Текст книги "Харизма [СИ]"

Автор книги: Анастасия Павлик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

  Мы сели на высокие табуреты.

  – Еще раз спрашиваю, сынок, – прогремел Туз, – тебе и твоим дружкам есть по двадцать один?

  Пирожок полез в карман. Штаны трещали на нем по швам. Бросив на барную стойку смятую банкноту, он взвизгнул:

  – Проверь, старикан, есть ли нам теперь по двадцать один!

  Туз не шелохнулся.

  Рядом со скомканной банкнотой как по волшебству возникла еще одна.

  – А вот так? – спросил Пирожок. Его раскрасневшиеся щеки походили на два воздушных шарика. Воротничок рубашки вдавливался в шею. Не мальчик, а мечта колбасника.

  Я тихонько засмеялась, ничего не могла с собой поделать. Старик медленно повернул голову, как та сова, и уставился на меня. Я широко улыбнулась.

  – Обслужи их, Туз, пусть почувствуют вкус взрослой жизни. А как проблюются – сделают для себя соответствующие выводы. Ты преподашь им важный жизненный урок. Этому не научат ни в одной школе. Впрочем, как там поется в песне: нам не нужно образование.

  Свет матово плескался в левом, стеклянном глазу старика. Правый же глаз, с сеткой сосудов, принялся шарить по мне.

  – Скажи спасибо этой леди, жопоголовый, – проворчал старик минутой позже, отработанным движением сгреб банкноты и сунул в кассу. Непривычно слышать подобные слова от пожилых людей. От старости ожидаешь величественности и мудрости, а не низкопробных кличек. – Это в первый и в последний раз, ясно?

  Он доверху наполнил три полулитровых кружки и поставил на стойку. Пирожок вцепился в них, будто паломник в священные мощи.

  – Улет, старикан, просто улет! Как дела, цыпочка? – Пирожок стрельнул глазами в Свободу.

  – Брысь, – сказала я, выжимая из себя остатки благожелательности.

  Тем временем Туз сделал погромче телевизор и, елозя тряпкой по стойке, подошел к нам. На нем было мало одежды, словно излишком тряпья он мог навесить на себя лишние годы. Цветастая пляжная рубашка, парусиновые штаны, одетая задом наперед кепка; собранные канцелярской резинкой в 'конский хвост' седые волосы спускались до лопаток. Я пыталась представить старика сидящим за одним из этих бамбуковых столиков на игре в бинго, прихлебывая мятный чай и кокетничая с морщинистой, как сухофрукт, собеседницей, но шхуна моего воображения благополучно дала течь и затонула.

  – У вас есть меню? – спросила Свобода.

  – У меня есть овощной рулет.

  – Две порции, пожалуйста, – сказала я.

  Подруга опалила меня злобным взглядом. В этом взгляде читалось: я хочу равиоли, или вегетарианскую лазанью, или пасту карбонару, или томатный суп с базиликом на крайний случай; за что ты так со мной?

  – Что к рулету? – спросил Туз.

  – 'Ам-Незию'. Свобода?

  – Вы делаете 'мохито'?

  – Что это?

  – Не важно. Простую воду, пожалуйста.

  Туз наполнил два высоких стакана и поставил перед нами; салфетки под них не подложил. Затем повернулся к микроволновке и принялся с ней возиться. Когда ничего не произошло, ударил по микроволновке пятнистым кулаком.

  – Чертово сраное дерьмо! – выругался он, вновь опуская на микроволновку огромный костлявый кулак, и проворчал себе под нос: – Все, что я видел сегодня, укладывается в эти три слова.

  – Можно не греть, – сказала я, – и так пойдет.

  – Ну нет, так уж точно не пойдет, – прорычал он уголком рта. Микроволновка застонала и, мигнув, загудела. Кивнув, дескать, сразу бы так, Туз поставил в нее рулет, захлопнул дверцу и выставил таймер. Тарелка с рулетом начала медленно вращаться, как лот на выставке. – Китайская дешевка, – пожаловался бармен.

  На стакане выступил конденсат, пузырьки напоминали экзотических рыб. Я сделала глоток, от ледяной терпкой газировки заломили зубы. От стакана на стойке остался круг, который я разорвала одним резким движением указательного пальца.

