Текст книги "Двое на одном велосипеде"

Автор книги: Анатолий Мошковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Санька с Васей тоже вышли.

Несколько пар в зелёных куртках с красными рябинками на спинах и в таких же зелёных брюках медленно топтались – танцевали в сторонке. Другие сидели на траве и курили, посматривая на них.

Саньке вдруг захотелось внести оживление и темп в танцы. Он схватил за худенькие плечи Васю и, сломив его сопротивление, бросился с ним в середину танцующих. И стал суматошно кидать его справа налево и слева направо, распугивая студентов.

Ну и конечно, опять был хохот.

Скоро на столбах возле палаток и в самих палатках загорелся электрический свет, поданный по проводам из Рябинок. Студенты уходили подальше от него. Уходили по одному, парочками, группками. Свет был слишком резкий, неуютный, и их тянула к себе всё сгущающаяся темнота летней ночи с россыпью звёзд на небе и невнятными чёрными силуэтами на земле.

Возле прудов вспыхнул и взлетел вверх громадный костёр, и Санька за руку, как папа на переходах через московские улицы, потащил Васю к огню.

Острые искры его стремительно уносились вверх и там смешивались со звёздами. Жаркие отсветы костра сверкали в молодых глазах студентов, выхватывали из темноты их шевелюры и лица, блестели на белых зубах смеющихся девушек. Все, кто не пел, не танцевал и не играл в палатках в шахматы, стояли, пританцовывали или молча сидели вокруг огня, гудящего и рвущегося как из паяльной лампы, к бездонному, беспредельному небу.

Санька чувствовал на своём лице горячее прикосновение этого огня, и от жара его, от беспокойства и счастья немножко шевелились на голове волосы и уносило куда-то высоко-высоко…

Глава 14. Эдька, Крылышкин и другие

Когда они возвращались домой, Вася наконец рассказал Саньке о человеке-факеле. Санька полдороги молчал, думал о чём-то, крепко сжимал своей жаркой пятернёй Васину руку, когда приходилось прыгать через рытвины, и потом, у ворот посёлка, сказал:

– А есть ли теперь такие? – И сам же ответил: – Должны быть, хоть и нет войны…

Уже у своей калитки он похвалил Васю:

– А ты к месту вспомнил, что мой дед хорошо играет на скрипке, очень к месту, хоть я и терпеть не могу его… Жаль мне его. Старый он, много прожил, а как мало понимает в жизни… Ну пока! – Санька пропал в темноте.

Вася не совсем понял, почему Санька похвалил его: просто неприятно стало, что все ругают Санькиного деда, вот и пискнул. Однако сейчас некогда было разбираться во всем этом. Как бы дома не влетело: Вася никогда не возвращался так поздно. Хорошо хоть, ещё не уехала мама – с ней ничего не страшно, она всё поймёт.

Так и случилось.

Все уже готовы были ринуться на поиски, но мама просила подождать. Бабушки подавленно молчали на терраске, а мама увела его в комнату, и Вася честно рассказал ей, где был.

Мама не ругала его, а попросила больше так поздно не возвращаться и поинтересовалась, правда ли, что вчера Санька избил Бориса. Вася сказал, что это враньё, никого Санька не избивал, а если и стукнул Бориса и тот шлёпнулся в пруд – так за дело. И в свою очередь спросил у мамы, кто это разносит по посёлку такую ложь.

– Люди, – расплывчато ответила мама, а Вася почему-то был уверен, что этим добрым словом она незаслуженно назвала Эдьку. – Я не против вашей дружбы с ним, – сказала напоследок мама, – но имей свою голову. Саня бывает слишком горячим и несдержанным и может сделать плохое, не желая этого. И если ты будешь всё время только с ним, у меня будет неспокойно на сердце…

Вася в душе был согласен с мамой: что правда, то правда, и, чтобы успокоить её, сказал:

– Ну что ты, мама! Я не буду всё время только с ним.

