. Какая удача – быть французом во Франции, какая удача – быть Жироду!

Его совершенство не пострадало от перемены местожительства. В Париже, как в Беллаке и Шатору, он был первым. В 1905 году Жироду заканчивает Педагогический институт, заняв первое место среди своего выпуска, и чувствует себя «счастливым от сознания, что он – один из тех тысяч французов, которые обеспечивают связь между классическими авторами и повседневными чувствами». Но вместо того чтобы добиваться профессорского звания, он едет в Германию и поступает воспитателем в семью князей Сакс– Мейнингенов; затем, объехав Европу, отправляется в Америку, где преподает французский в Гарвардском университете. Странный космополитический маршрут для француза, больше других связанного с родной почвой! Вернувшись во Францию, он становится секретарем влиятельного и подлого человека, главного редактора «Матен» Мориса Бюно-Варилла[727]727
  Бюно-Варилла Морис (1859–1944) – владелец массовой правой газеты «Матен».


[Закрыть]. Жироду ведет в этой газете литературную страницу, что побудило его самого взяться за перо, написать свои первые сказки и открыло ему доступ в литературный мир. Он посещает кафе Вашетт[728]728
  Кафе «Вашетт» – литературное кафе в Париже начала века; среди его посетителей были Г. Аполлинер, П. Моран и др.


[Закрыть]; становится другом молодого издателя Бернара Грассе, отличавшегося большой смелостью и вкусом, который и публикует в 1909 году «Провинциалку», первую книгу Жироду, а в 1911 – «Школу равнодушных». Итак, появился новый писатель; Жид посвящает ему статью примерно в то же время, когда Баррес открыл Мориака. Еще одно поколение достигло своего литературного совершеннолетия.

Хоть он и защитил (само собой, блестяще) степень лиценциата по немецкой литературе, Жироду избрал иную карьеру: Карьеру с большой буквы. В 1910 году, пройдя (без всяких усилий) конкурс, он поступает в чине вице-консула в Министерство иностранных дел. Кабинет министров в то время возглавлял Филипп Вертело[729]729
  Вертело Филипп (1866–1934) – дипломат.


[Закрыть], человек редких дарований, образованный, парадоксального ума, игрок и обольститель. Фраза Жироду в «Меркюр де Франс»: «Пропала лошадь; куры последовали за ней, полные надежды» – позабавила Вертело. Он вызвал к себе в кабинет автора. Молодой вице-консул, элегантный без дендизма, гордый без дерзости, красивый без пошлости, остроумный без злости, понравился своему шефу. Вертело стал, так сказать, его проводником в кулуарах министерства, как позднее будет поддерживать Клоделя, Морана и Леже[730]730
  Писатели П. Клодель, П. Моран и Сен-Жон Перс (настоящая фамилия – Леже) были, как и Жироду, дипломатами по профессии.


[Закрыть]. Но в августе 1914 года мобилизация сделала поэта сержантом.

Сержант останется поэтом и вынесет из войны несколько прекрасных книг: «Чтения по тени», «Восхитительная Клио». Храбрый, как это и подобает образцовому человеку, без хвастовства и даже с юмором, Жироду, став офицером, оказывается (естественно) первым писателем, награжденным за военные заслуги. Война (которую он ненавидел) дала ему новую возможность пополнить свои наблюдения над французами. В пехотной роте живешь, словно в деревне. Знаешь всех по имени, знаешь маленькие странности каждого. Дважды раненный, сначала на Энне, затем у Дарданелл, лейтенант Жироду был направлен благодаря вмешательству Вертело, который хотел спасти от напрасной гибели этот очаровательный ум, военным инструктором в Португалию, а потом в Соединенные Штаты (отсюда – «День в Португалии» и «Arnica America»). Пройдя, таким образом, с оценкой «отлично» мировую войну, он вернулся, как только установился мир, в Министерство иностранных дел, где благодаря своим наградам, таланту и дружбе могущественного человека вскоре был назначен руководителем отдела французских изданий за границей. Он женится, у него рождается сын (Жан-Пьер), и в 1921 году Жироду выпускает в свет прекрасный роман «Сюзанна и Тихий океан».