  Свобода явно была не в настроении вести светские беседы. Обхватив длинными наманикюренными пальцами стакан, подруга изучала окружающую обстановку. Чем больше она видела, тем глубже становилась морщинка меж ее бровей. Гипсовые попугаи у кого угодно вызовут несварение.

  Туз поставил перед нами по тарелке. Я выжала из себя отрепетированную улыбку. У каждого в загашнике есть такая улыбка: как маленькое черное платье – константа в женском гардеробе, так и такая улыбка – обязательная маска на цирковом представлении.

  Из движений Туза тут же исчезла резкость атакующего насекомого. Да, они были все такими же точными, как часовой механизм, но в то же время в них появилась и завораживающая текучесть.

  – Это... – Свобода смотрела в тарелку. Так смотрят на полотна мастеров экспрессионизма.

  – Овощной рулет, – произнес Туз холодно. – Ешьте, пока не остыло. Эта штука вряд ли оживет второй раз за сегодня.

  – Вы о рулете, разумеется. – Лицо Свободы было пустым, нечитаемым, а тон по-медицински сухим.

  – Я о микроволновке.

  Подруга и бармен долгое мгновение буравили друг друга взглядами. Не обрывая зрительный контакт, Туз вынул из заднего кармана джинсов пачку сигарет и закурил.

  – Вы собираетесь курить? – ахнула Свобода.

  Свобода не курит, и терпеть не может курильщиков. Исключение: старушка Харизма.

  – Вообще-то я уже курю.

  Впервые Свободе попался собеседник, который не превратился в слюнявого щенка при виде нее. Эти двое, они нашли друг друга; встретились два чемпиона игры в гляделки.

  Я взяла нож, вилку и отрезала кусочек. Подавала пример, разряжала накалившуюся атмосферу, пра-а-авильно.

  – Свобода, ты многое потеряешь, если не попробуешь, – сказала я.

  А самое удивительное заключалось в том, что я не соврала: рулет действительно был замечательным – последний раз я ела что-то столь же вкусное в детстве.

  С видом 'нет, не замяли' Свобода взяла столовые приборы. Вилка и нож были блестящими, чистыми, новыми. Я объясню, почему: в 'Лазурные пляжи' приходят не кушать.

  У Туза были пожелтевшие от никотиновой терапии пальцы. Полутемное помещение, стеклянный глаз, дым, зеркала, все дела. Он струсил шапку пепла себе под ноги.

  – Либо вы хорошая актриса, либо я совсем выжил из ума и мне пора скупать билеты воскресной лотереи и начинать мочиться в кровать. Добавки?

  Я смастерила на лице приятную улыбку:

  – Спасибо, но этого будет более чем достаточно.

  Шаркающие шаги. Нервные смешки. Тяжелый взгляд Туза переместился на что-то за моей спиной. Что-то горячее и мягкое навалилось на меня – это краснощекий мальчишка протискивался к барной стойке. Заведение было полупустым, а этот козленок протискивает так, точно вокруг давка несусветная!

  – Как поживаете, куколки? – Краснощекий по очереди подмигнул Свободе и мне. – Я тут подумал, а не угостить ли мне вас чем-то?

  – Ах ты...

  – Не надо, – я посмотрела на Туза.

  Дерзко вздернув утопленный в двойной складке жира подбородок, Пирожок ухмыльнулся:

  – Вот видишь, старикан, у меня все на мази.

  – Не надо! – выдохнула я, когда бармен сжал кулаки, и повернулась к краснощекому: – Тебе лучше уйти.

  – Только вместе с ней. – Он ткнул пухлым пальцем в сторону Свободы. – Сколько?

  – Ч-что? – опешила Свобода.

  Пирожок надул щеки:

  – Сколько берешь за час, спрашиваю?

  Глаза Свободы вначале расширились, потом сузились. Правда такова: если она первой доберется до Пирожка, от мальчишки мокрого места не останется.

  Я не смогу объяснить подруге, чем руководствовалась при выборе Мекки на этот обеденный перерыв. В самом деле, не стану же я рассказывать ей об очеловеченном шимпанзе? Когда вы целый день торчите в закупоренном стеклянном ящике со змеями, обеденный перерыв становится окном в Париж, вратами в Рай, во внешний мир. И я похерила наше окно в Париж, чтобы узнать кое-что для себя. Но что я могу, так это бурно отреагировать на выходку Пирожка, таким образом, умаслить Свободу.