Вася твёрдо решил весь завтрашний день, последний день маминого отпуска, не уходить с участка, не покидать её. Это оказалось не так-то просто – уж очень тянуло к Саньке. Как никогда. И этот неожиданный взрыв «Пирата» в пику Эдьке, и отчаянный удар в защиту Крылышкина, и посещение лагеря студентов, и жар их гудящего костра – всё это так врезалось в Васину душу, что продолжалось и во сне и стояло перед ним вот сейчас, днём. Он давно знал, какой он, Санька, да, оказывается, знал не всё…

«Странно устроена жизнь, – думал Вася, – все к кому-то тянутся и совсем по разным причинам: он – к Саньке, чтобы научиться храбрости, умению всё делать и не унывать; Крылышкин – к нему, Васе, чтобы иметь защитника и тоже кое-чему поучиться… А Эдька тянется к нему по совсем иной причине – чтобы оторвать от Саньки с Крылышкиным и подчинить себе… Никогда ему это не удастся!»

Чтобы бабушки не особенно дулись на него за вчерашнее, да и просто так, чтобы размяться, Вася с утра поливал гряды: держал в руке прозрачную пластмассовую трубку на конце шланга, и вода медленно растекалась меж кустиков недавно окопанной картошки, с трудом просачивалась сквозь тяжёлую почву. Потом Вася вызвался поколоть дрова.

Бабушки при маме помалкивали, одобрительно кивали во время обеда, когда Вася быстро проглотил полтарелки вермишели и в три глотка разделался с котлетой.

Что вот будет без мамы? Две бабушки – вроде бы и хорошо: столько любви обрушивается на него, но, с другой стороны, и не очень хорошо: сразу четыре зорких, любящих глаза будут приглядывать за ним, сразу два голоса будут уговаривать его не делать одно и делать другое…

Вечером Вася с маминой мамой, бабушкой Надеждой, провожали маму до бетонки, и было очень грустно и щипало глаза.

– Ну, Васенька, через неделю увидимся… – Мама поцеловала его в щёку, в макушку с густыми вихрами золотистых, выгоревших на солнце волос и пошла по бетонке к платформе.

Мама шла и всё время оборачивалась – гораздо чаще, чем папа, – и махала Васе и бабушке Надежде рукой. Потом её фигура стала совсем маленькой, но мама всё ещё продолжала оборачиваться и махать.

– Ну пошли, что ли, – Вася дёрнул бабушку Надежду за локоть, и они зашагали к посёлку.

– Ничего, скоро мама приедет, – сказала бабушка, однако Вася не поднял даже головы. С ресниц его сорвалась и упала на горячий асфальт бетонки нечаянная слеза.

У калитки, ведущей к Мутному пруду, лениво стоял Борис, толстоплечий и презрительный. Он хмуро поздоровался с бабушкой Надеждой, а на Васю даже не поглядел.

Через несколько шагов бабушка оставила Васю – исчезла в калитке Сомовых.

Когда Вася вернулся на участок, там его уже поджидал незваный гость – Эдька. Он сидел у крылечка возле врытого ножками в землю стола и приветливо посверкивал своими живыми глазами.

– Проводили маму? Не горюй, нам с тобой скучно не будет! Знаешь, что я задумал построить? Этому губастому и не снилось такое!

– Не знаю и знать не хочу!

Вася пошёл в дом. Но укрыться от Эдьки ему не удалось. Он дёрнул дверь, проник на терраску и при этом не переставал трещать:

– Неужели тебе не интересно узнать, что я задумал? Я удивляюсь твоему равнодушию! Ты таким не был раньше… От кого научился?

– От кого надо, от того и научился!

Вася надеялся, что хоть теперь Эдька отстанет от него, однако, видно, Вася плохо знал Эдьку: он и не думал отставать. Был лишь один выход избавиться от него.

– Надо цветы полить. – Вася зевнул и потянулся. – Не хочешь помочь мне?

– Вообще-то можно… – чуть замялся Эдька. – Помочь – это всегда хорошо, но у меня сейчас есть одно сверхсрочное дельце, кончу – прибегу… Вот увидишь!

– Ну-ну, только поскорей! Не начну поливать без тебя.

