Текст книги "Мой встречный ветер (СИ)"

Автор книги: Анастасия Зарецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

2.11

В общем-то, рассказать мне особо и нечего.

Иногда случается, что нечего рассказывать. В такие моменты лучше и не пытаться. Если хочется молчать – молчи, не выдавливай из себя истории, все равно вряд ли получится что-то дельное.

Ибо, по правде говоря, если зачем-то вся эта лирика и нужна, то только чтобы я смогла превратить хор запутанных мыслей в голове в нечто более-менее структурированное и стройное. Выгрузить на лист и отпустить. Освободить место для чего-то нового.

Если молчу, значит, говорить еще не время.

А требовать рассказы с меня некому – кто платит, тот и заказывает музыку, а я пока что не получаю ни копейки.

Скоро, надеюсь, я стану суперизвестной журналисткой, и каждое слово, напечатанное мной, будет стоить как минимум доллар. Сначала я начну принимать ванны с шампанским, а потом попросту зароюсь в своих деньгах, да так и задохнусь…

Июль оказался неизбежным.

Как снежный ком, скатывающийся откуда-то с вершины.

Продвигаясь дальше, день ото дня, он будто бы только повышал скорость – и вот позади уже треть месяца, середина, две трети, три четверти.

Наступила последняя июльская неделя.

Застряла в горле – не выплюнуть, но и не проглотить.

Еще и с Полинкой все получилось как-то неприятно.

Я ведь написала ей следующим после концерта утром, как и обещала. Сообщила, что обдумывала ее предложение целую ночь, никак не меньше, и пришла к решению, что все-таки хочу съездить к ней в гости. Мама сказала – прекрасная идея, обязательно поезжай; и в своем сообщении я едва ли не спрашивала, во сколько часов прибыть, чтобы Полинке было удобно меня встретить.

А она ответила – прости, Ника, уже не получится.

Бабушка заболела, поэтому они отправляются к ней гораздо раньше, чем изначально планировали. Вот прямо сейчас собирают сумки.

Я так долго тянула с этой поездкой, что опоздала. Видимо, такое уж у меня предназначение: быть той самой Рапунцель, которая душой стремится выбраться из башни, но не найдет в себе смелости разогнаться и прыгнуть из окна. Ибо под окном – кусты, скрывающие землю, так что высоту башни не определить. Метр? Три? Двадцать? Сколько продлится познание мира, не пять ли секунд полета?

Главное, чтобы с Полинкиной бабушкой всё было хорошо.

Развлечение для меня всё-таки нашлось, спасибо маме. Она назначила меня собственным секретарем. Мама – логопед в детском саду, но сейчас всё больше работает с детьми напрямую, через рекомендации. Мне было положено за день до занятия оповещать родителей, чтобы те не забыли привести своего ребенка на занятие. А также подбирать удобное время как для старых, так и для новых воспитанников (новым чаще всего приходилось отказывать, потому что времени у мамы было мало – как всегда). Я даже вела электронную таблицу, как добропорядочная работница. Жалко только, что в трудовую книжку не попадет этот опыт.

Еще я вспомнила, что когда-то, до института, читала не меньше книжки в неделю. Учеба практически отобрала у меня возможность читать, но сейчас-то учебы нет, а книжки на полке остались, да и новые выходят постоянно. Со своей первой зарплаты – деловая какая, зарплаты у нее, – я заказала семь новых томиков, и непрочитанных книг в шкафу стало столько, что сразу же захотелось читать.

Я отмыла велосипед. За зиму стояния на балконе рама запылилась, сидение побледнело, резина на руле кое-где потрескалась, шины спустились. Пыль я с третьей попытки смогла отмыть, шины накачал папа после того, как я ему прожужжала все уши, что мне нужен велосипед. С остальным пришлось смириться.

Так у меня появилось дополнительное средство передвижения. Не мотоцикл, конечно, гораздо медленнее и скромнее, но на велосипедах я каталась с детства и люблю их до сих пор.

Кстати, о мотоциклах. И мотоциклистах.

