Текст книги "Харизма [СИ]"

Автор книги: Анастасия Павлик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

ГЛАВА 14

  Я не попала в 'зеленую волну' – каждый светофор был моим. Официальная пощечина от моего везения. Каждодневное чудо: вы спешите, но 'зеленая волна' не спешит подхватывать вас.

  На мобильнике высветилось шесть пропущенных звонков от Веры. Я дьявольски опаздывала. Как сказал Гумилев: ты всегда опаздываешь. Нет, он не уязвил меня – просто-напросто констатировал факт.

  Этот шимпанзе, с мокрой бумагой в ботинках. Этот шимпанзе не был мучеником – он был просто еще одним невезучим глупцом, которого жестокий мир сожрал, перемолол и выплюнул. И я планировала узнать о нем больше.

  Готова биться об заклад, проектировщика 'Стеклянной Сосульки' в школе однажды крепко приложили головой об унитаз. Но если высказывание гласит, что все творческие люди немного не в себе, то этот явно был психопатом в самом соку. Вообще, в Зеро много эксцентричных строений, еще больше – памятников. Но 'Стеклянная Сосулька' – венец всему. Здание одновременно напоминает составленный из кубов парус и таящую сосульку. Как же безумен видок у этого 'венца'! За аренду помещения здесь платят не честным словом. Я начинала в полуподвальном помещении на Космосе, за четыре года перебралась в центр. И, насколько я знаю, честное слово как валюта нигде не в почете.

  Рядом со 'Стеклянной Сосулькой' находится кинотеатр; ярко-оранжевые металлические лавочки, подобно апельсиновым цукатам на тарелке, разбросаны по вылизанному периметру; афиши вечером подсвечиваются снопами света. До кинотеатра рукой подать, но я ни разу не была там. Правило 'каждую пятницу я в театр' со мной не работает.

  Областная администрация – следующая после кинотеатра. Напротив администрации – Фестивальная площадь, на которую выходит фасад пятизвездочной гостиницы 'Интурист'. От гостиницы по обе стороны проспекта тянется парад бутиков. Центр Зеро, такие дела.

  Я оставила 'Форд' на подземной стоянке и вошла в вестибюль.

  Пять дней в неделю 'Стеклянная Сосулька' напоминает жужжащий улей, чьи пчелы носят шарфы 'Гермес' и имеют безупречный загар из солярия. В выходные здесь уныло и пустынно. Редкая птица работает по субботам и воскресеньем. Я, например.

  В лифт со мной вошли четыре человека. Женщина в пиджаке с отделанными атласом лацканами и в плиссированной юбке окинула меня быстрым взглядом, задержавшимся на обуви. Черт, совсем забыла переобуться! Я вытрусила из пакета шпильки, присела и остервенело впилась пальцами в шнурки цвета фуксии. Женщина поморщилась, как если бы я продемонстрировала ей свою левую клешню во всей красе. Я бы могла, честное слово, но я не настолько ненавижу людей. Впихивая ногу в тесную туфлю, я задрала голову и сказала:

  – Приветики! Как дела?

  Женщина отвернулась.

  Не прошу любить и жаловать.

  Тем временем я стала выше на двенадцать сантиметров. Теперь во мне был метр восемьдесят семь. Шпильки дают вам такую возможность. Пакет с кроссовками я скомкала и сунула в сумку.

  На четырнадцатом этаже, помимо моего офиса, находится адвокатская контора и частное охранное предприятие 'Свобода'. С пижонами из адвокатской конторы я не контактирую, но сдружилась с владелицей 'Свободы'. Почти бегом (в моем случае – очень быстрым ковыляющим шагом) я направилась к двери с табличкой 'Реньи'. Более нелепого зрелища, чем спешащая по делам хромая девушка на высоких каблуках вам не сыскать даже на том свете с фонарем.

  Прижимая к груди скоросшиватель, мне на встречу вышла Свобода собственной персоной. Как вы сами догадаться, охранное предприятие было ее детищем.

  Благодаря каблукам я была с ней одного роста. Свобода каблуки не носит.

  – Эй, Реньи, сбавь скорость.

  Каким-то образом я умудрилась на ходу пожать плечами.

  – Просто не терпится приступить к работе.

  – Трудоголик, – выплюнула она шутливо.

  – У каждого свои недостатки.

  – Тебе надо лечиться.