– Можешь начинать, – совсем растерялся Эдька, не ждавший такого поворота, – а я обязательно постараюсь прийти…

Он быстро ушёл, а Вася, хотя раньше и не думал об этом, принялся поливать из шланга цветы, кусты смородины и крыжовника: нажал у колодца чёрную кнопку, и мотор напряжённо и радостно застучал…

Вода обрызгивала ему ноги, шорты, клокотала, размывая тяжёлые комья земли, весело разливалась под растениями. Она лихо смывала и относила жучков, мушек и Муравьёв, деловито бегущих по своим муравьиным делам, и на какое-то время Вася забыл о маме и о Саньке, который сейчас бегает где-то.

– Да хватит тебе, Васенька, отдохни! – сказала бабка Федосья, ползавшая на коленках у кустов чёрной смородины. – Уморился поди, успеешь ещё…

– Верно говорит Федосья, – поддержала сестру бабушка Надежда. – Да вот к тебе и гости, встречай…

Вася обернулся и увидел сестёр Сомовых: впереди шла Оля, за ней, как нитка за иголкой, – Валя; они почти всегда ходили парой, словно боялись, что если будут ходить порознь, на них нападёт бешеная собака или они заблудятся. Конечно же, боялась этого не самонадеянная Оля, а её младшая сестрёнка.

– Добрый вечер, Вася! – пропела она. – Мы решили построить скворечник, но ничего у нас не клеится… Помоги нам, пожалуйста!

Оля молчала и, поблескивая прозрачными глазами, с интересом поглядывала на Васю: как он к этому отнесётся?

Вася любил, когда его просили помочь что-нибудь смастерить: это очень приятно, когда тебя считают мастером! И так захотелось ему крикнуть что-нибудь вроде: «С удовольствием, девчонки, помогу вам! Идите! Вот кончу поливать и прибегу!» Но Вася не крикнул так, потому что знал: с девчонками надо быть сдержанными, и он довольно равнодушно сказал:

– А что не клеится-то у вас?

И продолжал поливать.

Бабушка Надежда кинула на Васю осуждающий взгляд и взяла у него шланг. Вася неторопливо отряхнул с рук воду, вытер их для важности о шорты, подошёл к девчонкам, спросил, есть ли у них нужный инструмент и гвозди, и только после этого пошёл с ними.

По дороге он вдруг подумал: а где Крылышкин? Как он себя чувствует после той драки? Вот, наверно, перепугался!.. Досталось бедняге.

Вася шёл по улочке, разговаривая с сёстрами, и не знал, что Санька видит его (тот медленно брёл от ворот) и, конечно же, Вася не мог знать и того, что когда он вошёл вслед за Олей на их участок. Санька с завистью вздохнул и подумал: «Пришли бы девчонки за мной – уж я бы разбился в лепёшку, а сделал всё, о чём бы они ни попросили меня. Да, видно, не попросят, побаиваются…»

На следующий день после завтрака Вася помчался выяснять, как живёт Крылышкин, почему не приходит к нему.

Крылышкин играл на полу терраски в серебристых металлических солдатиков – их у него было несметное количество, штук сто! В боевых рядах навытяжку, на одном колене наготове стояли бесстрашные русские воины в чешуйчатых кольчугах и шлемах, с мечами, топорами и щитами в руках, а на щитах гибкие гербовые леопарды, могучие медведи, всевозможные узоры; всадники с пиками наперевес мчались навстречу страшным тевтонским рыцарям с рожками на широких шлемах, и лошадиные металлические гривы грозно развевались на ветру…

На миг Вася залюбовался стройными воинскими рядами.

Увидев его, Крылышкин обрадовался, запрыгал, как маленький, и с ходу стал рассказывать Васе о том, как водил в сражения свои непобедимые фаланги Александр Македонский, как хитроумно выигрывали решающие битвы Наполеон, Суворов и Кутузов…

Вася присел рядом с ним на пол и целых полчаса слушал. Было жарко, душно, и он позвал Крылышкина искупаться на пруд, но тот наотрез отказался.

Вася с сожалением посмотрел на него.

– Из тебя, Петух, спортсмена хотят сделать, а ты…

– Эх, Вась-Вась, не обижайся, – тяжко вздохнул Крылышкин, – мама не разрешила мне выходить с участка.