Как раз в ту пору я познакомился с ним: у него был открытый взгляд, черепаховые очки, очаровательные манеры и воздушная легкость слога – ведь говорил он на особом языке, так и хочется сказать «на Жироду». Я уже был поклонником его книг и его стиля; он покорил меня еще и своим характером; когда его патрон Филипп Вертело был отстранен от дел Пуанкаре, Жироду описал обоих в «Белле», это был весьма суровый роман. С тех пор как он ввел в свои книги историю и страсти, возбуждаемые ею, они приобрели совсем иной масштаб. «Эглантина», «Жером Бардини», «Битва с ангелом» и «Выбор избранников» сверкали умом и поэзией и могли бы создать ему имя среди читателей, впрочем весьма ограниченного круга. Жироду казался трудным автором, стремительное мелькание картин ослепляло слабые глаза. Встреча с Жуве сделала его человеком театра, одним из идолов молодежи и обеспечила всемирную славу.

«Актер, – писал Жироду, – это не только истолкователь, но и вдохновитель». А такой актер-постановщик, как Жуве, который обладает острым чувством театра, становится и советчиком поэта. И когда автор привыкает работать для определенной труппы (как Шекспир, как Мольер), между ним и его актерами устанавливается такая тесная близость, что его персонажи словно сами собой вписываются в эти живые формы. И вот драматург осознает, как говорит Жироду, свою изначальную миссию: быть штатным поставщиком пьес театральной труппы, сопровождать ее в гастролях и выполнять заказы своих актеров. «Если задаться вопросом, кто мудрее: Анри Бек[731]731
  Бек Анри Франсуа (1837–1899) – драматург и театральный критик.


[Закрыть] или Лопе де Вега, – то это окажется не Анри Бек, написавший две или три пьесы, а Лопе де Вега, который написал три тысячи и даже в восемьдесят лет, облаченный во власяницу, умудрялся за одно утро полить сад, написать два акта, а в оставшееся время – еще и кантату для актера, наделенного голосом».

О театре Жироду, который не похож ни на один другой, кроме, пожалуй, театра Аристофана, и который наряду с клоделевским вернул былое значение сценическому стилю, мы скажем позднее. В тридцатые годы театр занимал первое место в творчестве Жироду. Параллельно шла своим чередом его дипломатическая карьера. Некоторое время он возглавлял службу информации и прессы Министерства иностранных дел, но после выхода «Беллы» провинившийся Жироду был отправлен мстительным Пуанкаре на задворки – в Комиссию по союзным репарациям в Турцию. После смерти Пуанкаре он начиная с 1934 года много путешествует и становится «инспектором дипломатических постов», что позволило ему даже на самые отдаленные острова являться во всеоружии простодушной честности и белых полотняных костюмов, сохраняя все свое очарование. Но этот совершенный гражданин страдал, живя в столь несовершенной Франции. Он не мог не видеть разрыва между Францией – распорядительницей международных церемоний и средним французом, мелочным и брюзгливым; между Францией – олицетворением несокрушимого постоянства и переменчивым и взбалмошным французом; между Францией – символом добросовестности в работе и пронырливым французом. В политической книге «Полнота власти» он высказывает свое пожелание, чтобы каждый француз работал для блага Франции.

Это было в 1938 году. На смену Германии Гёте и Германии Сакс-Мейнингенов пришла Германия Гитлера…

В ту пору мне довелось провести несколько недель бок о бок с ним; я был свидетелем его чистоты, его ненависти ко лжи. Когда я уезжал на фронт, он сказал: «Завидую вам». После разгрома Франции в июне 1940 года он опубликовал книгу «Без власти», где разоблачал мобилизацию, напоминавшую бегство эмигрантов, и армию, превратившуюся в гарнизон. После этого он жил в уединении, сохраняя надежду. Он знал, что оцепеневшая родина в один прекрасный день очнется. В 1944 году он внезапно умер. Отчего? Неизвестно. «Отравление», – говорили некоторые; в те апокалипсические времена все было возможно. «Если я в чем уверен, так это в том, что, когда придет мой черед, из меня получится образцовая тень… С чистой совестью». Никогда еще Симон не был таким патетическим.

II

Чтобы определить писателя, французский критик охотно подыскивает ему предков. Тибоде различает генеалогические ветви, идущие от виконта (Шатобриана) и от лейтенанта (Стендаля); Жироду не принадлежит ни к той, ни к другой. Некоторые видели в нем реставратора прециозной литературы XVII века, то есть одной из форм риторики, для которой стилистические искания куда важнее идеи. Но Жироду, напротив, придает огромное значение идее. Другие ссылались на барокко с «его жирандолями[732]732
  Жирандоль – род фигурной люстры.


