Текст книги "Мой встречный ветер (СИ)"

Автор книги: Анастасия Зарецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

– Я не умру от скуки, даже если мне придется молча сидеть рядом с тобой.

– А если стоять? На семинаре у Ивченки…

О, это были легендарные семинары – по визуальной журналистике. Даже само название предмета предполагает, что придется много смотреть. Но проектора в аудитории не было. Мы боролись за перенос пары в нормальную аудиторию – честно, но, видимо, недостаточно энергично, потому что добиться переноса не удалось. Поэтому весь семестр от перемены до перемены стояли возле маленького экранчика – картинки нам показывали на ноутбуке. После физкультуры меньше устаешь.

– Даже тогда. – Мы отсмеялись, и он добавил: – Мне просто нравится находиться рядом с тобой.

Попрощавшись с бариста, мы покинули кофейню.

Воздух пропитался влажностью и свежестью, капельки дождя блестели на листьях хаотично, как рассыпавшиеся хрустальные бусины, и ручейки бежали по тротуарам – хоть сейчас хватай бумагу и складывай белоснежные корабли. А солнце светило по-дурному яркое, будто за несколько предзакатных минут пыталось отыграться за весь пасмурный день. Припекало даже через толстовку, и смотреть прямо было невозможно – только вниз.

Мы направились в сторону института – расходиться – и в этот момент Пашка заметил:

– Я хотел сказать тебе одну вещь.

– Говори, – ответила, и голос сел, хотя я еще не успела понять, что волнуюсь.

– Ника…

Да и сам Пашка, кажется, растерялся на несколько секунд. Но затем настойчиво повторил:

– Ника.

И еще несколько секунд молчания.

– Да?

Он остановился, заставив затормозить и меня. Повернулся в мою сторону, вцепился взглядом во взгляд, и зелень, исходящая из каемки его радужки, будто зашелестела, заволновалась на ветру.

– Ты мне нравишься. Не как друг.

Проговорил на одном дыхании. И плотно сомкнул губы.

– А как?

Всё слилось в одну картину – солнце, воздух, листва, асфальт, кораблики, что и в реальности-то не существуют. Я услышала собственное сердце так отчетливо, будто вынула его из грудной клетки и поднесла к уху подобно морской ракушке.

– Как девушка.

Он отвернулся в сторону. Зажмурил на мгновение глаза.

Я обхватила левую ладонь правой… или правую – левой, не имеет значения, потому что пользы от этого действия не было никакой.

– Паша. – Назвать его так же, как всегда зову в собственной голове, я не осмелилась. – Я очень ценю общение с тобой.

Он кивнул – будто именно такой ответ и ожидал.

– Но, если честно, я не знаю, что и сказать.

Хотя знаю – Ник был прав.

Такой момент, до невозможности личный для нас с Пашкой, а я все равно вспоминаю о Нике.

С куста спорхнула мелкая коричневая птичка, и брызги полетели во все стороны. Неужто сидела в укрытии все это время, пока не закончился дождь? Нужна особая кофейня – для птиц… Чтобы им было, где прятаться от погодных невзгод.

И еще было бы неплохо придумать местечко для людей, где они могли бы скрываться от всяких тяжелых разговоров.

– Мы можем остаться друзьями, – сказал он тихо. И вновь сдвинулся с места, только пошел в три раза быстрее обычного. Я и не знала, что Пашка может развивать такую скорость.

А я помчалась следом, выкрикивая ему в спину:

– Я тебя обидела?

Пашка затормозил:

– Нет, ты была честна.

– Но я ведь ничего не сказала. Мне нужно подумать над этим.

– Если бы тебе было, что сказать, ты бы сказала сразу.

Он вернулся к типичному сегодняшнему себе. Вновь не смотрел в мою сторону. И, кажется, собирался молчать до самого конца прогулки, но я все никак не могла завершить этот разговор.

– Нет, ты не прав. Мне нужно время, чтобы… подобрать слова, что ли?

– Подбирать слова – это профессия. А я хотел услышать искренние. Я знал, что каким-то таким, скорее всего, твой ответ и будет, но не мог не рискнуть, верно?

Мы ведь уже разговариваю об этом. И сошлись на противоположных мнениях.

– Хорошо, – сказала я.

А что хорошего – и сама не поняла.

Мы вышли из парка, осталось пять минут до тех институтских колонн, возле которых мы встретились. И тут Пашка начал, как ни в чем не бывало:

– Когда в последний раз на дачу ездили, птичку видел забавную. На дрозда похожа, только брюшко белое, а грудка рыжая…

Будто наш предыдущий разговором оказался паззлом, случайно вставленным не в то место. А тут эту нелепую ошибку обнаружили, и паззл скинули в общую коробку до более подходящего случая.