  – Ты не первая, кто говорит мне об этом.

  Свобода шлепнула меня по пятой точке скоросшивателем и рассмеялась звонким, переливчатым смехом.

  Как-то она призналась: 'Очеловечивание дарит тебе иллюзию свободы. Я хочу сказать, настоящую свободу заменяет иллюзия. Здесь все так. В городской лагуне. Мастерски продуманный обман. Вместо сахара – сахарозаменитель, вместо солнца – солярий, вместо деревьев – фонарные столбы, вместо дюн – небоскребы. Здесь даже грезят с открытыми глазами'. Я спросила Свободу, нравилась ли ей жизнь в дюнах. Она ответила: конечно. Тогда я спросила: что насчет теперешней жизни? Она повторила: конечно.

  Свобода была очеловеченной ламией. Два года назад я придержала для нее дверцы лифта, слово за слово, мы разговорились, и с тех пор дружим. Таких, как она, в Зеро можно пересчитать по пальцам. Ламии отличаются от людей небывалой грацией, и, осмелюсь сказать, экзотической красотой, поэтому почти все ее очеловеченные сородичи задействованы в сфере развлечений: радуют глаз со сцен ночных клубов, страниц глянца, телеэкранов.

  Скользкий Ублюдок, как Свобода называет своего первого (и последнего) хозяина, хотел скосить на ней деньги. Она помнит, как состоялась их первая встреча: пред сверкающие очи Скользкого Ублюдка предстала клетка с шипящим, брызжущим слюной, бросающимся на прутья чудовищем. Свобода помнит всепоглощающее желание вырвать улыбающемуся коротышке горло. Однако уже в скором времени ее желания претерпели значительные метаморфозы. Ей больше не хотелось убивать все, что движется и, набив желудок, нежиться на раскаленных дюнах. Она училась есть при помощи вилки и ножа, расчесывать волосы, застегивать пуговицы, улыбаться. Очеловечивание делает такое с вами. Такая вот хрень.

  Однажды Свобода призналась, что самым приятным открытием для нее была способность облекать мысли в слова. Когда зуд под черепом становится невыносимым, то есть когда в голове роятся все эти мысли, она абстрагируется от действительности в Спортивном Клубе, плавая до тех пор, пока мышцы не начинает терзать усталость. К сожалению, мы редко ходим в Клуб вместе. Или к счастью. Мои спортивные успехи на ее фоне блекнут. Я неформат, поскольку даже пример Свободы меня нисколечко не мотивирует.

  – Откуда синяк, Реньи?

  – Как-нибудь расскажу.

  – Загляни ко мне в обеденный перерыв. Заточим по салатику, поболтаем.

  – Заметано.

  И я вошла в 'Реньи'

ГЛАВА 15

  Вере от тридцати пяти до пятидесяти. Лично я склоняюсь к сорока четырем, о чем, разумеется, не стоит говорить в ее присутствии. Возрастные 'американские горки'. Я знаю людей, которые утверждают, что ей тридцать четыре. Что это: лицемерие или воспитанность? Первое, первое, однозначно первое!

  Четыре факта о Вере: у нее нет туфель на каблуке выше семи сантиметров; я не слышала от нее ругательства грубее 'блин'; она никогда не опаздывает, а ее улыбка – хрестоматийный пример того, как надо улыбаться, при этом вкладывая в улыбку ноль целых ноль десятых эмоции. Нет, это была даже не улыбка, а яркая пустышка – мерцающая, ослепляющая. Я только осваиваю эту науку. Вера как старый опытный ниндзя, готовящий себе преемника. Ладно, с эпитетом 'старый' я погорячилась.

  – Доброе утро, Харизма!

  – Я знаю, ты хочешь, чтобы я ослепла.

  Улыбка пожухла по краям губ. Слой помады был настолько толстым, что его можно было снять, как масло с холодной гренки. Возможно, в кое-то веки я смогла ее осадить. А, может, Вера просто увидела светофор над моей бровью. В любом случае, она смотрела на меня так, как должна смотреть Медуза Горгона на свое отражение. Я воспользовалась ее замешательством, и, как храбрый Персей – нет, я ничего не рубила, – повернулась к нашей гостье.