  Я и отреагировала: подалась к мальчишке и схватила его за ухо.

  – Проси прощения, иначе я откручу тебе ухо и заставлю его съесть. Заметь, это будет абсолютно бесплатно.

  Краснощекий захныкал.

  – Ему не только ухо открутить надо, – подначивал плохо скрывающий ликование Туз.

  – Ну так что? Просишь прощения?

  – Я... я извиняюсь... Отпусти!..

  – Хрен тебе. Нормально проси! Как тебя учат в школе. В любом случае, такого невоспитанного мальчика, как ты, должны лучше учить.

  Краснощекий поднял на меня слезящиеся поросячьи глазки, нервно зыркнул на Свободу, потом – на Туза.

  – Дяденька... – прочувственно начал он.

  Туз стал поистине страшным.

  Тогда Пирожок жалостливо протянул:

  – Простите, пожалуйста, я... я не хотел вас обидеть...

  – Хватит болтовни! – рявкнул Туз, хищно сверкая глазом. – Откручивай! Я зажарю его ухо на гриле, заверну в подарочную упаковку и отправлю почтой его мамаше. А вы что вращаете глазами, бездари? Забирайте своего сопливого дружка, пока он не наделал в штаны, и проваливайте из моего бара к чертям собачьим!!

  На последних словах Туз взревел, как самолет на взлетной полосе. Он словно еще больше раздался в плечах и вырос, нависая над Пирожком, чье ухо уже пульсировало королевским пурпуром.

  Обратный кадр.

  По правде говоря, я не фанат морепродуктов, и по большей части из-за того, как приходится ухищряться, чтобы их поедать. Возьмем, к примеру, того же лобстера. Итак, чтобы насладиться нежнейшим, деликатным вкусом мяса этого ракообразного, вам нужно совершить следующие манипуляции: оторвать клешни, сломав их в суставах, оторвать ноги и высосать из них все питательное, помогать себе щипчиками или ножом при вскрытии панциря и клешней. Воткнуть вилку в хвост. Убрать черную жилку. Покопаться в брюшке. Неужели это не странно? Чувствуешь себя как самка богомола, пожирающая самца. Или паук, вонзающий в свою жертву острые хелицеры, впрыскивая через них пищеварительный секрет. Абсолютно чудовищный кошмар. Но – спор есть спор – Лука выиграл, я проиграла и заказала в ресторане лобстера. Так вот, дружище Лобстер, ты был краснющий, лоснящийся, противно прикасаться. Так и к уху Пирожка – хотелось вытереть руку о штанину, а лучше помыть с мылом.

  Хныкая, краснощекий выбежал из бара, вслед за ним, опрокинув стул и разбив одну кружку, его дружки.

  – Вот паразиты! В наше время таких тузили и тузили. Зато человеком потом вырастаешь. Я вот обошелся малой кровью, – Туз фыркнул. – Всего лишь глаз! Кому, черт побери, нужно два глаза? Только снобам и занудам! Я и одним неплохо обхожусь. Этот жирдяй тоже бы обошелся одним ухом. Почему бы и нет? Все равно ни черта не слышит из того, чему его учат!

  – Операция стоит относительно недорого.

  – Относительно недорого? – Бармен перекривил меня, выпучив глаза и раззявив рот. – Я знаю миллион и один способ лучшего применения этим деньгам.

  – Но...

  – Мне не нужны два глаза! – гаркнул старик, сложив руки рупором. – Не нужны и точка. Минутку, вы что, вербовщики Дома Престарелых? Хотите сказать, что я старый и немощный? Да ни в одном глазу!

  – У вас их всего один, – скупо заметила Свобода.

  – Мы не вербовщики, Туз, – сказала я.

  – Значит, Общество защиты домашних любимцев, – констатировал старик, помрачнев еще больше. – Послушайте, я не трогал собаку старой клизмы Эллы, и не знаю, куда делась ее визгливая тварь. Я так и сказал этой ненасытной ведьме: делась – и поделом, после чего Элла решила, что во всем виноват я и накатала на меня заявление в ОЗДЛ.

  – Люди не любят слышать подобное о своих питомцах, особенно когда те исчезают в неизвестном направлении.

  – Это все грязные инсинуации, – продавил сквозь зубы бармен.