Обсуждать птичек оказалось куда приятнее.

Вот так, на правах людей, взаимно романтичных к природе и невзаимно – друг к другу, мы и дошли до колонн. Пашка хотел меня проводить, а я отказалась. Вдруг опять дождь? Как он тогда домой побежит? И все в таком духе. Тогда Пашка предложил:

– Погуляем еще?

– Наверное…

Романтичность (к природе) испарилась мигом. А неловкость (друг к другу) осталась.

Мне показалось, что Пашка потянулся к моей ладони, но быстро остановил сам себя.

– Ты ведь избегала меня, потому что боялась это услышать?

Я помотала головой из стороны в сторону, но как-то совсем неубедительно.

– Ты тогда намекал. Когда красили голову.

– Да, – он слабо улыбнулся. – Это был намёк. Можно обнять тебя на прощание?

– Можно, – я пожала плечами. – Вроде как мы еще до этого решили, что можно.

Пашка резко шагнул вперед и прижал меня к себе – куда крепче, чем в прошлый раз. Носом уткнулся в волосы, и кожей головы я почувствовала его дыхание.

Эксперимент. Я хотела попробовать. Трепетания не было.

И почему я не утопаю в этом объятии? Почему по коже не бегут искорки, не мерцают, как лампочки на гирляндах? И, что тоже немного интересно, – тонет ли Пашка, сияет ли он? Впрочем, если бы он сейчас решил ответить на эти вопросы, я бы не стала слушать.

– Останемся друзьями, – сказал он не то для меня, не то для себя. И шагнул назад.

– Получится? – Я поправила прядь волос, упавшую ему на лоб. Он перехватил мою ладонь, плавно опустил – и отпустил.

– Получится.

А я подумала… все-таки вот где она – та черта, которая отдалит нас друг от друга.

С дождями, кажется, на сегодня все-таки было покончено. Когда я вернулась домой, уже смеркалось, но небо было до того чистое-невинное, что прошедший ливень выдавали только лужи.

Мама была на занятии – знаю, поскольку сама занималась ее расписанием. А папа, впервые за долгое время вернувшись с работы вовремя, сразу после ужина ушел в гараж. Об этом мне сообщил Илья. Он сидел на кухне с кружкой чая, оттопырив мизинец, как какой-нибудь аристократ. Вообще, удивительно было видеть его за кухонным столом, а не за рабочим.

– А ты чего тут расселся? – спросила сразу же после того, как Илья сдал папу.

– Ну вообще – жду тебя.

– Опять что-то должна?

– Вот иногда думаю, Ника… – братец очень тяжело вздохнул. – В кого же ты такая злая? Кто тебя так сильно обидел, что ты теперь вымещаешь всю злость на мне, ни в чем не виноватом…

– Нормальная я, – буркнула. Но все равно – стало немного стыдно. – Так зачем ждешь?

– Просто. Погода нелетная. А у тебя прогулки.

– Волновался, что ли?

Илья ничего не ответил. Только наградил меня тяжелым взглядом. Затем поднялся – и я заметила, что левое запястье у него обмотано эластичным бинтом. Он достал кружку, бросил в нее случайный пакетик чая из моей коллекции, залил водой, уже, вероятно, остывшей. Поставил на то место, которое я обычно занимаю я.

– Присаживайся, рассказывай, как погуляла. Должна рассказать, не мог же ждать зря?

Спорить перехотелось, и я покорно плюхнулась на стул.

– У тебя рука болит?

– Немного, – Илья пожал плечами, – видимо, из-за компьютера.

– Может, к врачу?

Мой Илья – балбес, он может до последнего терпеть, но не обращаться за помощью. А вдруг там что-то серьезное?

– Ну и что он мне скажет? Посоветует мазь. Или сменить профессию. Ника, давай-давай. Я жду, опять.

Он вернулся на свой стул и даже мизинчик вновь оттопырил.

В кухне царил сумрак, тенями гнездился на лице, прятал детали того, что происходит по сторонам. Видно было лишь, что творится прямо перед тобой – мы, наверное, постоянно находимся в состоянии сумрака, раз не привыкли (не хотим или не можем) замечать вещи, происходящие вне нашего поля зрения.

Прямо перед были глаза Ильи.

Уставшие, что ли, будто он самолично только что бегал под дождем. Тоже нашел бы себе подружку, чтобы она о нем заботилась и вселяла немного живости. Главное… главное, не такую, как я, которая отвергает чуть что.