  Женщина сидела на одном из диванов, закинув ногу на ногу. Роза, сирень, ваниль, – у нее были эти дорогенные духи, которые еще наталкивают вас на мысли о ночном Париже, перламутровой пудре, стеклянном будуаре. Юбочный черный костюм, высоченные шпильки, нитка жемчуга, шелковый шарфик цвета экрю на шее, серебристые волосы собраны в тугой пучок на затылке.

  Я присмотрелась. Так, зачеркиваем 'женщина'.

  Девушка выглядела на тридцать два, но ей было не больше двадцати пяти. Все дело в кругах под глазами, решила я. Да, она проделала неплохую работу, маскируя их, но недостаточно хорошую, чтобы полностью скрыть. И все равно ее результат бил мой по всем статьям.

  Я узнала ее. Это была блондинка-с-перекрестка.

  Умные люди говорят: не стоит начинать знакомство с неверной ноты. Правильно говорят, черт побери. Но что делать, если все же начал знакомство с неверной ноты? Из-за этой девушки в бизнес-доспехах я едва не угодила под машину со слюнявым сенбернаром за рулем. После подобного вроде как не хочется пожимать человеку руку.

  Наши глаза встретились.

  Радужка необыкновенного льдисто-голубого цвета – такого льдистого, что глаза кажутся, скорее, серебристыми, чем голубыми. Высокие острые скулы – такие острые, что стоит к ним прикоснуться, и, ручаюсь, вы порежетесь. Жемчужный гладкий лоб – такой гладкий, что ощущение от прикосновения наверняка будет из ряда вон, любому гедонисту сорвет чердак.

  В общем, описывая эту бизнес-тигрицу, указательное местоимение 'такой' будет пользоваться у вас спросом. Классическая строгая красота.

  – Я думала, на девять записана госпожа Романова, – сказала я.

  – Госпожа Романова позвонила и отменила встречу по причине легкого недомогания. Полагаю, оно и к лучшему.

  Когда это 'легкое недомогание' останавливало Романову? Эта горгулья в норковом манто пережила обоих мужей!

  – Вера, Христа ради, подумаешь, опоздала на семнадцать минут!

  – Двадцать две.

  – Что?

  – Двадцать две минуты, Харизма. – Вера указала на офисные часы.

  – Бывают дни, Вера, когда я чувствую себя опоздавшей на дежурство школьницей.

  Белокурая девушка смотрела на меня, чуть вздернув подбородок, плечи расправлены, осанка безупречная, словно вместо позвоночника у нее металлический прут. Я не спешила протягивать ей руку.

  – Так-так-так, какое забавное стечение обстоятельств, – я покачала головой.

  – Не понимаю, о чем вы. – Голос у блондинки был глубоким, с хрипотцой, женственным. Внешность и голос идеально дополняли друг друга.

  Мои слова были кубиками сахара:

  – Конечно же, нет. Что вы здесь забыли? – Это было грубо, но я и глазом не моргнула. Если гнешь определенную линию поведения, гни ее до конца.

  – Госпожа Реньи... можно называть вас Харизмой?

  – Нет.

  Блондинка кивнула с достоинством, какое ожидаешь от таких девушек.

  – Мне нужно лишь полчаса вашего времени. Как я понимаю, из-за сорванной сессии у вас окно до десяти утра.

  – Вера! – Я бросила раздраженный взгляд на своего секретаря.

  Густо напомаженные губы, эти две гренки со слоем масла, растянулись в учтивой улыбочке:

  – Я здесь для того, чтобы отвечать на вопросы, а Милана грамотно сформулировала свой вопрос, поэтому я с удовольствием дала на него ответ.

  Перевод на язык Харизмы Реньи: я сдала тебя с потрохами, дубина ты этакая.

  Милана, значит. Вижу, в мое отсутствие они мило почирикали. Вера с неодобрением смотрела на меня, я могла читать все по ее лицу: юная леди, вы ведете себя неприемлемо. Я почти почувствовала себя лишней здесь и сейчас. Почти.

  – У тебя слабость к грамотно сформулированным вопросам, – фыркнула я и, чувствуя, как сужаются мои глаза, посмотрела на Милану: – Вам повезло, что госпожа Романова отменила встречу. Как давно вы здесь?

  – С девяти.

  Подхватив сумочку с затянутых в футляр юбки коленей, Милана встала. Забыв обо всем, я с замешательством таращилась на ее правую руку, пальцы на которой были... негнущимися, как у манекена. Милана еле поддерживала ими сумочку, помогая себе левой, здоровой рукой. Ее лицо оставалось нечитаемой маской.