Дурость, наверное, какая-то, но, если погода стояла не удушающе-жаркая и не ливневая, я брала книгу, бутылочку воды и садилась на велосипед, чтобы поехать в парк. Да, тот самый парк, в округе которого происходили все основные события этого лета. Я занимала одну из лавочек – желательно, ту, что стояла как можно ближе к поперечной тропинке, по которой мы тогда ходили все вместе.

У меня было много непрочитанных книг.

И одно-единственное желание. Быть ближе.

Я читала, посматривая на тропинку, но никто в толпе даже приближенно не напоминал его, настолько он был самобытным и особенным.

Однако общение у нас совсем не ладилось. Я пыталась завязать разговор – интересовалась, как протекают его дела, и делилась своими историями, но все было тщетно, все было зря. Единственная более-менее продолжительная переписка у нас случилась, когда я решила обсудить его увлечение музыкой.

«ты говорил, что играешь на гитаре».

«играю, – ответил Ник. – удивительно, что ты запомнила…. хотя, если вспомнить Илью, ничего удивительного нет.»

«а свои стихи пытался переложить на музыку?»

Я миллион раз пролистала паблик, откуда был сделан репост стихотворения про белый цвет. Поэтическую обитель Ника. Правда, стихотворений там было всего восемь, и все старые. И тем не менее – писал он совсем не так, как я, и этим очаровывал еще больше.

«есть пара штук попыток».

Однако он отправил всего одну аудиозапись. Песня про мальчика, ночное небо и поиск своего пути в этом мире, как-то так, и все это под гитарный бой. Я успела позабыть, как звучит его голос… Но сразу же вспомнила, стоило послушать запись. Впрочем, пел он не так, как говорил, тянул слова совсем по-другому, да и в ноты попадал не всегда – я слышала.

Похвалила текст, в группе его, кстати, не было… И необычную подачу.

«только конец слишком резкий».

«это потому, что я не дописал, – признался он , – но однажды, может быть…. на вокал хочу когда-нибудь попасть… когда заработаю денег. не хотелось бы, чтобы всё это осталось в прошлом».

«у тебя обязательно получится», – написала я искренне.

«спасибо, Ничка…»

Мне показалось – вот оно, между нами возобновилась связь! Но потом все опять затихло.

День молчания. Три. Пять.

Я прослушивала песню, которую он отправил, ежедневно, если не ежечасно, и если бы еще пару месяцев кто-то мне сказал, что я буду считать подобную диктофонную запись, весьма своеобразную, произведением искусства, я бы попросту рассмеялась!

Чем дольше он молчал, тем чаще Илья советовал мне переставать киснуть. Но я-то с собой ничего не могла поделать. Дошло до того, что братец обиделся на меня впервые за долгое время. Сказал, что не будет общаться со мной, пока я не начну улыбаться хотя бы раз в парочку часов. Я выдавила улыбку, но Илье она не очень-то понравилась.

Медленные дни сливались в быстрые недели, а те, в свою очередь, оборачивались молниеносным месяцем.

И вот – очередная ночь.

Завтра – или уже сегодня? – важная дата. Впервые для меня что-то значит двадцать седьмое июля. Празднует день своего рождения – между прочим, двадцатый, юбилейный – он.

Один мой недавний знакомый. И давний друг Ильи.

Ник, ну почему ты так крепко вцепился в мое сознание? Что я в тебе разглядела такого? Почему попалась на крючок? Очередная глупышка?

Время близилось к двум ночи, а мне совсем не спалось. И я знала, что Ник тоже не спит. Обновляла его страницу примерно каждые двадцать секунд.

«Ник сегодня празднует день рождения. Не забудьте его поздравить!»

Кто-то уже поздравил.

В профиле значился подарок от неизвестного отправителя – пушистая белая собачка с розой в зубах. От анонимного пользователя, со скрытой подписью. Хотелось надеяться, что это Илья ему подарил. Друзья, как-никак. И подписал по-дурацки. Анекдотом из той подборки, которой пытается понизить мою кислотность.

Но Илья в сети не появлялся с обеда. Увлеченно строчил в компьютере очередные свои гениальные проекты. Тоже не спал. Десять минут назад я ходила до кухни попить воды и видела бледный свет из приоткрытой комнаты.

Свое поздравление я планировала оставить на утро, а лучше – на вечер.