  – Ну все, с меня довольно, – покачала головой Свобода, скомкивая салфетку и вставая с табурета. – Где у вас тут уборная?

  – По коридору, налево.

  – Туз, это лучшее, что я слышала от вас за эти полчаса. – Свобода повесила на плечо сумочку. – Харизма?

  – Я подожду тебя здесь.

  Свобода многозначительно вздернула брови и, растягивая гласные, спросила:

  – Ты уверена?

  Я посмотрела на голубые 'Той Вотч': обеденный перерыв подходил к концу, и через пять минут пора двигать обратно к 'Стеклянной Сосульке'. Вторая половина дня расписана по минутам, вплоть до девяти вечера. В этом месте следует тяжкий вздох.

  Я кивнула.

  Когда Свобода ушла, я отодвинула в сторону стакан и тарелку с остатками овощного рулета и внимательно посмотрела на Туза. Значит, пять минут. Переходим непосредственно к делу.

  – Давайте сразу проясним следующее: меня не интересует, когда вы собираетесь выходить на пенсию, любите ли вы животных и вообще, гуманист ли вы. Мимо кассы, понимаете? Я бы хотела задать вам пару вопросов.

  Произнеся последнюю фразу, я почувствовала себя звездой одной из этих детективных остросюжетных лент 40-х – 50-х годов с Хамфри Богартом и Диком Пауэллом.

  – У меня работа.

  Я посмотрела на него долгим взглядом:

  – В самом деле.

  – Вам понравятся мои ответы, если мне понравится портрет на банкноте.

  – Вот это разговор, – улыбнулась я.

  Я порылась в сумке и положила на стойку банкноту.

  – Мне всегда нравился этот портрет, – кивнул Туз, поднеся банкноту к свету, убедившись в наличии водяных знаков. После чего деньги исчезли в кармане джинсов. – Задавайте свои вопросы и сматывайте отсюда.

  – Один из ваших постоянных посетителей – очеловеченное шимпанзе.

  В действительности я не знала, так ли это ли нет. Главное – говорить уверенно и смотреть собеседнику в глаза.

  – Вы о Марселе? – Бармен сощурил здоровый глаз, не прекращая тереть давно чистую стойку; он выглядел так, словно выставил себя дремучим дураком. Мою пустую тарелку и тарелку Свободы с рулетом, к которому она практически не притронулась, он водрузил на микроволновку. Он смотрел на меня, как если бы только что увидел; заново рассматривал, словно я была двухмерной картинкой, которую он в воображении крутил туда-сюда, чтобы увидеть под иным углом. – Почему вы интересуетесь Марселем?

  Шимпанзе Марсель, ясно.

  – Марселя не стало, Туз.

  – Старина Марсель куда-то уехал?

  Я заметила, что многие пожилые люди неохотно признают сам факт существования смерти. Старость сама по себе отличное напоминание того, что ничто не задерживается по эту сторону.

  – Его убили, Туз. Этой ночью. Я помогла милиции найти его тело... С вами все в порядке?

  Когда бармен вновь открыл глаза, в одном из них стояли слезы. Я тактично отвела взгляд.

  – Вы из милиции.

  – Это долгая история, но – нет, я не из милиции. Я чтец. – Я не смотрела на прослезившегося жмурика, поэтому мои слова прозвучали так же убедительно, как блеяние овечки.

  – Жнец. – Это было грубо. Но, видит Бог, я прикусила язык. – Слушайте сюда, госпожа Жнец: Марсель на протяжении четырех лет каждый день заглядывал в 'Лазурные пляжи', но за эти четыре года я узнал о нем не больше, чем в момент нашего знакомства... Проклятие! – Туз отвернулся. – Что-то в глаз попало. Гребаный глаз! – Широкие плечи подрагивали, бармен шмыгал носом, а когда продолжил говорить, голос дрожал: – Он всегда заказывал двойную порцию 'откровения'. Во что вляпалась эта старая дурная обезьяна? А я ведь говорил ему, обормоту, чтобы держался подальше от той леди. Я так и сказал ему: от красивых женщин жди беды... Как-то она пришла сюда, вплыла как дива, в косынке и больших темных очках. Они долго говорили, сидя в самом темном углу зала, потом она встала и ушла, а он напился в хлам и все твердил, что не может подвести ее...