[Закрыть], которые висят посреди романа, подобно люстрам Кристиана Берара[733]733
  Берар, Кристиан (1902–1949) – театральный художник; комедия Мольера «Школа жен» была поставлена с его декорациями режиссером Л. Жуве в 1936 г.


[Закрыть] в декорациях «Школы жен» (Крис Марке); говорили также о «придворных поэтах» XV и XVI веков; самые эрудированные усматривали некоторое сходство со средневековой литературой. «Говорят «Симон Патетический», как говорят «Персеваль Валлиец»»[734]734
  Имеется в виду Персеваль – герой средневековых рыцарских романов.


[Закрыть] – пишет Тибоде. И в самом деле, Жироду, как и поэты средневековья, ищет за обыденными вещами сущность жизни.

Но для того чтобы узнать творческие истоки автора, проще всего обратиться к нему самому. Он лучше других знает, какие учителя вдохновляли его и помогли ему найти себя. Я не заметил, чтобы Жироду много говорил о «риториках» и прециозной литературе. Зато совершенно очевидно, что он воспитан на греческой трагедии и Гомере, что он «испытал потребность отточить свой вкус к жизни на этих вечных камнях». И не менее очевидно, что он питал постоянную и глубокую привязанность к Расину и Лафонтену. Да и как было ему не чувствовать свое родство с Расином, для которого учеба и радость учебы заменяли в годы молодости все связи с жизнью? Из-за ограды лицея Шатору Жироду прекрасно представлял себе Расина в Пор-Рояле[735]735
  Жан Расин воспитывался в детстве и получил образование в янсенистском монастыре Пор-Рояль.


[Закрыть]. «У Расина нет ни одного чувства, которое не было бы литературным. Прекрасный, рассудительный и элегантный, он блестяще прошел вместе с Софоклом и Гёте аттестационную комиссию для великих писателей». Его эссе о Расине читаешь словно мемуары самого Жироду, с начала и до последней, удивительно прекрасной фразы: «Судьба порой не брезгует благородно обмануть великого человека: сперва разлучить с делом его жизни, чтобы в последний раз, на какие-нибудь несколько недель, вернуть к творчеству».

Он посвятил пять лекций пяти искушениям Лафонтена, потому что испытывал потребность объяснить французский характер и с помощью этой уловки – свой собственный. Ведь в каждом французе, помимо Жака Простака и Жозефа Прюдома[736]736
  Жак Простак и Жозеф Прюдом – нарицательные имена (по-французски они звучат в рифму) со значением «грубый деревенщина» (по средневековому прозвищу крестьян) и «самодовольно-ограниченный буржуа» (по имени героя пьес Анри Монье).


[Закрыть], помимо озабоченности и самодовольства, есть нечто, роднящее его с этим чудом беззаботности и свободы, каким был Лафонтен. Его жизнь прозрачна, как вода самого чистого фонтана[737]737
  Обыгрывается этимология фамилии Лафонтена, происходящей от слова fontaine – «источник, фонтан».


[Закрыть]. Тема лекций – защита Лафонтена против ловушек наступающей цивилизации, которая пыталась воспользоваться этой простотой, чтобы склонить к вполне человеческому компромиссу с человечеством. Каковы эти пять ловушек? Жизнь, буржуазия, женщины, свет, скептическая философия. Жироду, как и Лафонтен, был подвержен этим искушениям. Он сумел частично преодолеть их, не так, впрочем, полно, как его герой, и, конечно, в меньшей степени, чем хотел бы.

Сопротивление буржуазному миру у Лафонтена никогда не принимало резких форм. Этот сын чиновника, ставший смотрителем вод и лесов и рано женившийся, меньше всего похож на бунтаря. «Не говоря уже о том, что служба хорошо оплачивалась, а жена имела хорошее состояние». От радостей провинциальной жизни Лафонтен искал спасения в наслаждении. Это наслаждение он находил в физической неге. Он любил уединение и сон. Жироду, куда более крепко прикованный к иерархии, спасался с помощью фантазии – и попросту бегством. Исчезновения Жерома Бардини – это своего рода признания. Я сам видел, как Жироду, приглашенный Эррио[738]738
  Эррио Эдуар (1872–1957) – политический деятель и литератор.


[Закрыть] (в то время премьер-министр) на международную конференцию, исчез в первый же день и появился лишь в последний. «Жироду, – сказал ему Эррио, – вы самый своевольный и невидимый из видных людей». Да, он был своеволен, как лафонтеновский волк[739]739
  Имеется в виду басня Лафонтена «Волк и собака».