  Белокурая девушка шла в 'Реньи' с железобетонной уверенностью, что получит то, что хочет. Экстрасенсорика и только.

  Что я теряла, скажи ей 'да'?

  Ответ прост: у меня от Миланы изжога. Поверьте, это нормально, если вам не нравится человек, из-за которого вас едва не размазало по асфальту. Выкашлять свои внутренности, подумаешь!

  Я попридержала для Миланы дверь в мой кабинет. Руки покрылись гусиной кожей, когда блондинка скользнула мимо. Шлейф ее духов закручивался в невидимые цветочно-ванильные торнадо.

ГЛАВА 16

Я сняла кожанку и бросила на софу – вряд ли Милана захочет прилечь и рассказать мне о своей трудной жизни. Да она не то, что прилечь, проходить не спешила! Стояла у закрытой двери и прожигала меня взглядом. Не глаза, а два кристалла в зубьях длинных угольных ресниц. Она пришла не для того, чтобы откровенничать. Поспорим?

  – На кого вы работаете? – спросила Милана.

  Белокурая девушка продолжала сжимать в руках сумочку, вернее, сжимать в левой руке. Правая же заметно барахлила, совсем как негнущаяся конечность старины Дровосека. Что-то в ее лице клацнуло и перегруппировалось из классической строгой красоты в классическую отчаянную.

  – Ого, – я вздернула брови. Сумка плюхнулась на стол. Я выпутала дужки 'авиаторов' из волос и положила их рядом с кожаной сумкой. – Давайте я помогу вам: в действительности вы хотели сказать, что не отказались бы от кофе, я вас правильно поняла?

  Милана сделала шаг ко мне – маленький, чеканящий. Она побледнела, если возможно побледнеть при лилейно-молочной коже. А я что? Я повернулась к ней спиной и принялась рыться в ящике стола.

  – Не хотите кофе? Тогда, может, чай? Мне чай можно. Это направит мой день в правильное русло. Пятница идеально подходит для того, чтобы начать все с чистого листа. – Шелковый рукав – прохладная вода цвета каппучино – сбился на предплечье; я достала из ящика стола кофеиновые пластыри и пришлепала к руке сразу четыре штуки. Никотиновые малютки остались в ящике, нетронутые. – Или с чистого пластыря. – Я с издевкой ухмыльнулась.

  Мне было фиолетово, что Милана подумает о старушке Харизме после этого небольшого представления. Все еще ухмыляясь, я обернулась.

  Ну и дела! Милана впритык подступила ко мне. Когда я говорю 'впритык', это значит 'вторжение в мое личное пространство'. Я чувствовала ее дыхание на своем лице. Однако не шагнула прочь, да и некуда было – я бы уперлась пятой точкой в стол. Плечи и шея загудели от напряжения. Прости, Милана, я не падка на девочек, пусть даже у них внешность голливудской звезды, а пахнут они украденными у убитых китов грезами. Я не сказала белокурой девушке, чтобы она, мать ее так, немедленно дала задний ход. Нахмурившись, я немигающе смотрела на нее, рукав шелковой блузы скользнул к запястью, проглатывая пластыри, обнимая ярко-голубые 'Той Вотч'.

  – Он забрал самое дорогое, – губы с четко очерченным контуром шевельнулись, – что у меня было. И ему все мало?

  Я покачала головой и сказала чистую правду:

  – Не-а, не въезжаю в базар.

  – Вы влезли в мою голову там, на перекрестке.

  Я почувствовала, как мое лицо искажается в жестокой усмешке: была ли я для нее брюнеткой-с-перекрестка?

  Милана нахмурилась. Не в настроении улыбаться? По правде говоря, холодная красотка вообще была не в настроении.

  – Он нанял вас.

  – Милана, – вздохнула я, и мой выдох прошелестел по ее платиновым бровям, смольным ресницам, – на часах – начало десятого утра. Я не просекаю расклад, окей? Говорят, чтобы по утрам начать ясно соображать, надо съедать яблоко. Я вот не съела и не просекаю трепаный расклад! Буль, буль, буль – вот и все, что я слышу.

  – Он нанял вас, да?