– Тебе? Чего так? – поразился Вася.

– Да всё из-за той драки на пруду… – замямлил тот. – Кто-то сказал маме, что всё было из-за меня, что Борис чуть не исколотил меня… Ну вот, мама теперь и не выпускает никуда.

– А ты сбеги! – тут же предложил Вася. – Ты же ни в чём не виноват! Сбеги, и точка!

– Как это? – Крылышкин уставился на Васю большими недоумевающими глазами.

– Не читал, как это делается? Узники перепиливают решётки пилкой, спрятанной в хлебе, спускаются по верёвочной лестнице из окна или выбираются через подкоп и даже улетают на вертолёте с тюремного двора… Есть много способов убежать!

Крылышкин смущённо улыбнулся.

– А у меня всё открыто. Через подкоп легче, чем мне…

– Вижу, – протянул Вася и по-настоящему обиделся за Крылышкина, хотел промолчать, да не смог: – Я бы, Крыло, что-то предпринял… Нельзя же так! Кто наболтал-то маме про ту драку?

– А я откуда знаю?.. – надулся Крылышкин. – Давай поиграем в Ледовое побоище. Только уговор: Александром Невским буду я…

«Хорош из тебя Невский!» – подумал Вася и сказал:

– А я, значит, буду псом-рыцарем? Спасибо!

Васе стало скучно. Говорят, людей нужно воспитывать, влиять на них, чтобы они стали смелыми и решительными. Но как это делать? С чего начинать? Крылышкин, например, совершенно не поддаётся никакому воспитанию или влиянию!

Вася ушёл от Крылышкина и заспешил к Санькиному участку: теперь он имел на это полное право. Мама ведь не запрещала, а просила, чтобы он дружил не только с Санькой.

Он услышал впереди себя голоса, увидел несколько малышей, Эдьку с велосипедом и бабку Федосью. Вася хотел уже свернуть в сторону, чтобы не встречаться с Эдькой, но не сделал этого, а открыл от удивления рот: бабка Федосья вдруг протянула к Эдькиному велосипеду руку и сказала:

– Дай-ка мне, милок, попробовать… Умела же я когда-то кататься, и, сказывают, неплохо.

Эдька, видно, не хотел давать, но бабка Федосья уже положила руки на руль, прислонила велосипед к столбу, утвердилась на сиденье, поставила одну ногу в драном мужском полуботинке без шнурков на педаль, оттолкнулась от столба и поехала. Переднее колесо выписывало зигзаги; бабка, старательно горбясь над рулём, упрямо жала на педали, и её длинная сборчатая юбка путалась и мешала ногам.

Ребята – а вместе с ними и Вася, – радуясь неожиданной потехе, весело галдя, побежали за бабкой Федосьей.

– Ой, ой, держите меня! – вдруг закричала она, теряя власть над техникой: велосипед вопреки бабкиной воле свернул с дорожки и нёс её прямо на забор.

Ребята попытались догнать старуху, да было уже поздно. Переднее колесо ударилось о забор, и бабка Федосья завалилась набок.

Ребята помогли ей подняться.

– Я на дамском умею, а с этим не справиться! – смущённо сказала она и вдруг засмеялась.

Глубокие морщины на её лице разгладились, она враз помолодела чуть не на полвека.

– Лихая бабка! – обронил дед Демьян, наблюдавший эту сцену со своего участка, а Вася вспомнил слова бабушки Надежды, что когда-то Федосья была отчаянной, красивой и даже месяц отсидела в царской тюрьме в Твери за участие в стачке текстильщиц.

Вася развеселился и побежал к Санькиной калитке.

Саньки, как и следовало ожидать, на участке не было, зато там была Марина. Она загорала в купальнике у кустов крыжовника – вытянулась во весь рост на вытертом плюшевом коврике и читала. Марина сказала, что Санька, скорее всего, на стройке. Вася посмотрел в её янтарные, прищуренные от яркого солнца глаза, хотел спросить и не спросил, интересная ли была картина «Выстрел на Монмартре»: картина была про любовь, и Марина могла посмеяться. Она легко перекатилась на живот, подставив солнцу спину, а Вася побрёл к калитке.