  Я затаила дыхание, чтобы не спугнуть кружившие в воздухе стайки слов.

  Бедный Марсель! Он просто пошел в расход. Вернее, вначале в посадку, а потом на дно. Такое случается, если вы шимпанзе.

  – Не может подвести ее – и? – не выдержала я.

  Туз мотнул головой.

  – Вы все еще здесь?

  И я поняла: он больше ничего не скажет.

  – Марсель что-нибудь рассказывал о той девушке?

  – Нет.

  – Туз, это очень важно. Я не хочу, чтобы Марсель умер ни за что.

  Старик молчал, наверное, с минуту. Когда я уже на девяносто девять процентов была уверена, что ручеек слов перекрыт, бармен проговорил спокойным, тихим голосом – голос принадлежал человеку, которым он однажды был, когда трава была зеленее, а вкус слаще.

  – А за что умирают люди? За что правильно умереть старому очеловеченному животному? Скажите мне, госпожа Чтец, и я скажу вам спасибо.

  Я оценила, что он заменил оскорбительное 'жнец' на 'чтец'. Клянусь, если я когда-нибудь встречу подонка, автора той унизительной статьи, после которой за чтецами среди невоспитанных людей и закрепилась эта кличка, я подправлю его фотогеничность.

  Я подумала над словами старика, но не нашлась с ответом, поэтому ответила честно:

  – Не знаю.

  – Она была похожа на вас.

  – Кто? – не поняла я.

  – Леди в стрекозьих очках.

  Я все таращилась на старика, когда подошла Свобода.

  – Мне жаль вашего друга, – шепнула я.

  – Нет, – старик высокомерно вздернул подбородок, но в глазу плескалась боль, – он не был моим другом. Он был ничьим другом. А теперь утикайте.

  И мы ушли.

  'Она была похожа на вас'.

  Что, черт возьми, это значит?

  По радио звучала песня Ари Баррозу, ставшая лейтмотивом фильма 'Бразилия'. Я открыла окошко такси и закурила. Свободе это не понравилось. Честно говоря, мне тоже, но иногда ничего лучше курения я не могу придумать. Очень часто не могу придумать. Еще ни разу не придумала. Налегать на ментоловые леденцы? Перебирать четки? Это не для меня.

  Леди в стрекозьих очках, темноволосая девушка, – она похожа на меня.

  Перешагнув порог офиса 'Реньи', я оставила за дверью все свои волнения. До девяти вечера я была в безопасности от собственных мыслей. От собственных, блин, мыслей.

ГЛАВА 17

  Часы – перламутровое тикающее яйцо, красивее американской мечты – показывали половину десятого. В начало одиннадцатого ко мне в берлогу придет Лука. Если я не хочу заставлять его ждать, мне стоит поторопиться. Я отложила ручку и встала из-за стола.

  Еще нет десяти вечера, но 'Стеклянная Сосулька' уже стала исключительно унылым стеклянным муравейником без муравьев. Тоскливее зрелища не придумаешь. Здание аккомпанировало моим шагам тишиной, в которой потрескивал кондиционер. Где-то кто-то громко разговаривал – поздний телефонный разговор, театр одного актера. Я спустилась в лифте в стеклянный вестибюль.

  Небо запрудили тучи, так что луны не видно. Пахло дождем, асфальтом и прелыми листьями. Погода портилась. Кажется, завтра днем над головой уже не будет этого бесконечного мазка ляпис-лазури. Рева-Корова зубоскалил с билборда на крыши главпочтамта.

  Я спускалась на стоянку. У меня была чертова прорва времени, чтобы успокоиться, заковать себя в цепи хладнокровия. Никакие тонированные иномарки не пошатнут сегодня мое хладнокровие. Повторить фразу несколько раз.

  Я чувствовала себя второсортным персонажем телевизионного детективного мыла. Судите сами: за мной следят, плюс я попаду (если уже не попала) в немилость к Зарипову, которого лучше иметь в друзьях, чем во врагах. Я не хотела быть ни его другом, ни врагом. Но кого волнует мое мнение? Разве что моих клиентов.

  Марсель. В чьи сети он угодил? Кому принадлежит коробка из-под елочных игрушек?

  Внезапно к спине будто придавили горячий камень. Знаете, такой отшлейфованный стихиями черный камень – базальт вулканического происхождения, – какой используют для массажа.