  Впору мученически застонать и сокрушенно хлопнуть ладонью по лбу. Да я бы хлопнула, но мы стояли так близко друг к другу, что тогда бы я непременно коснулась Миланы. А я не хотела к ней прикасаться.

  – Буль, буль, буль, – повторила я проникновенно.

  Гортанный клокочущий звук вырвался из горла белокурой девушки. Она занесла руку и ударила меня по лицу! Достаточно сильный удар со столь близкого расстояния.

  – Эй, за что?! Я вычитала о яблоке в 'Ягодках старости'!

  – Почему он не оставит меня в покое? Почему люди не меняются?

  Милана замахнулась для второй пощечины.

  Ну нет, это уже перебор. Разок треснула – и хватит.

  Моя рука выстрелила вперед. Я перехватила ее руку, и прошипела этому белокурому произведению искусства в лицо:

  – Почему же не меняются? Еще как меняются. Болезнями.

  Ее ногти ужалили мою руку. На коже раскрылись две борозды, что-то горячее стало впитываться в шелк. Ругнувшись, я подставила Милане подножку и сжала ее плечо.

  Девушка стояла на коленях и всхлипывала – страшно утонченная, трепетная, красивая в одночасье.

  – Уймитесь, Милана! – выплюнула я. Блондинка дернулась, но я крепко держала ее. Курсы по самозащите научат вас давать отпор агрессивно настроенным красоткам. – Больно? – спросила я. Она тихонько вскрикнула. – Тогда уймитесь и не бросайтесь на меня. Я всего лишь пыталась поддержать беседу, Господи Боже. Поддержать беседу, понимаете?

  Громкий всхлип. Рыдания.

  А я все продолжаю держать ее. Блин.

  – Я сейчас отпущу вас и отойду.

  Кивок.

  Я отпустила ее и отошла. Девушка перебралась на софу, где накрыла лицо ладонями, и ее рыдания стали заунывным, как волынка, плачем.

  Меня заметно потряхивало. Я села за письменный стол и вытащила сразу несколько бумажных платков из коробочки. По желтой гофрированной коробке жизнеутверждающе вальсировали цветочки, листики и облачка, веселились как прокаженные. Столько радости и веселья! Щека горела; царапины на руке кровоточили, и я приложила к ним платки. От вида выступившей крови в голове зазвенели бубенчики, а на корне языка стало горчить. Прибитая, злая, обескураженная, я откинулась в кресле. Адреналин покидал тело, коленки ослабли.

  Милана смотрела на меня своим огромными серебристо-голубыми глазами-кристаллами, слезы блестели на ее лице жемчугом. И никаких потеков туши, пудры, размазанной помады! Водостойкая косметика?

  Словно прочитав мои мысли, белокурая девушка выудила из сумочки пудреницу и принялась изучать себя в зеркальце. Нечего изучать – ее лицо было безупречно.

  – На здоровье, – я бросила ей коробку с бумажными носовыми платками.

  Милана не вытирала, а аккуратно промакивала слезы.

  Я коснулась ссадины над бровью и коротко поведала Милане о вчерашней клевой тусне на перекрестке.

  Салфетки на руке уже можно было выжимать. Я швырнула их в корзину для бумаг, наложила на руку новый самодельный бандаж и вновь откинулась в кресле: руки на подлокотниках, ноги скрещены в лодыжках, брови сцепились над переносицей не на жизнь, а на смерть.

  – Я прочитала вас, хотя на мне были перчатки. А, может быть, все было наоборот. То есть, вы хрен знает как вломились в мой котелок и бросили туда свое зерно-воспоминание.

  Девушка высморкалась в платок.

  – Скажите, что... что вы увидели?

  Что я прочитала, не снимая перчаток. Вот что она имела в виду под 'увидели'.

  Я вздохнула. Пожалуй, мелочно было бы, брызжа слюной, вскакивать и орать что-то в духе: 'Попрошу не соскакивать с темы, кто кого ментально поимел!'.

  – Похороны. Дождь, черные зонты, мужчина с лилиями...

  Я запнулась.

  Мужчина с лилиями.

  Ошибки быть не может: этот тип вчера открыл передо мной дверцу 'БМВ'! Парень с обритой головой. Тогда, на кладбище, у него были рыжие кудри, тяжелые и потемневшие от воды.

  Я знала, чьим прихвостнем был бритоголовый, и подняла руку, заставляя белокурую девушку замолчать.