По пути к дому Васю опять перехватили сестры Сомовы, и Вася с некоторым даже хвастовством снова демонстрировал младшей, Вале, свою ловкость, обстругивая рубанком дощечки для скворечника, заколачивая гвозди и работая ножовкой.

Глава 15. Свинцовое сердце

Два дня не видел Вася Саньку, возился на участке, читал, купался в Мутном пруду и с трудом уклонялся от непрерывных визитов Эдьки: тот буквально брал его, как крепость, приступом, но Вася был неприступен.

Два дня не видел он Саньку, два бесконечных дня!

А на третий к нему прибежал Крылышкин – видно, кончился срок заключения. Непривычно встрёпанный, напуганный, он, задыхаясь, выпалил Васе в лицо, что на стройке что-то случилось – какую-то студентку не то задело железобетонной плитой, не то она, студентка, упала со свинарника; Санька с бригадиром Мишей прибежали в посёлок и о чём-то говорят с тётей Лерой.

Вася бросился к Санькиному участку.

Крылышкин сказал чистую правду: бородатый бригадир Миша с каской в руке и Санька разговаривали у крыльца с тётей Лерой. Лицо у неё было очень сдержанное, строгое. Выслушав их, она коротко кивнула и быстро прошла в дом, а Санька с ключом в руке кинулся к гаражу.

– Чего, чего она сказала? – Вася побежал за ним.

Санька был серьёзен и не слишком разговорчив.

– Несчастный случай на стройке… Я там был, – ответил Санька, открывая дверь гаража, – надо везти в больницу… Я сказал студентам, что у нас есть машина и тётя Лера дома… Сейчас поедем за раненой…

Через несколько минут к ним подошла тётя Лера в спортивных брюках и куртке, села в машину, завела мотор, выехала из гаража и позвала в кабину бригадира. Миша тотчас влез и захлопнул дверцу.

– Тёть Лер, а я? – Санька подскочил ко второй дверце.

– Тебя не могу: нужно оставить место для девушки. – Тётя Лера решительно крутила баранку, разворачивая «Москвич», и через плечо смотрела назад.

Как раз в это время к гаражу подошёл со своей неизменной резной палочкой дед Демьян. Он, видно, уже знал обо всём, лицо у него было грустное, немного даже уныло-скорбное.

– Я не займу много места… Я сбоку где-нибудь примощусь! Даю вам слово! – в отчаянии крикнул Санька. – Я помогу нести её!

– Я сказала: нельзя! – ответила тётя Лера, и машина помчалась к воротам посёлка.

Дед Демьян стал закрывать на увесистый замок дверь гаража, покряхтел и бросил Саньке:

– Мы-то добрые и не отказываем, когда нужно, а они, твои студенты, не так-то деликатны с нами… Трудно им было поработать у нас? Инструмент и материал даровые, и я бы хорошо заплатил, а ведь не пожелали…

– Ты к чему это? – сразу полез в бутылку Санька. – «Москвича» пожалел, что ли?

– Ничего я не пожалел, паршивец! Коли беда, нельзя не помочь. Я про то, что для других ты хорош, а у себя в семье как враг действуешь… Да и прежде чем что-то пообещать, нужно согласие у старших спросить… Легко обещать то, что тебе не принадлежит, и беспокоить других, не считаясь с тем, что…

– Не думал же я, дед, что ты такой! – оборвал его Санька, ударом ноги откинул калитку, шагнул на участок и уже из-за забора крикнул: – Тебе бы свалиться со свинарника, и сломать ногу, и кричать о помощи… Понял бы кое-что! Да ты не свалишься, ты осторожный, разумный, не ходишь по краешку!..

Вася пошёл за Санькой.

Он уже сидел с Мариной возле куста крыжовника и неразборчиво, сбивчиво и быстро говорил, резко жестикулируя. Что он говорил, Вася понять не мог.

Он остановился в нескольких шагах от них, не решаясь подойти, до того Санька был разгневан. Вася расслышал только несколько обрывков фраз: «Ненавижу таких… Я бы!… А ещё люди… И ты хороша: не можешь открыть ей глаза на деда!» – «Я открыла, мама всё понимает…» – «Всё да не всё! Взяла бы меня в машину, если бы всё понимала!»