Так ждала эту дату – как повод написать ему. А теперь боюсь и откладываю момент до последнего.

Да и что мне ему написать? Нас ведь так мало связывает. «Ник, красивых закатов тебе»?

До Ильи, что ли, прогуляться. Не начнет же он ругаться? Мешаю, мол… Пожалуюсь, что мне не спится. Пускай жалеет. Мама рассказывала – когда я, крошечная, просыпалась и начинала плакать, он часто вызывался меня успокаивать. Сам еще малышок, еле ходить научился, он раскачивал мою колыбель, и силы в нем было как в богатыре.

Отбросила телефон в сторону. Голова из-за него разболелась.

И вот, пара мгновений, а я уже за дверью Ильи, стою и покачиваюсь, как ночное чудовище.

Тихонько постучалась, чтобы не будить родителей, и толкнула дверь.

– Ника?

За последние десять минут монитор успел погаснуть. Взъерошенный Илья сидел на стуле, листая ленту новостей (в сети появился! ждём ещё одну собачку), и всё в комнате было нечетким очертанием, кроме его головы.

– Мне не спится.

– Чего это тебе не спится? – проворчал он. Но все-таки предложил: – Проходи, садись.

Одним-единственным движением он скинул вещи с кровати на спинку стула. И махнул рукой.

Никакой дополнительный источник света Илья не включил. Глаза постепенно привыкали к темноте, и я с удивлением заметила, что комната куда более прибрана, чем обычно: бумаги лежат стопкой в углу, из свободно существующей одежды – лишь две футболки.

Он сел рядом со мной, сложив ноги, словно индийский монах.

– Ну рассказывай, капуста.

Надеюсь, темнота не помешала ему словить мой грозной взгляд.

– Лучше ты расскажи, как дела.

Илья почесал затылок.

– Да вот только что закончил помогать одному приятелю. В коде искал ошибки. Он, блин, гений во всем этом, но невнимательный до ужаса. Не знаю, как тебе объяснить. Сочиняет «Евгениев Онегиных» с ошибками и опечатками в каждой строчке. А сам их не видит.

– Глаз замыливается, – предложила я.

– Ну точно, – Илья вздохнул. – А у меня потом по ночам замыливается ж… зад… няя часть тела, когда я пытаюсь всё исправить, но ничего не сломать при этом.

– Так ты же… математик, – напомнила на всякий случай.

– Это совсем не значит, что я должен решать квадратные уравнения и больше ничего не делать. Ты случайно не хочешь попить чай? Проголодался слегка… Не хотел идти, вдруг всех вас разбужу. Но теперь вину можно будет спихнуть на тебя – скажу, ты гремела.

– Илья, вот ты взрослеешь, нет?

– Взрослею… К сожалению.

– Ладно, идем.

Впервые за долгое время я наблюдала за тем, как готовит Илья. А готовил он основательно. От хлеба откромсал ломоть в треть булки. Сверху уронил четверть пачки масла и кусок колбасы толщиной с два пальца.

– Ты не хочешь? – спросил Илья гостеприимно. Я помотала головой. Бывало в детстве, точно помню, бывало, что Илья меня подкармливал. Однако последние лет шесть мы с ним поменялись ролями.

Стоит заметить ради приличия, чайник Илья выключил сразу, как он по уровню шума превысил допустимый предел. Предел небудимости, который Илья выставил самостоятельно. Но объективно. По моему мнению…

Три – с горкой! – ложки сахара, и Илья опустился напротив меня. На стене горел ночник, и разглядеть радость на его лице было совсем нетрудно.

– Приятного аппетита, братик.

– И тебе приятно похлебать чай, сестричка. – И тут же пробурчал, как же наш дед Илья без этого: – И так худая, а еще на диетах сидишь…

Передо мной в самом деле стояла лишь кружка с чаем. Зеленый, с мелиссой и ромашкой, он уютным летом окутывал скромное пространство кухоньки.