[Закрыть]. Он плохо переносил ошейник.

Второе искушение: женщины. Чистоплотный, элегантный, кокетливый, всегда, как и Жироду, прекрасно одетый, Лафонтен не отличался нравственностью в сердечных делах. Юный Расин носил в кармане Софокла и Еврипида; Лафонтен – Рабле и Боккаччо; Лафонтен непостоянен. С восторгом открывает он, что между болтливыми обманщицами, которых он описывал в своих сказках, и совершенными, но несуществующими женщинами, которых воспел в «Адонисе»[740]740
  Имеется в виду поэма Лафонтена «Адонис» (1658).


[Закрыть], есть промежуточная разновидность: светская женщина, тоже лживая, но прекрасная и умная (мадам д'Юксель, де Севинье и мадемуазель де Скюдери)[741]741
  Скюдери Мадлен (1607–1701) – писательница, автор многотомных галантных романов.


[Закрыть]. «Этот рассеянный чудак, говоривший о гнездах, росе, люцерне, должен был нравиться женщинам», – замечает Фарг. Однако взаимная склонность между Лафонтеном и светскими женщинами никогда не шла дальше «этого торжества аллегории, которое представляет собой дружба». В остальном он довольствовался, по собственным словам, местными красотками, встреченными в путешествиях, в Потье и даже Беллаке.

Третье искушение: свет. Лафонтен, как и Жироду, испытал его. Для одного это была академия, для другого – карьера. Но оба остались свободными среди светских людей. Лафонтен защищал впавшего в немилость Фуке[742]742
  Фуке Никола (1615–1680?) – государственный деятель, литературный меценат; в 1661 г., попав в опалу, был заключен в крепость, где и умер. Лафонтен тщетно пытался добиться помилования Фуке, в нескольких стихотворениях призывая короля к милосердию.


[Закрыть], как Жироду – Бертело, и написал «Мор зверей»[743]743
  «Мор зверей» – басня Лафонтена.


[Закрыть], резкую сатиру на придворных. Расин и Буало воспевали Людовика XIV, но ни Лабрюйер, ни Лафонтен не пошли на это. Жироду стремился пропагандировать Францию, но никогда – Ребандара.

Искушение литературой. Лафонтен позволил себе несколько героических од, как и все поэты той эпохи, но вкус к развлечениям и легкомыслие влекли его к куда более скромной на вид музе, которая вдохновила его на создание его шедевра – «Басен»; точно так же автор «Полноты власти» останется для нас прежде всего создателем «Интермеццо» и «Ундины».

И наконец, искушение скептицизмом и религией. После семидесяти четырех лет вольнодумства и распутства Лафонтен публично покаялся и попросил прощения у викария Сен-Рока и «господ из Французской академии» за то, что сочинил книгу «гнусных сказок»[744]744
  Стихотворные «Сказки» Лафонтена (1664–1685) написаны на фривольные сюжеты новеллистики Возрождения.


[Закрыть]. Жироду очень редко говорит о боге. Возможно, он был вольтерьянцем. «Так ли уж нужно богу, чтобы мы говорили о нем? Писателю достаточно воспевать деревья, реки, наслаждения души – и не во имя бога, который создал все это вовсе не для нас, а во имя человека». В «Битве с ангелом» Броссар, почти что списанный с Аристида Бриана[745]745
  Бриан Аристид (1862–1932) – политический деятель.


[Закрыть], говорит: «Атеист? Ничуть не бывало. Существование – это ужасное банкротство… Связывать с богом это понятие существования – такая же кощунственная подтасовка, как воображать его по нашему образу и подобию. Представление о существовании бога заимствовано из того же бутафорского реквизита, что и его седая борода». Единственное, что боги могут сделать для людей, – это не вмешиваться в их дела и не влезать в их душу. «Только тот сохраняет непосредственность веры в бога, кто не задает ему никаких вопросов».

Творчество Жироду лишено метафизической посылки. Истины, которым он учит, идеи, которые он защищает, касаются земной жизни, заштатных городков, любящих, детей, людей, непохожих на прочих. Его романы невозможно пересказать. Всякое изложение просто убивает их. Это не романы, а поэтические и юмористические вариации на различные темы, круг которых постепенно расширяется. Он не только не пытается быть реалистом, но смело создает совершенно ирреальные миры. Речь идет не о традиционных романах (особенно в первой группе, которую можно объединить вокруг «Симона»), а скорее о балетах, где в каком-то фантастическом и симметричном танце проходят герои и люди, провинция и Париж. Как и Жюль Ренар, Жироду задерживается на забавных подробностях, но если Ренар безжалостно подчеркивает шутовство своих персонажей, то Жироду любит облекать своих героев величием и красотой.