Так и не подойдя к ним, Вася спросил издали, и голос его прозвучал просительно и жалобно:

– А мне можно к вам?

Санька вскочил с земли.

– Чего же нет, иди сюда! – Быстрые карие Санькины глаза обежали участок. – Знаешь, что мы будем делать сейчас? Дед будет ругаться – и пусть. То, что ему плохо, нам с тобой хорошо… Мы будем плавить свинец! Осточертел мне дед вот так! – Санька резко провёл ребром ладони по горлу и побежал в свой полуигрушечный, полунастоящий домик, вынес из него кусок толстого тусклого кабеля и тупым топором принялся рубить его, отбрасывая сверкающие на срезах куски. – Собирай, Васька, топливо!

Вася стал ползать возле козел, собирать в кучку щепки и сухие еловые шишки.

Он очень любил плавить свинец и не раз с Санькой и папой (и папа, оказывается, любил это в детстве) отливал из него разные вещи – пистолет, нож, кортик, рыбку… Но у Саньки выходили эти вещи неизмеримо лучше, чем у Васи с папой: точней оттискивал форму в сырой глине и аккуратней заливал в эту форму расплавленный свинец, поэтому и отливки получались аккуратней и чище. Года два назад подарил он Васе свинцовый якорь – честь по чести, с лапами, штоком и ушком для цепи, тяжёленький и гладкий; до сих пор хранит его Вася: висит он на цепочке на стене возле его подушки…

Вася подносил щепки и шишки к их плавильной кирпичной печке (она находилась за калиткой у еловых посадок: поставить на участке дед Демьян не разрешил), а Санька лихорадочно работал: вытащил из своего домика старое ведро, наполовину наполненное каменным углем, который он подобрал на бетонке, мешок с шишками и берёстой, загрузил ими печку, потом плеснул из ковшика воду в большой ящик с глиной для форм. Плеснул и стал одной рукой размазывать воду, равномерно распределять на поверхности глины.

Пока вода медленно впитывалась в трещины и глина разбухала, Санька затолкал в печку принесённое Васей топливо, побрызгал предварительно керосином из бутылки, поджёг, поставил сверху обгоревшую кастрюлю с длинной ручкой, набросал в неё куски свинца и надоевшие ему отливки: сидящую птицу, черепаху, щуку с открытой пастью и большого лебедя с высокой, плавно изогнутой шеей.

Васе стало жаль этого лебедя – сейчас он потеряет форму, растает и превратится в подёрнутую желтоватой плёнкой тяжёлую свинцовую жидкость.

– Сань, оставь лебедя, – попросил Вася.

– Зачем он тебе? Сделаем что-нибудь похлеще!

Вася не стал больше просить.

– Ещё неси топливо, чего сидишь! – прикрикнул Санька, и Вася снова принялся рыскать по участку и ельнику.

Марина по-прежнему сидела возле куста крыжовника и, как показалось Васе, тихонько плакала. Хотя и делала вид, что читает. Она то и дело подносила к глазам руку – наверно, снимала слезинки. Так однажды, обидевшись за что-то на папу, плакала его мама, плакала затаённо, беззвучно и в отдалении – на краю участка, – чтобы никто не догадался. Но Вася увидел, и не столько увидел, сколько почувствовал, и, помимо его желания, на глаза стали наворачиваться слёзы. Ох как зол он был тогда на папу!

Почему же плакала Марина? Обиделась? На что? Ведь её мама сразу же поехала на стройку. Наверно, Санька говорил и ещё что-то обидное о тёте Лере.

Через несколько минут перед печкой неожиданно выросла высокая сутулая фигура деда Кхе, вынырнувшего из-за ёлочек.

– Вы опять за своё? Долго ли в такое жаркое лето вспыхнуть пожару? – Он снял старую соломенную шляпу без ленты, выразительно кхекнул, вытер вспотевший лоб и угрюмо покачал головой. – Вам забава, а какая может быть беда, одной искорки достаточно…

– Погасим, – бросил Санька.