– Я не сижу на диетах. Просто не голодна…

Он пожал плечами. И принялся уплетать бутерброд. Для его полного исчезновения потребовалось, наверное, секунд тридцать. Такому-то немаленькому мальчику надо бутербродов пять, а то и десять. Взять весь существующий в доме хлеб, всё масло и колбасу…

Ложечка ударялась о края чашки в безуспешных попытках размешать весь сахар, который вбухнул в чай Илья. Чтобы отвлечься от этого звука – только чтобы отвлечься! – я спросила:

– Как там, кстати, твои… приятели?

Звон прекратился. Илья оставил ложечку в покое, посмотрел на меня, приподнял брови:

– Мои мальчики? – Он покачал головой из стороны в сторону так безутешно, что мне тут же захотелось его стукнуть. – Ну, всё с тобой понятно, Ника. Поэтому, может, и не спишь? Думаешь о моих приятелях.

Может быть, и поэтому.

Полюбопытствовала:

– Поздравил уже с днем рождения?

– Я не из тех сентиментальных людей, которые держат палец над кнопкой, чтобы отправить кучу сердечек и звездочек ровно в полночь.

Это было правдой.

– Будете отмечать?

– Позже будем. Ника, – он вновь схватился за ложечку и принялся звенеть еще усерднее, как будто мне назло. – Я правда не думал, что он начнет тебе симпатизировать.

– Почему это? – Спорить со словами Ильи я не стала, потому что в этом не было никакого смысла.

– Ты вся такая… – Ложечка с грохотом упала на дно кружки, и я едва ли не сорвалась с места, чтобы ее словить:

– Разбудишь сейчас…

Илья покивал, будто я только что подтвердила его мысли.

– Ты вся такая… Правильная. Такая, ну, знаешь… Идеальная девочка. Сидишь дома, готовишь еду, читаешь книжки. Занимаешься образованием, следишь за опрятностью. Слишком хорошая для него.

– А он что? Уголовник-рецидивист?

Судя по его стихотворениям, не так уж я не права…

Илья сделал глоток чая, причмокнул. Слова, что ли, подбирал?

– Поделюсь с тобой немного своей философией. Для парней существует два типа девушек. Если не учитывать сестер… Первый – те, которые встречаются с их друзьями. И воспринимаются в качестве дополнений к этим самым друзьям. С ними, скажем так, можно поразговаривать и посмеяться, но ты понимаешь ясно, что это не твоя территория.

– А второй?

– А второй… Ну, ты пей чай, не стесняйся. Второй – девушки, рядом с которыми им хочется быть. Те, взаимодействия с которыми могут в будущем перерасти во что-то серьезное. Которые привлекают внешне и внутреннее. И колебаться начинает что-то, там… – он коснулся груди. – Девушки-друзья… Назовем их нулевым типом. Очень редким. Вы либо оба шарите в узконаправленной области, вам интересно обсуждать профессиональные интересы, и только их. Либо ты понимаешь, что такая, как она, никогда тебе не достанется, остается радоваться дружбе. Либо вы слишком разные, и это обмен опытом. Понимаете, что поубиваете друг друга, если попытаетесь быть вместе, но… любопытство есть, или, скорее даже, азарт. Почему Ник перед тобой такого джентльмена строит, я пока не понял. Видимо, разглядел что-то, к чему мы уже привыкли, а для него еще в новинку…

– А для его потенциальной девушки я слишком хорошая. В смысле правильная, а не в том, что красавица и хорошая собеседница.

Чай-то я пила, не стеснялась.

А вот разговор вызывал куда больше смущения. Один из тех редких разговоров, которые временами случаются между Ильей и мной. Они меня всегда смущают.

– Ника, ты красавица и хорошая собеседница. – Илья вздохнул и продолжил через мгновение: – Было это на первом курсе… Одна дама из-за него едва не сбросилась с крыши. Словили в последний момент, буквально. Не понимаю, что вы все в нем находите.

– А ты бы тоже хотел, чтобы из-за тебя прыгали? – не удержалась от колкости.

Откровения Ильи я испугалась. Но не удивилась. Не представляю себе, насколько нужно отчаяться, чтобы пойти на настолько отчаянный поступок. Но у каждого – жизнь своя, и судить кого-то я не в праве.

Илья цокнул.