– Мне одногруппник в симпатии признался.

Сказала – и сама не поверила, что это совсем недавно произошло именно со мной. Приснилось – пожалуйста, или придумалось в порыве мысленного полета. Не могло это всё быть в реальности.

– Типа в любви? – Илья совсем не выглядел ошарашенным.

– Такого слова не прозвучало. Он сказал, Ника… – Голос задрожал, будто еще мгновение – и меня во второй раз за день попросят ответить на это признание. – Ника, ты мне нравишься, но больше, чем друг… или не как друг, а как девушка. А я сказала – нет слов. Прямо так и сказала. Обидела.

Илья несколько мгновений помолчал, потом заметил:

– Даже если обидела – в этом нет никакой твоей ответственности.

– Позволила понравиться кому-то больше, чем друг, – я хмыкнула. Звучало ведь по-глупому, но как сильно беспокоила вся эта ситуация. – А где эмоция? Что-то не вижу, чтобы у тебя глаза округлились.

Не выдержав, я все-таки щелкнула выключателем. Кухня залилась желтым светом плавно, неравномерно, как будто поглотилась туманом. Илья сощурился.

– Чему тут удивляться? Я скорее удивлен тому, что ты таких признаний не приносишь по несколько штук в день.

– А должна?

Вот у меня уже точно глаза стали двумя фарфоровыми блюдцами с серой каемочкой.

– Прикольная ты. – Честное слово, я не помню, чтобы кто-то когда-то говорил мне, что я прикольная… – Такая вся… с тонкой душевной организацией, себе на уме, но цепляет.

– Ну спасибо, – пробурчала я. Обозвал меня чокнутой, но сделал это красиво. Типичный мой Илья. – Но делать-то мне что? Как теперь с ним общаться?

Илья пожал плечами.

– Ему тоже будет не в кайф, если ты будешь разыгрывать взаимность, но при этом ее не испытывать.

– А что мне тогда разыгрывать?

– Ничего. Если ничего к нему не испытываешь, так и скажи, чтобы он не ждал. Хотя я уже понял, что ты любишь заставить всех подождать. – В меня полетел укоризненный взгляд. – И, если после таких признаний в принципе не сможешь продолжать общение, то тоже не молчи об этом.

– Так и сказать? Прости, не могу говорить? – И тонна сомнения в словах.

– Лучше так, чем по темным закоулочкам прятаться.

– Тебе, умному, легко советовать. – А сама задумалась: подобные советы ведь спроста не берутся. Значит, и Илье однажды приходилось наблюдать, как кто-то там прячется?..

– Вот именно, – Илья поднялся со стула и щелкнул меня по носу рукой, свободной от бинта.

Вернулась с занятий мама, а вскоре и папа спустился к нам, простым людям, с гаража в квартиру. И оба спросили у меня, не попала ли я под сегодняшний ужасный ливень, и еще дважды я призналась, что попала, пока гуляла. Но про признание больше никому не сказала. Даже подружкам. Думаю, они сами все поймут, как только начнется сентябрь.

Год назад, в первые дни учебы в институте, я постоянно бродила по коридорам, силясь отыскать нужную аудиторию. Здание старое, со множеством поворотов, и даже корпуса у нас есть, в которые можно пройти лишь через определенную дверь определенного этажа…

Помню, был второй или третий учебный день, и мне нужно было попасть как раз в один из этих корпусов, а я не могла понять, как туда перейти – обидно было чуть ли не до слез. Потом услышала шаги за спиной. Это был мой одногруппник – взъерошенные волосы, но выражение лица донельзя ответственное. Сказал, что узнал меня. И предложил поискать аудиторию вместе. Так и началась вся эта история.

Но теперь-то мы будем ходить по-отдельности.

Сможет ли меня найти? В самых темных закутках…

3.3

Одна из ночей, когда совершенно не получается уснуть, хотя в день накануне – этот конкретный день – не случилось ничего такого, что могло бы настолько сильно задеть хрупкую душу.

После Пашкиного признания прошло целых четверо суток. Он еще пару раз спросил у меня, как дела, а я ответила, что все идет как всегда, но дальше наше общение не продвинулось. Зато сейчас, рассматривая потолок в поисках истины, я осознала вот какую забавную вещь – ведь не так уж тяжко мне было пережить это волнительное событие.

Преимущества творческого человека.