Дед хотел что-то возразить, но вдруг ойкнул, сморщился и шлёпнул себя по голове.

Вася удивлённо уставился на него.

– Пчела, – дед Кхе перекосился от боли.

– Надо вытащить жало, – сказал Санька, – а то может раздуть. Давайте вытащу…

– Ничего, не раздует, – слегка даже обиделся дед Кхе и нахлобучил на голову шляпу. – А вы вправду занялись бы делом, мостики бы починили на дороге, толк был бы…

Эти слова Санька пропустил мимо ушей, и дед Кхе ушёл, продолжая ворчать.

Вася снова стал собирать топливо. И пока он собирал его, Санька что-то выреза́л ножом в ящике с сырой глиной. Потом засовывал новую порцию щепок и сухих сучьев в печурку, а Вася пытался понять, что хочет отлить Санька. Пытался и не мог.

Когда куски свинца и все фигурки, в том числе и великолепный лебедь, осели, расплылись и погибли, превратившись в тяжёлую жижу, Санька взялся толстой брезентовой рукавицей за ручку кастрюли и осторожно, тонкой струйкой принялся лить в форму.

Свинец медленно двигался, заполняя все выемки и углубления, и скоро стал застывать. Санька подцепил палочкой затвердевшую фигуру, подождал с полминуты, поплевал на неё, полил водой, и та закипела, быстро испаряясь. И вот тут-то раздался пронзительный голос бабки Федосьи:

– Васенька, где ты? Вася!..

Васю так и передёрнуло всего. Он решил было спрятаться куда-нибудь, но из-за дома вышла бабка и стала звать его, уверяя, что он зачем-то срочно нужен.

– Иди, иди, – сказал Санька внезапно дрогнувшим голосом, – они тебя напрасно звать не будут.

Вася недоверчиво посмотрел на него, но спорить не стал и пошёл. Конечно же, он срочно был нужен бабушке Надежде, чтобы в который уже раз услышать, что нельзя надолго убегать с участка, не сказав куда, и что если ему очень уж нравится Санька, пусть позовёт его к ним. Они не будут против. Спокойно выслушав это, Вася сказал:

– Я скоро приду… – сорвался и побежал назад.

Навстречу ему по улочке медленно двигался тёмно-синий «Москвич». Тётя Лера вылезла из кабины, когда Вася поравнялся с машиной.

– Тёть Лер… – спросил он и запнулся.

– Тебя, наверно, интересует, как там дела? – помогла ему тётя Лера, открывая двери гаража. – Ещё неизвестно, рентген покажет, есть ли переломы…

К тёте Лере подбежала Марина и быстро, жарко, нетерпеливо заговорила:

– Мам, ну как там? Мам…

Вася юркнул в калитку и рассказал Саньке всё, что узнал.

Санька кивнул и вылил свинец в новую форму.

Вася поднял с травы отливку, сделанную из старой, непонятной ему формы, и опешил. Это был чёрт! Да, да, чёрт с длинным хвостом с кисточкой, на копытцах и с кривыми рожками. Он словно прыгал, плясал и при этом, широко разинув рот, хохотал своим чертовским смехом Васе казалось, он слышит этот смех… Ну и ну!

– Зачем звали? – сухо спросил Санька. – Дом загорелся? Или на участке наводнение?

– Да всё бабушки… – Вася прятал от стыда глаза. – Всё они беспокоятся, что со мной что-нибудь случится… Прямо не знаю, что делать с ними.

Санька вздохнул, потёр большим кулаком лоб и угрюмо пробурчал:

– Не завидую я тебе, Васенька… Думаешь, я не понимаю, в чём дело? Ноги моей больше не будет у вас! Ты живёшь не намного лучше меня… – Санька презрительно сплюнул.

Потом быстро вынул из формы новую отливку, снова сунул её в кастрюльку, из которой она недавно вышла, высыпал на землю верхний слой спёкшейся глины, полил ящичек водой, привычно разровнял рукой оставшуюся глину и вырезал в ней ножом что-то вроде репки. Вырезал ещё одну точно такую же репку, подправил пальцами, отошёл и стал ждать, когда свинец в кастрюльке расплавится.