– Он пробовал многое из того, о чем ты никогда даже не слышала, невинная моя овечка. У него… Ну хорошо, признаю, жизнь у него была не самой сладкой. Но иногда начинает казаться, что терять ему попросту нечего. И он ставит на кон всего себя.

Я не нашла, что на это ответить.

Смотрела в окно, на слабо сияющие звездочки. Дни с каждым днем всё короче. Если бы был конец июня, можно было бы сказать – скоро рассвет. Но сейчас – до рассвета еще несколько часов. Ничто не нарушает мрак, не препятствует разговорам.

– Вот поэтому у меня даже мысли не возникает коннектить с твоими подружками, – подытожил Илья.

– А ведь ты им нравишься, – призналась я.

– Обеим?

Мне вспомнилась Полина – и ее задумчивые взгляды, направленные на Илью, который любит заявиться на кухню во время наших посиделок.

Ответила, имея в виду Олю:

– Как минимум, одной.

– Но заметь, – Илья поднял вверх указательный палец. – Я им не улыбаюсь и на свиданки их не провожаю.

Ну да. Илья может придумывать что угодно, но на нашей последней встрече с Ником мы сначала обсуждали девушек, которые ему нравятся, а потом собачек, которые нет.

Когда мы встретимся в следующий раз?

Я так устала ждать. Зависать в состоянии неопределенности. Так хочу встретиться с ним наконец: то ли чтобы простить всё его невнимание, то ли чтобы оскорбиться раз и навсегда. Но увидеть уже наконец перед собой его глаза наглые.

– Я не на свиданку ходила, – я вздохнула. Не прошло и месяца, а ощущение такое, будто всё это было давным-давно. – Просто погулять. Я с одногруппником виделась.

Но Илья не сдавался:

– Я с ним поговорю по-мужски. Чтобы перестал тебе голову насиловать.

– Прямо-таки по-мужски?

– Объясню, что бывает с теми, кто обижает мою сестричку.

Чай закончился.

Я поднялась с места, поставила кружку в раковину. Терпеть не могу грязную посуду, мою сразу же после еды, даже если очень занята. Но сейчас совсем не хочется открывать воду – боюсь разрушить момент.

– Мы с ним уже и не общаемся, – заметила я, и прозвучало это куда эмоциональнее, чем хотелось. Голос задрожал, последние слова я произнесла тихо, почти неслышно. – Поздравлю, да и всё.

– Всё с тобой ясно, Ника. – Илья сказал это так, что сразу стало ясно – ничего-то я не поняла.

Объяснил бы, что ли. Но Илья решил хранить молчание.

– Спать пойдешь? – спросила, чтобы перевести тему.

– Нет, Ника. Тебя буду караулить от всяких бабаек и ещё своих приятелей, чтобы не украли. Встану за дверь, сольюсь с темнотой и дыхание задержку.

– Ну-ну, смеешься надо мной…

Хотя, может быть, Илья не смеялся.

Вернувшись в кровать, я уснула не сразу. Мне потребовалась пара минут, чтобы успокоиться, уложить под голову крыску, перевернуться на бок, обнять одеяло. Когда все было готово, я коснулась прохладной стены – и пальцем нарисовала цветок сирени с пятью лепестками. В детстве я их вдоволь наелась. Но, стоило повзрослеть, и сирень в моей округе осталась только лишь четырехлепестковая.

Пионы ведь тоже отцвели уже давным-давно, более чем уверена.

Закрылась дверца в иной мир – мир колдовства и вечного лета, и принц его стал обычным мальчишкой, которому сегодня исполняется целых двадцать лет. А обо мне этот мир забыл, будто и не соприкасалась я с ним никогда. На мгновение показал себя, очаровал до невозможности и бросил – справляться со всем самостоятельно…

Я попыталась подумать о чем-нибудь еще.

Но голова вдруг наполнилась пустотой, в мыслях загулял ветер. Я прикрыла глаза. И уснула.

Не зря караулил дверь верный мой рыцарь.

Наверное, я буду ревновать, когда у него появится наконец подружка.

2.12

'Ник, красивых закатов тебе. и рассветов, и ночных звезд, и солнца, и облаков.

знаешь, чтобы было так – поднимаешь голову, и улыбаться хочется от осознания, насколько прекрасно всё, что происходит вокруг.