Я как будто смотрела на все, что происходило тем днем, со стороны – сбоку ли, или сверху, не знаю. Будто это не я участвовала в том разговоре, а моя лирическая героиня. Которая нужна была ровно на единственное мгновение, то самое. Может, однажды я напишу об этом стих: как кто-то признался, а кто-то отверг, и ведь даже тогда я буду писать не про себя…

И так каждый раз. Множественное расщепление личности.

Иногда скажу какую-нибудь глупость или решусь на поступок, на который бы не решилась в здравом уме. И где-то внутри себя оправдываю это опытом, который получу в итоге – и который пригодится мне в творчестве. Чаще всего, правда, случается так, что опыт никаким образом не пригождается, а я жалею потом, что вообще решилась во все это ввязаться.

Кто-то достаточно смелый, чтобы признаваться другим, а мне бы найти смелость самой себе признаться – из волнующих событий было еще одно. Ник.

Он написал – я возвращаюсь, и я подумала, ну и черт бы с тобой, делай что тебе угодно, меня это никак не должно волновать. Но вчера, то есть спустя двое суток после этого сообщения (отоспался?), пришло следующее:

«можем наконец по-нормальному встретиться и погулять».

Брошусь ли я – помнится, задавалась вопросом, – так вот, я брошусь.

* * *

Были и приятные новости во всей этой кутерьме.

Следующим утром я проснулась поздно, если этот насильственный подъем можно назвать пробуждением. Пошла пить кофе, в голове крутилось – день испорчен, и так всегда, когда не высыпаюсь… И там, уже на кухне, меня настигла Полинка: она оживила нашу общую беседу своим сообщением. Бабушка выздоравливает. Из больницы ее уже выписали, хоть и на строгий постельный режим. Полинкина семья еще немного побудет рядом, наблюдая и ухаживая, но до конца лета все точно нормализуется.

Мы с Олей бросились наперебой ее поздравлять. И напоздравлялись аж до того, что после обеда решили созвониться, чтобы обсудить последние новости.

Пашка молчал. И Ник тоже – его время придет чуть позже.

Целый день я вновь была предоставлена сама себе. Впрочем, непрочитанных книг у меня по-прежнему оставалось много… Взялась за подростковый роман. И как же так получается? У тебя, всей такой необычной (и прикольной – цитата Ильи) в жизни не происходит ничего захватывающего. Зато героиня, которую представляли совершенно невыдающейся и даже скучной, ввязывается в воодушевляющие приключения… Я явно делаю что-то не так.

Сначала слово дали Полинке. Она не стала подробно распространяться о бабушкином диагнозе – все-таки, думаю, это слишком личное и касается лишь их семьи. Зато поделилась нелепыми случаями, которые успели с ней произойти. Говорит, в больницу не хотели пускать – очень уж охране не понравились провода ее наушников…

Так удивительно. Чем старше человек, тем меньше уверенности, что он освободится от очередной болезни. Я рада за Полинку, но каждый раз мне еще и становится грустно за себя. Слишком рано наступил тот момент, когда моя бабушка проиграла. Боролась так упорно, а потом, холодным декабрьским утром, мама разбудила меня и сказала, что бабушки больше нет.

До того самого момента думалось – вот я стану взрослой, и найду себе кого-нибудь достойного, и издам сборничек своих стихов, и мы приедем к бабушке в гости, и она скажет, что ни разу во мне не сомневалась, ни единой секунды. А теперь приезжать – некуда. Не перед кем быть внучкой, хрупкой и ранимой.

И все-таки на созвоне говорила в основном Оля – как и всегда, когда мы собираемся втроем. У Оли-то с приключениями дела обстоят нормально, по законам логики. Интересная Оля – интересные истории. Ей либо самой пора за перо браться, либо в срочном порядке надо искать кого-то, кто сможет достаточно полно описывать ее жизнь. Потому что у меня, например, никогда не получается подобрать слов даже для того, чтобы ее истории пересказать; не говоря уж о том, чтобы преподнести свои собственные.

Много там чего было, а уж с историй про котов ее мамы мы вообще хохотали до упаду, мгновенно позабыв обо всех беспокоящих нас вещах. Оля когда-то принесла их с улицы, брата (черного котика) и сестру (у нее шерсть белая с черными вкраплениями, как у барса), и это были самые гордые и непоколебимые коты, про которых мне когда-то доводилось слушать. Людей заставляли ходить по струночке.

А еще она познакомилась с мальчиком.

Точнее, так. Они ехали в одном автобусе из одного и того же пункта отправления в один и тот же пункт назначения по дороге Оли домой. И вообще это он с ней познакомился. Приметил с самого начала, когда влетел в автобус за две минуты до отправления. И нагло занял свободное место слева от нее, что ей очень не понравилось. Ибо эту поездку Оля хотела провести в одиночестве.