К ним подошла мачеха.

Санька набычился и, опустив голову, напряг скулы в ожидании того, что сейчас будет.

– Саня, – мачеха остановилась возле печки, – мы её отвезли. Славная девушка… Обошлось бы всё…

– Должно, – невнятно пробубнил Санька и медленно поднял голову.

Мачеха не уходила; она стояла перед ними, зорко посматривая то на печку, то на Саньку с Васей, потом, обернувшись, кинула быстрый взгляд на Марину, уже сидевшую возле куста крыжовника, – от Васи не укрылся этот взгляд, – опять посмотрела на мальчишек, кажется, хотела что-то сказать, но почему-то не говорила. Затем легко нагнулась, подняла пляшущего чёрта и оценивающе прищурила глаза.

– Хм, странно! Что это тебя потянуло на чертей?

Санька напряжённо пожал плечами.

– А чёрт получился выразительный, другие твои отливки – так себе, а чёрт ничего… Не уничтожай его потом, ладно?

Санька сдержанно кивнул.

Мачеха ушла, и тогда Санька начал энергично действовать. Взял рукавицей ручку кастрюльки и принялся быстро лить свинец в две оттиснутые формы.

Когда отливки остыли, Санька вытащил их из формы и подал Васе.

Отлично сделанные, гладенькие, они приятно грели руки, но Вася взял их с каким-то странным, немного даже тревожным чувством: зачем он даёт ему их? Отлил бы что-нибудь необычное, интересное, а то ведь какие-то репки… Отдал бы ему того лебедя, вот бы Вася был рад!

– Подари их своим бабкам, – жёстко сказал Санька, – у них такие мягкие, такие непрочные сердца, так они волнуются за тебя!

Сердца! Конечно же, это были сердца! Как Вася сразу не догадался… Чего только не отливал Санька: и топорики, и кинжалы, и парусники, а вот сердца – первый раз.

Вася как-то смущённо, неловко улыбнулся и спросил:

– А зачем они им? У них что, нет сердец?

– Так я же сказал тебе: пригодятся; эти гораздо прочней тех, и не нужно будет так страдать за своего любимого внука.

Видя, что Вася не очень понимает его и думает, что он насмехается над ним, Санька совершенно ясно и чётко – значит, и так может! – сказал:

– Правду говорю. Авось пригодятся. Ну топай. Потом скажешь мне, как они благодарили тебя…

Вася взял ещё тепловатые тяжёленькие сердца и пошёл на свой участок. «Подарить им или не нужно? – думал он. – Лучше не дарить, могут обидеться».

Не нужно дарить. А собственно, почему не нужно? Боится он своих бабок, что ли? Они-то не очень считаются с ним и почём зря ругают Саньку. А он, Вася? Может быть, получат эти подарки и немножко призадумаются?

Бабка Федосья палочкой размешивала что-то в ведре и, согнувшись, так сосредоточенно делала это, что не услышала, как подошёл Вася. Она вздрогнула всем своим худым, костистым телом, когда он проговорил:

– Баб, вот тебе… От Саньки…

Вздрогнула, выпрямилась, взяла сердце, удивлённо посмотрела сквозь сильные очки и сказала:

– Что это? – Но, видно, сразу догадалась: – А зачем оно мне? Что я буду с ним делать? – И поспешно вернула сердце Васе: – Иди и отдай, у кого взял!

Васе стало жаль бабку Федосью. Ни за что ведь обидел.

Он пошёл к дому, спрятав оба сердца в карман. Он твёрдо решил не вручать Санькиного подарка бабушке Надежде. Мало ли что Санька велел. Так бабок ничему не научишь. У Васи должна быть своя голова. И она есть, есть! Но бабушка Надежда стояла на крыльце и поджидала.

– Ты что это ей давал? Покажи-ка мне.

– Ничего интересного! – Вася, не вынимая рук из кармана, с силой сжал оба тяжёлых, вгорячах отлитых сердца.

– Вася…

– И не проси, не проси, баба! – внезапно крикнул Вася, резко изменил направление и побежал к сараю.