  Я обернулась. Эхо моих шагов мгновение висело в воздухе, потом лопнуло. Я осталась стоять в громкой тишине. Вокруг ни души. Сквозь перчатку ногти впились в сумочку. Если я разожму их, то увижу оставленные ими полумесяцы. Я осторожно двинулась дальше. Глубокий вдох, медленный выдох. Расслабить руку. Молодец.

  Я вроде как даже начала улыбаться собственной дурости, когда что-то прошуршало за моей спиной. Порыв ветра ударил в спину и волосы каштановым облаком вспенились вокруг головы. Я остановилась так резко, как если бы натолкнулась на невидимую стену. Сердце молоточком стучало в груди. Я таращилась в заасфальтированную, освещенную желтоватым светом пустоту подземной стоянки, обшаривала взглядом каждый закуток, каждую тень, и ничего не видела – ничего, что могло бы напугать меня так, как напугало.

  Сквозняк. Это был просто сквозняк, ты, кусок идиота.

  Я уже видела белый бампер своего 'Форда', когда шорох повторился, на этот раз громче, ближе. Яростный порыв ветра. Волосы выстрелили передо мной длинными прядями. Зараза!

  Я сорвалась на бег. Бежала и побеждено думала: такой бег, как у меня, стал бы изюминкой черно-белой немой комедии; дайте мне котелок и трость и – вуаля, можно наделать в штанишки от смеха.

  Когда до машины оставались какие-то двадцать метров, в тени слева от меня что-то обрисовалось.

  В доли секунды я выставила на рассмотрение и опровергла кое-какие умозаключения. Мог ли это быть Кирилл? Тень не была настолько широка в плечах. Лирой? Нет, не он.

  Я ковыляла не быстрее, чем старушка за троллейбусом. Десять метров. Пять. Ну же, ну же!..

  Багама вышел из тени мне навстречу. На нем была кожанка, счесанная тут и там по моей вине, под курткой – черная футболка, черные джинсы, замшевые ботинки. Дыхание Багамы было ровным, он выглядел расслабленным, скучающим. Не лицо, а корочка льда, скучный узор. Глаза как два матовых стеклышка. Я шарахнулась прочь. Багама не шелохнулся, но глаза цепко проследили за моим движением. Так собака следит за крекером, которым водят у нее перед носом.

  – Черт, – выдохнула я, пытаясь восстановить дыхание, – Багама, ты напугал меня.

  Он не улыбнулся. Запросто мог сойти за неодушевленный предмет, если бы не глаза. Они зафиксировались на мне. По-моему, Багама не моргал, но я могу и ошибаться.

  Я спросила:

  – Что ты тут делаешь?

  Что-то похожее на нерешительность, удивление и недовольство, но в то же время не являющееся ничем из перечисленных эмоций, перечеркнуло его невыразительное лицо. Он не ответил.

  Внезапно вся подземная стоянка погрузилась в темноту. Я стояла посреди черного асфальтового Ничто, без единой здравой мысли в голове, и таращилась в черноту.

  Прошла секунда, пять, десять.

  Запасные генераторы не сработали.

  – Хрень проклятая, – продавила я сквозь зубы. – Такие деньги платить за возможность оставлять свою машину в этом погребе! Я что, чертов крот, что ли, чтобы ориентироваться в темноте?

  Я порылась в сумочке и вытащила зажигалку-фонарик. Нас, ходячих пепельниц, можно не любить и не звать в гости, но мы умеем наполнять наши карманы правильными вещами, на все случаи жизни: и сигарету поджечь, и осветить подземную стоянку одной из самых престижных высоток Зеро лучом света за 2.99. Чудо.

  Зрачки Багамы сузились в точки размером с булавочную головку. Я готова была поклясться, что слышу, как скрипит свет, отскакивая от его лица. Багама стоял на том же месте, где и минуту назад, с тем лишь изменением, что в его руке появился пистолет.

  Вот ведь какие дела: я не испугалась! Вероятно, еще не отпустило облегчение от того, что это не Кира и не Лирой. Всего-навсего Багама.

  Всего-навсего?

  Ну да, человек, которому Соня дала высокое 'пять'.

  – Убери фонарик, – сказал он. Вернее, приказал.

  Хотела спросить, а не треснет ли у него рожа, но не спросила.