  – Чьи то были похороны? – спросила я.

  Милана съежилась, и до меня дошло: эта рана все еще свежа. Судя по дождю, холоду, деревьям с облетевшей листвой, похороны состоялись этой весной, или прошлой осенью. А, может, раньше. Многие раны не рубцуются годами, некоторые – никогда.

  – Близкого человека, – шепнула она.

  Белые лилии.

  Мама? Сестра? Дочь? Подруга? Я не стала выуживать это и просто констатировала факт:

  – Вас или вашего близкого человека однажды что-то связывало с Ренатом Зариповым.

  – Откуда вы?.. – Милана судорожно выдохнула и вскочила с софы.

  – Горшочек, не вари, – выплюнула я. – Сядьте, успокойтесь, и я отвечу на ваш вопрос.

  Она загнанно смотрела на меня, но вняла моему совету... по-крайней мере, частично. Внимание, внимание! Высокая вероятность новых осадков. Белокурой девушке до спокойствия было как мне до Мисс Зеро.

  – Скажем, я узнала мужчину с лилиями: вчера наблюдала его среди гоп-компании Зарипова.

  Было что-то интимное, безмерно личное в упоминании лилий. Это были чужие воспоминания, жизнь глазами другого человека. Я словно примерила на себя нижнее белье незнакомца.

  – Лирой.

  Часто ли вам удается вляпаться в подобную ситуацию, в какую вляпалась я? В Зеро живут тысячи и тысячи людей, но – надо же было влететь именно в Милану! А уже через пару часов – в Зарипова.

  Я нахмурилась:

  – Так или иначе, Лирой показался мне адекватнее того увальня с женской кличкой.

  – Вы о Кире. – Блондинка сжала руки в кулаки, ну, левую руку, правая напоминала птичью лапку, пальцы не сгибались до конца. – Берегитесь Кирилла. Он чокнутый. Но куда больше остерегайтесь Лироя.

  – Лирой не выглядит как тот, кто отжимается на кончиках пальцев.

  – Харизма, послушайте меня, – в ее голосе прорезались нотки паники. Она зачастила, будто не поспевала за мыслью: – Лирой – самый опасный из окружения Зарипова. Он не просто чокнутый, он... – Она не договорила. Ее глаза были двумя озерами, в которых плескались волны паники и страха; ее страх передался и мне, но я постаралась сохранить безмятежное выражение лица.

  – Что – он?

  – Я... я не могу об этом говорить. Простите, Харизма.

  – Ладно, Милана, не беда, я приму информацию к сведению. Для расширения кругозора. Дело в том, что я больше не планирую попадать в то окружение.

  Даже для меня мои слова прозвучали неубедительно.

  – Что бы ни привело вас к Зарипову, что бы он ни требовал от вас, я буду молиться в надежде, что однажды он забудет о вас.

  По спине пробежал холодок.

  – Требовал, – повторила я.

  – Обычно он избегает этого слова, предлагает деньги, – Милана глубоко вдохнула и шумно выдохнула, – или начинает угрожать.

  – Либо то и другое одновременно. – У нее расширились глаза, и я безрадостно ухмыльнулась, покачала головой: – Молитвы тут не помогут.

  Я подумала об очеловеченном шимпанзе; о том, что слишком много; о Милане, в жизни которой однажды случилось что-то очень нехорошее, из-за чего она теперь боится Зарипова и его веселых ребят как огня.

  Как бы я не хотела впредь избегать Зарипова, но в один прекрасный момент одного желания станет недостаточно. Мы еще встретимся, и я должна быть готова к этой встрече. В моей сумочке – пистолет. О такого рода готовности я говорю.

  Когда Зарипов в следующий раз полезет во внутренний карман пиджака, он вытащит из него вовсе не конверт с деньгами.

  Что ж, я попала в серьезное дерьмо.

  Я пошарила рукой под столешницей и наткнулась на прилепленную скотчем пачку сигарет. Кому-то работается спокойнее с иконой или с портретом Президента над головой, мне – с пачкой сигарет под столом.

  – Сигаретку? – предложила я.

  Я смотрела на Милану сквозь перламутровый дым.

  – Что у вас с рукой, Милана?

  Она неуклюже держала сигарету между указательным и средним пальцами правой руки. С такими пальцами можно забыть о красивом почерке.

  – Травма.