ярких красок, чтобы жизнь никогда не теряла цвет. удивительных мест, тайных, только твоих. музыки, в которой хочется утонуть. людей – таких, из которых не приходится вытягивать слова, и таких, рядом с которыми и молчать будет комфортно. лёгкой учёбы и новых творческих достижений – пусть тебя никогда не покидают ни вдохновение, ни энергия на то, чтобы создавать.

попутного тебе ветра. чтобы он помогал достигать целей, а не препятствовал твоему пути.

ну и приятных на лицо собачек:)'.

Прежде, чем отправить это сообщение, я выучила его наизусть.

Времени – двадцать пятьдесят восемь – в жизни ведь должно быть место правилам?

И вот – уже закат, красивый, а я сижу в парке на лавочке, как самая настоящая дура. Еще и Илью обманула. Поздравить поздравила, но цепляюсь за него, точно за спасательный круг – как тут отпустишь?

Холодает, и мурашки бегут по коже, а я не могу сдвинуться с места и натянуть на себя рубашку, которую предусмотрительно взяла на прогулку. Застыла, будто восковое изваяние, и приду в движение, лишь когда пригреют солнечные лучи. Хотя, может, и не приду. Обнаружат меня утром прямо здесь, в этом положении, начнут щелкать пальцами перед лицом, а я совсем никак не отреагирую.

Он ответил – еще не успело стемнеть окончательно.

«про учебу это ты верно подметила».

Я вообще-то всё подмечаю верно. Всё до единого слова.

«и спасибо, – приписал он погодя, – приятно».

«а что не так с учебой?»

Шесть дней молчания. И вот мы вновь болтаем как ни в чём не бывало.

Если двинусь – вдруг проснусь? И всё это разрушится, как будто не существовало никогда. Проснусь – и вновь окажусь в том июньском утре накануне экзамена по английскому языку.

«я ведь тогда не пересдал. помнишь? физику»

Что-то такое он и вправду говорил на нашей первой встрече. Однако, окрыленная собственным успехом пересдачи, я даже и не спросила, как у него дела.

«и что теперь? пойдешь пробоваться в сентябре?»

«пойду».

«и много вас таких?»

А утро с каждым мгновением будто бы становилось все ближе, и ближе, и ближе. Усилился вечер – он обещал перемены. Я крепко цеплялась за телефон, как за единственную вещь, что связывала два мира: мир, в котором есть я и моя привычная жизнь, и мир, в котором существуем лишь мы вдвоем с Ником.

«я один……»

Я улыбнулась. Вот такие мы с ним похожие. Мне тоже везет на то, чтобы оказываться на пересдаче единственной. Гордость группы, гроза факультета.

«ну ничего страшного, – попыталась приободрить я. – мы как-то контрольную писали по истории – в группе из девятнадцати человек две тройки, у остальных неуд. и ничего, никто не умер».

Ник настолько проникся нашим разговором, что в ответ вместо текстового сообщения отправил мне голосовое. Первое на моей памяти.

Голос его начинал мой месяц – и он же замыкал; есть ли в этом что-то символичное?

– Ну-у-у не-е-ет, Ни-и-икочка, это совсем другое. Когда у тебя семнадцать человек из девятнадцати получают двойки, за самого себя не обидно, коллективизм ощущаешь. Мол, если еще шестнадцать человек кроме меня послали на… пересдачу, все не так плохо. А вот когда ты в меньшинстве, самооценке становится больновато…

Я переслушала это голосовое трижды, прежде чем ответить. Будто бы Ник сидел здесь, рядом со мной, и мы с ним болтали обо всём… обо всяком. На фоне звучали голоса толпы – отмечает день рождения, наверное, или просто гуляет где-то. Скорее всего, отмечает – говорит чуть медленнее, чем на наших встречах. Вовремя я его словила – в разговорчивом состоянии. Поэтому, может, и отвечает мне сейчас на сообщения, поскольку готов общаться с кем угодно.

«не сомневаюсь, что всё у тебя будет хорошо, и эта жуткая пересдача останется лишь в виде забавной истории из прошлого», – ответила я.