Он оказался нашим ровесником – тоже закончил первый курс.

Правда, учился в авиационном институте. На инженера-технолога. А вообще папа у него пилот, и в принципе весь отцовский род связан с самолётами – тётя работает стюардессой, вечно шлёт фотографии с южных стран, дедушка когда-то на кукурузнике обрабатывал поля. А мама очень любит путешествовать, правда, воздуху предпочитает железные дороги. Но, как мы помним, далеко не уедешь на поезде…

Когда они покидали город, Оля про себя отметила, как завораживающе отражаются облака в стеклянных окнах высотки – близился закат. А он придвинулся ближе к ней и сказал вслух – смотри, как красиво, показывая на те самые отражения.

Оля думала, что той легкой, но совсем ничего не значащей беседой все и закончится. Так что даже с нами не стала ей делиться. Однако они встретились вновь – уже на следующий день. Парень обрадовался Оле, как родной; зато она сделала вид, что видит его впервые, и вообще они шли в магазин вместе с мамой. Однако мама Оли уделила парню куда больше внимания. Спросила у Оли, знакомы ли они, и тот, довольный, тут же оказался рядом, будто кто-то его приглашал.

Звали его Костей.

В автобусе Оля не успела спросить, как его зовут. Зато в их вторую встречу он прежде всего назвался. И только потом уже заявил, что они с Олей, дескать, старые друзья-студенты.

Оля, во-первых, была еще молода, для старого-то друга. Во-вторых, с подобными личностями дружбы не водила.

А потом выяснилось, что им нужно в один супермаркет (хотя что-то подсказывало Оле, что Костя несколько перестроил свои планы, стоило им пересечься). И как-то так всё закрутилось и завертелось, что они до сих пор продолжают видеться каждый день.

Он высокий и широкоплечий, волосы светлые и мягкие – такие завиваются, стоит слегка отрасти. Мы с Полинкой синхронно поинтересовались, откуда настолько любопытные тактильные оценки, но Оля ничего не ответила и вообще засмущалась, хотя обычно отшучивается.

Жизнь у девчонок налаживалась, и я подумала – а вдруг налаживается и у меня? Если в какой-то период жизненного пути мы с ними соприкоснулись, то и тренд развития у нас сейчас общий: одновременно достигаем успеха и идем на спад. Всё налаживается, а мелкие неприятности – это чтобы не расслаблялась. Где-то я читала, что после пяти приятных событий должно происходить одно неприятное, таков закон, иначе теряется вкус жизни.

Столько всего хорошего происходит, решила я, а потом, уже после нашего разговора, по привычке проверила соцсети. И обнаружила то, чего никогда уже не надеялась увидеть (но когда-то – очень хотела).

Вадим написал. Прежний мой человек.

У него даже аватарка была прежняя. Черно-белая фотография, он на фоне кустов сирени, держит цветущую ветку – показывал мне, как надо позировать. А лицо скептичное-скептичное, чтобы ни у кого и мысли не возникло, что Вадим занимается подобными демонстрациями всерьез.

Прошлая весна.

Моя аватарка – с того же дня, только я стою в профиль, тогда еще длинные волосы собраны в пучок, развевается на ветру нежное белое платье, я тогда надела его в первый и последний раз. Кусты сирени уходят вдаль, цивилизации совсем не видно, и я уже не я, а героиня викторианского романа, Элизабет Беннет, не меньше.

Вадим говорил – слишком печальная. Потом он остался в прежней жизни, а радостнее я так и не стала.

Теперь зачем-то вернулся.

Звал гулять.

Так и написал – Ника, пойдем гулять по-настоящему, намекая на те несколько минут, что мы шли рядом по дороге от супермаркета до моего подъезда. Я зажмурилась в первое мгновение – думала, это сообщение принесет мне боль, и приготовилась заранее.

Но сердце осталось спокойным, и я открыла глаза.

Не нашлось места для боли. Лишь для удивления и, может, светлой скорби – «спасибо за то, что случилось», но никак не «мне так жаль, что этого больше не повторится».

Море высохло.

Я теперь была свободна.

Перестало болеть нечто внутри при упоминании Вадима. Нашелся новый кандидат, который любезно предоставил себя на эту роль – того, от кого всё внутри будет болеть.

Одно сменяет другое.

Когда-нибудь я с головой уйду в работу и творчество, и, клянусь, перестану так сильно зависеть от людей.