  Я вспомнила платок, поддерживающий ее руку на похоронах, и мягко произнесла:

  – Разбитые костяшки. Травма, серьезно?

  Она обхватила перламутровый фильтр губами. На фильтре не осталось ни следа помады.

  – Вопрос ребром: вы чтец, Милана?

  – Нет.

  – Что-нибудь другое?

  – Нет.

  – Вернее, вы не намерены мне говорить, – я улыбнулась, выпуская дым через нос.

  Кивок.

  Закон Рождественского четко разграничил, что является ментальным изнасилованием, а что нет. Я не насиловала Милану ментально, потому что она не является совсем обычным человеком. Какое облегчение.

  Я улыбнулась шире:

  – Ну, хотя бы больше не отрицаете.

  – О чем вы, Харизма?

  – Если мой секретарь станет задавать вопросы, не против, если я скажу, что курили вы?

  – Говорите.

  – Вы золото, Милана, вы знаете это?

  Она ничего не ответила. Наверное, знала. Когда она ушла, так и не выпив чаю, я, как и предполагала, обрадовалась ее уходу. Милана лишний раз подтвердила, что планомерность моей жизни нарушена; что у меня крупные неприятности – такие же крупные, как рождественские распродажи в Италии, откуда Кристина, у которой шопоголизм последней стадии, вечно навозит кучу дизайнерского барахла. Мне надо обходить седьмой дорогой Кирилла и Лироя. Особенно Лироя, если верить Милане.

  К моменту прихода клиента, записанного на десять утра, сигаретный дым выветрился. Я дала своему тональному крему последний шанс, нанеся толстый слой на синяк над бровью. Кровавые борозды я промыла под краном в уборной, замотала в несколько слоев бумажных полотенец, откатала подранный рукав блузы и застегнула пуговицу-жемчужину на манжете. Поверх испачканной кровью блузы пришлось накинуть кожанку.

  Я консультировала и читала до полудня, а потом взяла сумочку и зашла за Свободой. Вера провожала меня подозрительным взглядом: я знаю, что ты курила, я расскажу все Боснаку. Я миролюбиво улыбнулась ей.

  Я сказала Свободе:

  – Обедать мы отправимся в одно неплохое местечко.

  Под 'неплохим местечком' я подразумевала 'Лазурные пляжи'. Там работает Туз. Предполагалось, Туз знал убитого. Не исключено, он также располагал информацией о владелице коробки из-под елочных игрушек. Черт, он может даже накормить нас каким-никаким ланчем!

  – Кто та снежная королева, которая приходила к тебе утром? – спросила Свобода со шпилькой на язычке.

  Мы совершали короткий променад к дороге. Я свистнула такси. Я умею свистеть без пальцев – еще одно занятие, где неважно общее количество этих штук. Свист как способ заарканить такси-другое разнообразит мой день.

  – Снежная королева, – я улыбнулась, открывая дверцу.

  – Надеюсь, она пригласила тебя прокатиться на ее санях?

  – Ну, вообще-то...

  – Как бестактно! Что, сука еще та? – Свобода понимает меня только так.

  – Угу, есть немного.

  Обычно я более категорична, но по неясной причине в случае с Миланой не хотела рубить с плеча. Почему? Милана пережила в жизни что-то очень плохое, что заставило ее спрятаться за всей этой сдержанной, высокомерной мишурой. С каких это пор я начала выдавать людям кредиты доверия?

  Проходя мимо, какой-то лощеный с ног до головы мажор в шикарном костюме заносчивым голосом спросил у Свободы, не хочет ли она, чтобы он стал ее папочкой.

  – Нет. В смысле, ты мудак, ничего не знающий о святости института семьи. Гнусный извращенец.

  Свобода, она такая.

  Брать машину в час-пик – глупая идея. Таксисты, в подавляющем большинстве очеловеченные животные, крутили баранку энергичнее людей. Парадокс. Я сказала: в 'Лазурные пляжи', и таксист, огромный далматинец – о чудо! – знал это место. Я заведомо решила, что оставлю ему щедрые чаевые.

  На светофоре, на бульваре Шевченка, далматинец вылез в окно буквально наполовину и стал громко гавкать на другого таксиста – устало выглядящего дога, с шурующей из пасти слюной и складками на физиономии, как у забулдыги. Когда зажегся зеленый, дог с чувством собственного достоинства надавил на газ и уехал, так и не глянув в сторону разрывающегося от тупой злобы далматинца.