Но при этом его не оставляет юмор. Даже когда Жироду пишет о войне, тон рассказа остается мужественным и вместе с тем непринужденным. «Меня вызывает лейтенант. Я привык к офицерским причудам. В казарме вас может вдруг потребовать незнакомый капитан и спросить программу экзаменов на степень доктора права или же расписание пассажирских судов, которые идут в Китай с заездом на все лежащие по пути острова». Капрал-телефонист читает маленькие книжечки, которыми завладевает Жироду, как только обрыв связи вынуждает хозяина удалиться. «Он читает их так быстро, что всякий раз я нахожу новую. Время от времени товарищ спрашивает его: «Что ты читаешь?» – «Сердце в руке». – «Что ты читаешь?» – «Жерминаль». Приходит сообщение об обрыве линии у вишневого дерева, где расположен центральный пост. Он уходит, и на этот раз мне достается «Печаль египетских танцовщиц»»[746]746
  Имеются в виду книги, выходившие в дешевых «популярных» изданиях: «Сердце на ладони» Пьера Мортье, «Жерминаль» Эмиля Золя; автора третьей книги («Печаль египетских танцовщиц») разыскать не удалось.


[Закрыть]. В промежутках между этими сценами умирают люди, но комедия остается комедией.

Но вот лейтенант Жироду, одетый в парадную форму, прибывает в Португалию. Какой-то старый господин следует за ним, полный восхищения, он хотел бы знать, отчего погнулись ножны его шпаги: «Война? Сражение?» – спрашивает он. «Нет, – отвечаю я. – Чемодан». В Америке «рассматривают нашу форму, ведь мы пришли с войны… Есть ли на мне что-нибудь, что побывало на войне? Зажигалка? Все поднимают головы, гасят свои сигары и прикуривают от немецкой пули, теперь уж прирученной, которая идет по кругу. Вот делегаты города, который взял шефство над французским городом Перонной; у них есть карты Перонны, планы и фотографии, но они хотели бы знать, пользуется ли их приемная дочь любовью во Франции… Я заверяю их в этом; хотя сам я из центральной части страны, я сообщаю, что Перонна – родина Жанны Секиры[747]747
  Жанна Секира (Жанна Лэне, 1456 —?) – жительница города Бове (а не Перонны), прославившаяся своей храбростью при обороне города против войск бургундского герцога Карла Смелого в 1472 г.


[Закрыть], они уходят счастливые».

Он покорил американцев; после войны, несмотря на неприятные воспоминания, он почувствовал потребность снова встретиться с немцами и возобновить отношения с друзьями из Берлина и Мюнхена. Примечательна эта бесспорная тяга к немецкому романтизму со стороны самого французского из французов, лимузенца, так любившего Ватто, Дебюсси и Лафонтена. Сказки Ла Мотт-Фуке трогали его не меньше сказок Перро[748]748
  Перро Шарль (1628–1703) – писатель, автор знаменитых «Сказок матушки Гусыни» (1697).


[Закрыть]. В то время Франция и Германия считали себя врагами; в глазах Жироду они, скорее, дополняют друг друга. Он чувствовал, что ему было бы трудно жить без друзей из Баварии и Саксонии, романтиков и мистиков, приобщавших его к иррациональным истинам и тайнам, которые не произрастают на почве Беллака.

Из этого душевного раздвоения родилась книга «Зигфрид и Лимузен». В произведениях прославившегося после войны немецкого литератора Зигфрида фон Клейста рассказчик узнает стиль и даже отдельные фразы своего друга детства Форестье, пропавшего без вести французского писателя. На самом деле Клейст и есть Форестье, который потерял память после ранения, был подобран на поле боя и как бы заново воссоздан в немецком госпитале; и вот этот француз стал вождем немецкой молодежи. «В школах уже вошло в обычай спрашивать учеников, как они представляют себе жизнь Зигфрида фон Клейста до ранения», и, если бы он сам не запретил этого, биографы сделали бы его потомком настоящего Клейста[749]749
  Имеется в виду немецкий писатель-романтик Генрих фон Клейст (1777–1811); патриотические тенденции в его творчестве, связанные с борьбой против наполеоновской экспансии, были использованы в своих политических интересах германскими националистами.