  – Нет.

  – Почему?

  – Не хочется оставаться с тобой в темноте.

  – Мы одни. Вокруг ни души. Нечего бояться. – В его словах были специфические обещания, от которых у меня тоскливо засосало под ложечкой.

  Я посмотрела на пистолет в руке Багамы: указательный палец лежит вдоль ствола, не на курке, предохранитель снят. Перевела взгляд на его лицо. Вспомнила о пистолете в своей сумочке и ничего не могла с собой поделать – невеселая улыбка растянула мои губы.

  – Я и не боюсь, – сказала я.

  – Я бы на твоем месте выключил фонарик.

  Я медленно покачала головой: туда-сюда, туда-сюда.

  – Ты не на моем месте.

  Невыразительное лицо озарилось улыбкой:

  – Ну и отлично, что не на твоем.

  Благодаря каблукам я была одного роста с Багамой.

  – И чем тебе не нравится мое место? – спросила я, направив рассеивающийся свет фонарика в лицо Багамы. Самоубийца? Она самая.

  Игра светового марева получалась восхитительной, освещение подчеркивало черты его лица, сквозняк словно направлял свет в нужном направлении. Световая огранка для самородка из плоти и крови.

  Багама улыбнулся шире.

  – У тебя большие неприятности, Харизма.

  Я опустила фонарик, и свет засахарился у моих ног.

  – Что ты тут делаешь? – повторила я, но уже с другой интонацией. Кажется, я начинала понимать.

  Багаме потребовалась бы секунда, чтобы я свалилась с пулей промеж глаз. На его совести было больше загубленных жизней, чем у меня клиентов за всю мою чтецкую практику. Совесть. О, будьте уверены, она у него была. Просыпалась три раза в неделю строго по графику. Я консультировала его на протяжении двух месяцев и, ручаюсь, знала о нем больше, чем его родная мать (хотя и сложно поверить, что у таких, как Багама, она есть).

  И вот сейчас, глядя на Багаму, я впервые пожалела, я хочу сказать, по-настоящему пожалела, что не сдала его, хотя и неизвестно, сколько бы потом прожила. Между нами всегда висела, подергиваясь в цепях вежливости, невысказанная угроза. Тщательно выбирай врагов, но еще тщательней выбирай клиентов. Пожалуй, распечатаю и повешу эти слова себе на холодильник. Кто-то, чтобы услышать умные слова, идет к гадалке, психоаналитику, на курсы самосовершенствования, я же пойду к холодильнику.

  – Я здесь по работе, – ответил он.

  Во рту пересохло, ладони в перчатках вспотели.

  Я поняла, по какой именно работе.

  Палец лег на курок.

  Я хотела зажмуриться, но не могла позволить себе выпустить из виду дуло пистолета. Казалось, стоит этому случиться, и я увижу вспышку сквозь веки.

  – Зарипов, – выдохнула я. – Зарипов нанял тебя.

  Дуло пистолета то увеличивалось, то уменьшалось, то приближалось, то отдалялось. Зрительный обман. Совсем как цены на коммунальные услуги: каждый раз вы смотрите на квитанцию и успокаиваете себя тем, что это зрительный обман.

  Прошло секунд двадцать. Впрочем, с таким же успехом я могла сказать и двадцать лет. Я ждала боли. Ждала грохота выстрела. Но Багама медлил. Ответил:

  – Да.

  Злость захлестнула обжигающей волной. Зарипов, сукин сын, всех тебе благ! Я знала, что это должно было случиться, но не думала, что буду... злиться! Я отвела взгляд от дула, но вспышки не последовало. Я опустила глаза и уставилась на свои руки. Они были сжаты в кулаки.

  – Ты злишься.

  Багама был... удивлен?

  – Ренат гребаный Зарипов. – Руки дрожали. – О да, я злюсь.

  – Черт, – сказал Багама.

  Он опустил пистолет, в два шага пересек разделяющие нас метры и приблизил свое лицо к моему. Фонарик-зажигалка все еще в моей руке, так что лицо Багамы теперь подсвечивалось снизу.

  Я смотрела на Багаму во все глаза. Я могла бы предположить, что он хочет меня поцеловать, только в выражении его лица не было ничего, предшествующего поцелую, его глаза были ледяными, пустыми. Секунду назад он был готов спустить курок нацеленного мне в голову пистолета, а теперь смотрит на меня с расстояния в десять сантиметров.