  Что-то не верится, что далматинец с таким надрывом лаял ему о скидках на спрей от блох.

  'Лазурные пляжи' – погруженный в полумрак бар, раковой опухолью примостившийся между страховым агентством и Центром народной медицины. Ни страховое агентство, ни Центр народной медицины не были хорошей компанией для 'Лазурных пляжей'. Собственно, а что было? Среди лощеных поверхностей проспекта фасад бара отличался исключительной нелепостью. Рано или поздно заведение сдаст позиции и уступит место более приспособленной и зубастой рыбине, которая проглотит его и глазом не моргнет. Судя по напирающей со всех сторон цивилизации, это время уже не за горами.

  Спорю на что угодно, а офисные зануды с кейсами, являющимися сосредоточием их жизненной силы, словно система жизнеобеспечения у больного, сюда не захаживали (забери у таких кейс, и они упадут замертво, лишенные цели своего существования). В пятидесяти метрах от 'Лазурный пляжей' был ресторанчик с непроизносимым названием, плетеной мебелью, вай-фаем, официантами с неописуемыми, лакированными лицами и набором фраз, которых требует вежливость; там столько атласа и темного дерева, сколько у тебя будет разве что в гробу. Вот где жизнь била ключом.

  – Что, правда? Неплохое местечко? – Свобода недоверчиво покосилась на меня.

  Подруга была в узких бежевых брюках со стрелками, шифонной летящей блузе с наброшенным поверх бежевым пиджачком. На пуговицах-монетах – ее профиль. Эксклюзивная вещь. Я была на каблуках, поэтому могла смотреть ей аккурат в глаза.

  – Увидела рекламу по телевизору. – Я поправила сумочку на плече.

  – Ты не смотришь телевизор.

  Есть люди, которые при встрече начинают бить себя в грудь кулаком и хрипло реветь, как барахлящий приемник: 'Я не смотрю телевизор! Для меня это чуждо! Что могу посмотреть, так это запись какой-то оперы или балета, но все эти сериалы и ток-шоу – никогда!'. Удаляйте номера телефонов таких людей из списка контактов, сжигайте их визитки, разрывайте все пуповины.

  – Ты очень посредственного мнения обо мне.

  Свобода ухмыльнулась.

  Я толкнула дверь, и мы вошли. Что ж, я была права: ни одного фарфорового воротничка.

  Оформленный с обветшалой претензией зал. Безвкусные гипсовые попугаи выкрашены в кричащие цвета. Тихо бормочет ящик. Бар был полупустым, за исключением пяти заблудших душ. Двое примостились в дальнем углу, солнечный блик с улицы срикошетил и вспыхнул в их глазах, от чего в сумраке в мгновение ока воспарили и исчезли четыре луны. Ясно, очеловеченные животные. Еще двое – подростки в форме одной из этих привилегированных школ, в которых учатся сплошь разбалованные поросята денежных мешков. Подростки нервно зыркнули в сторону отворившейся двери. Прогульщики. Третий подросток, похожий на пирожок на ножках, топтался у бара, а широкоплечий высокий старик с окладистой бородищей сверлил его взглядом. Под левым глазом бармена была татуировка туза бубен.

  – На прошлой неделе мы обедали в Китайском Квартале, и тебе, мягко говоря, не понравилось.

  – Я тогда была не в настроении пробовать новое, – сказала я, не без содрогания, впрочем, вспомнив тех приготовленных в кипящем масле угрей. – А сегодня в настроении. – И направилась прямиком к барной стойке.

  – Здесь и накормят, и убьют, – проворчала Свобода. – Быстро, воткни мне вилку в шею и избавь меня от мучений.

  – Сделай это сама, – улыбнулась я.

  Старику было за шестьдесят, но, похоже, ни продажа 'Лазурных пляжей', ни заселение в Дом Престарелых никогда не стояли у него среди приоритетов. Этот угрюмый хрыч не выглядел как тот, кто предпочитает легкий путь. Пожалуй, такого же мнения придерживались агенты-сирены, пытающиеся заманить его корабль на скалы Достойной Старости контрактами из плотной качественной бумаги. Но, кажется, таким, как Туз – упрямым, морщинистым жмурикам, – это до лампочки.