«страшилки, скорее….» – и я будто наяву увидела, как он вздохнул.

Ник начал печатать что-то еще. Но прекратил. Я подождала минуту, две, десять. А потом окончательно замерзла и решила возвращаться, пока меня не начали разыскивать. Мама забывает, что мне уже исполнилось восемнадцать. По её мнению, в десять вечера наступает комендантский час, и мы с Ильей к этому времени должны вернуться домой.

Со мной в этом плане всегда было проще – я никогда никуда не ухожу. Если вдруг и случаются исключения, то я всегда предупреждаю об этом заранее. И остаюсь на связи.

А вот Илья – дурень самовольный, особенно года четыре назад был, как ему шестнадцать стукнуло. Вечно куда-то исчезал, а мама потом сидела на кухне до поздней ночи, выжидая, когда же он вернется. Говорила, что всё равно не сможет уснуть. Меня это всегда ужасно расстраивало. Я просилась ее подменить, и всё равно мама не покидала свой пост.

Потом успокоилось.

Мама наконец поняла, что Илюша – взрослый мальчик. И свой караул покинула. Только иногда возвращается, теперь ради меня…

Когда я уже подошла к дому, я разглядела свет на кухне, я всегда самым первым замечаю именно наше окно. За время моей прогулки Ник всё-таки допечатал своё сообщение.

«обязательно сходим погулять, когда я вернусь».

Погулять. Ой-ой.

Сердце замерло.

А что это значит – вернется? Откуда?

Я почти нащупала ключи в клатчике, – но рука тут же опустилась безвольно.

«а ты уходил?»

«уезжал…… Ника. сразу после нашей последней встречи. уехал к матери. а ты не знала?»

Я не знала.

Я правда думала, что он все это время находится здесь, рядом, и что каждое мгновение нашей редкой переписки ему не хватало всего лишь чуть-чуть смелости, чтобы пригласить меня на прогулку. И я ждала это приглашение. Даже когда наши переписки замолкали на полуслове, безо всяких прощаний и обещаний во взаимной верности.

Ходила по улицам – и высматривала его в толпе. А в голове бесконечное – Ник, Ник, Ник – вместо чего-то дельного. Куда уж стихам? Когда ты влюблена…

подождите, я правда так сказала?

…когда ты слишком увлечена кем-то, собственных слов совсем не остается. Только чужие, другие, его. Скоро отпустит, придет боль, и тогда слов появится множество, и тогда я смогу говорить о нем, признаваясь в этом самой себе —

я

говорю

о нём.

Я скрылась за дверью подъезда, квартиры, комнаты.

Да так и не нашла, что ответить.

…Я ведь хотела поздравить его с днем рождения стихом.

Всё двадцать седьмое, до прогулки, просидела за столом, сгорбившись, и даже мама пару раз тыкнула меня в бок – способ мгновенного выпрямления спины. Однако очень быстро я возвращалась в исходное положение.

Надеялась – сейчас сочиню что-нибудь про пионы и про закаты, чтобы строчки то укорачивались, то удлинялись, образовывали рисунок и на листе бумаги, и в голове, чтобы он прочитал и получил радость от того, что такое чудесное стихотворение написано именно в его честь. О нём написано.

Но после долгих мучений получилось нечто совсем иное. Обо мне.

Такое, каким я никогда не осмелюсь с ним поделиться.

У меня свои принципы касательно тех, в кого я *зачеркнуто*

тех, кем я увлечена.

* * *

Я ищу с тобой встречи на лучших вокзалах города,

я ищу с тобой встречи.

Я ждала – рой печальных мгновений. Твоё «до скорого»

превращается в вечность.

Я скитаюсь по улицам – зыбкое отражение

в запыленной витрине.

«Верь же мне» серебро исказит в столь серьезное «верь в меня»,

навсегда и отныне.

Среди шёпота листьев, в бессменной небес обители,

я твой голос услышу —

и взлечу, шар воздушный, и лопну. Салют невидимый

приземлится на крыши.

Пусть наш город сразит ураган – не хватает хаоса.

Пусть настигнет нас вечер,

в чьих-то окнах янтарным огнём загорюсь в беспамятстве —

вдруг ты всё же заметишь.