  – Я взял деньги.

  – Погода была прекрасная, принцесса была ужасная.

  – Какое отношение детский стишок имеет к происходящему?

  И меня понесло:

  – Вот смотри: плевая работа, хорошие деньги, иными словами, прекрасная погода. Но вот она я – ужасная принцесса. И у тебя пропадает аппетит.

  Багама моргнул. Ошибки быть не может – этой эмоцией было удивление. Он придвинулся ближе ко мне.

  – Реньи, – сказал он тихо, – мне без разницы, чем ты занимаешься по вечерам. Мне параллельно, сколько ложек сахара ты кладешь в кофе. Меня не волнует подобная ерунда.

  – Что же тебя волнует?

  Когда он, наконец, ответил, в его голосе появился намек еще на одну очень сильную эмоцию:

  – То, что я не смог спустить курок.

  Этой эмоцией было потрясение.

  Свет упал сверху, как сеть.

  Зрачки Багамы среагировали, вновь став двумя крапинками. Внезапно он обнял меня, правая рука с пистолетом скользнула мне под куртку. Холодный металл на пояснице, сверху – горячая ладонь Багамы. Я не слышала щелчка, значит, Багама не поставил пистолет на предохранитель. Просто отлично. Но, по крайней мере, дуло больше не направлено на меня.

  В руке Багамы чувствовалась сила. Он мог сломать мне запястье на 'раз-два-три'.

  Я хотела оттолкнуть его, но с таким же успехом могла пытаться оттолкнуть бетонную стену.

  Шаги.

  Багама улыбнулся кому-то за моей спиной. Улыбка была виноватой, чуть перекошенной. Улыбка человека, у которого в супермаркете случайно выскользнула из рук банка с маринованными огурцами. Человека, который попал в неловкую ситуацию. Господи.

  – О, – шаги резко оборвались, – прошу прощения.

  Мне не надо было поворачивать голову – я и так узнала говорившего.

  Заблудшей душой в сей поздний час был Вергилий собственной персоной из 'Вергилий и Байрон' – соседствующей с моим офисом адвокатской конторой. Лично я бы никогда не обратилась в адвокатскую контору с подобным названием, но, поверьте, безумцев хватает.

  – Не хотел помешать вам.

  – Все в порядке, – улыбался Багама.

  – Еще раз прошу прощения. Доброй ночи... госпожа Реньи.

  Вергилий. Неделю назад он демонстративно натиснул кнопку, и дверцы лифта закрылись прямо перед моим носом. Вергилий не здоровается со мной, и уж тем более не называет 'госпожой Реньи'. Завтра этот мерзавец поупражняет язык, болтая о том, о сем, например, о чудесах, которые видел на подземной стоянке. Вергилию под шестьдесят, за его плечами, затянутыми в эксклюзивный подогнанный исключительно под него пиджак, целое состояние, неудавшийся брак и сорокалетний сын-домосед. Что ж, наверное, я даже могу понять его.

  Вопреки общепринятому мнению, мужики более говорливы, чем женщины. Если взять произвольную выборку из 'Стеклянной Сосульки', к примеру, из сотни человек, и провести эксперимент: посадить их в изолированное помещение и начать читать скучнейшую лекцию, мужчины тут же откроют рты корытом и начнут сверкать фарами. Бубнить. Сплетничать. Обсуждать. Вы просто не видели, что творится в буфете 'Стеклянной Сосульке' и в курилках. А всем погоняет кучка особенно болтливых, среди которых затесался Вергилий.

  Багама сделал шаг назад, рука скользнула по шелку, выскользнула из-под моей кожанки. От неожиданности я пошатнулась. Я не упаду, не упаду. Багама щелкнул предохранителем и сунул пистолет в наплечную кобуру. Его кожанка скрывала кобуру на 'ура'.

  Похожая на черного аллигатора, с купленными номерными знаками иномарка проехала мимо. Дружище Вергилий, тебе не терпится убраться восвояси, не так ли? И это я тоже могу понять. Еще как могу.

  Я повернулась и посмотрела на Багаму.

  – Ты не выполнил заказ, – сказала я. Сложно говорить о себе как о чьем-то заказе. Странно, почему? – Как это отразится на тебе?