[Закрыть], Гёте или Вертера. Рассказчик пытается пробудить в этом человеке без памяти французские воспоминания. Он рассказывает Форестье, как тот жил, будучи французом. «Мы останавливались в каждом лесу, чтобы собирать грибы… Вы носили в кармане первый том Вовенарга… В два часа мы встретились с мэром, поклонником греческого языка… в три часа с преподавателем риторики в Лиможе, сторонником отмены классического образования». В конце романа рассказчик везет Зигфрида в Лимузен, что дало прекрасный повод писателю воспеть воздух родины и кантоны провинции.

Роман? Безусловно, но прежде всего эссе о Франции и Германии, написанное человеком, который не только хорошо знал обе страны, но и любил их. Впоследствии на основе «Зигфрида» будет сделана пьеса, которая принесет Жироду его первый театральный успех. Отметим, кстати, идею: человек, потерявший память и лишенный прошлого, может начать жить заново. Мы не раз еще встретим ее в произведениях Жироду (где довольный человек охотно отказывается от своей судьбы), а затем и у Ануйя.

В «Зигфриде» еще немало словесной игры и «жирандолей», но это всего лишь орнамент. Главная тема – франко-немецкая дружба – делает Жироду честь. Начиная с «Беллы», где хоть и сохраняется та же форма, что в «Сюзанне и Тихом океане» и «Жюльетте в стране людей» (Кокто назвал бы ее «поэзией романа»), содержание становится весомей, так как автор познает жизнь общества уже не по-школярски. В «Белле» рассказ ведется от лица Филиппа Дюбардо, сына великого Дюбардо из Министерства иностранных дел, то есть Филиппа Бертело. Картина семьи Бертело, этого сборища гениев, где астроном дядя Гастон демонстрирует карту звездного неба, а хирург, химик и финансист рассказывают о своих последних экспериментах, исполнена величия. «То было человечество, ведущее разговор с самим собой на самом краю неведомого. То было последнее слово науки – ответ Эйнштейну, Бергсону… Спенсеру[750]750
  Спенсер Герберт (1820–1903) – английский философ-позитивист.


[Закрыть], Дарвину. В другой семье злословили бы о родственниках, здесь признаются в своем разрыве – надо надеяться, временном – с Лейбницем и Гегелем». В «Белле» школяр местами дотягивает до гения.

Другая часть диптиха, где дается портрет Ребандара (Пуанкаре), написана безжалостно – ничто так не раздражало Жироду, как эксплуатация войны в политических целях. «Каждое воскресенье он открывал свой еженедельный памятник погибшим и, стоя над этими чугунными солдатами, куда более гибкими, чем он сам, притворялся, будто верит, что убитые просто отошли в сторонку, чтобы обсудить суммы немецких репараций, и шантажировал это молчаливое жюри, взывая к его молчанию. Мертвецы моей страны были приписаны к общинам, из которых набирают судебных исполнителей, и сутяжничали в аду с немецкими мертвецами. Во имя этих мертвых, превратившихся в вереницу теней, в туман, он славил нашу ясность, счетную систему и латынь в своих мнимо логичных, сварливых и нечистых речах… Война? Но ведь не каждому представляется подобный предлог, чтобы оправдать в собственных глазах отвратительное политическое честолюбие».

Это, возможно, несправедливо и преувеличенно, но прекрасно.

На фоне вендетты Ребандаров и Дюбардо расцветает любовь новых Монтекки и Капулетти – молодого Филиппа Дюбардо и двадцатипятилетней Беллы, вдовы сына Ребандара, высокой, тонкой и молчаливой женщины. У самого болтливого человека Франции – самая безмолвная невестка. «И всякий раз, как Ребандар отправлялся болтать к своим мертвецам, его невестка шла помолчать к живым». Это Ромео и Джульетта, Родриго и Химена[751]751
  Родриго и Химена – герои трагикомедии Корнеля «Сид».


[Закрыть], их любовь все время в опасности, потому что Ребандар грозит арестовать за должностное преступление отца любовника Беллы. Та пытается бороться с судьбой. «Она схватила одной рукой руку моего отца, другой – руку Ребандара и хотела соединить их». Неосуществимая задача, и, потрясенная неудачей, Белла падает бездыханной. «Вот трюк, который придумала Белла, чтобы освободить моего отца из тюрьмы, – умереть от разрыва сердца».