Текст книги "Следствие по магии 2 (СИ)"
Автор книги: Анастасия Евдокимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)
Глава 20
– Ну здравствуй племянница. Уж пару столетий не слышал твой голос. Его здесь очень не хватало. Иди ко мне, дай обниму…
Передо мной стоял высокий старик, черная борода, темное очелье отсвечивает серебром. Он был закован в броню, от шеи до пят, в его руках был посох, на конце которого нанизан череп, как у Яги на заборе, с теми же зелеными искрами. Руки были широко распахнуты.
Я очень сильно не хотела догадываться. Кто передо мной? Шанс, что Велес пожаловал – даже не призрачный, ничтожный, да и не племянница я ему, по-моему. Вся родословная всех богов вылетела из головы.
Его портрета не найдешь ни к одном произведении. Нет даже строчки с описанием. Бог которого боятся, не поминают, не видят.
Чернобог. Владетель этих земель. Родной брат Рода, еще более мифичный чем Род. Даже у Кощея о нем всегда поминают вскользь. Как я теперь понимаю, брат – близнец.
Не дождавшись от меня реакции, он сам сделал пару шагов и обнял меня. От него пахло теплой от солнца осенней листвой и морозным утром. Броня, что его окружала, была податливой, она мягко пружинила от меня.
– В свою породу пошла. Даром, что разумнее остальных.
– Даже не знаю, что и спросить.
– А зачем спрашивать? Чай и сам все прекрасно вижу. Новенькая ты, да и не традициями воспитана, а то не стала бы на всю Навь свой голос показывать.
– Прости. те?
– Прости, на «вы» на Руси только враги да недруги назывались. Мне прощать тебя не за что, говорю же потешила старика. Кощея приволокла? Горе то какое, опять окаянный влез во что-то!
– Это на него напали!
– Не перебивай, Кощей не первый раз здесь, я его завсегда чую. Он же сын Вия, почитай мой внук.
– А он говорил…Что обменял свое имя на знания?
– И?
– Что правителем был, про Китеж…
– А ты не думала, что Китеж основал Вий?
– Нет.
– То есть глубже ты не копала?
Вот прям задел мою гордость, а и действительно. Про родителей Кощей не упоминал, кроме рассказа о своей бывшей жене и сказанного вскользь упоминания о матери Сырой Земле и Вии! Но ведь Вий – чей-то сын? Чернобога?
– Не копала. Я вот сколько веков там не появлялся! Забылось все. Да и не нужно мне в Явь ходить. Не к добру это будет. Потом колдуна расспросишь, но не принято это на Руси, сам захочет, расскажет.
– Ой, мне его через мост нужно пронести.
– Нужно, кто же спорит. Пошли.
Чернобог трижды стукнул посохом по земле и колдуна потащил туман, а мы степенно шли следом. Думала, считается это помощью? Или нет?
– Нет, я и есть Навь, а Навь это я. Так что помогает тебе не существо, а сама Навь.
Пока туман плыл под ногами мы вышли к середине моста. Среди корней и густой листвы показался просвет, внизу текла река.
– Река – Смородина, с нее все начинается, в ней и заканчивается. В разных странах она называется по-разному, да и все боги наречены иначе. Но от этого суть не меняется.
– А кто ее создал?
– Род, конечно. Пить захотелось, сушняк… – Чернобог обернулся на меня, дурацкий мой вид его позабавил, аж Навь от хохота вздрогнула, – Ни к чему такие знания, не про тебя. Уж не серчай птичка.
Серчать? На бога? На конкретно этого бога? Ну и чувство юмора у него.
– Как же он с похмелья не осушил то реку?
Один – один, бог хохотал еще пару минут.
– Хорошо, что тебя не мать воспитывала! Та прям рабой была.
– Рабой?
– Раболепной, покорной судьбе, воле, что характерно чужой. А ты в бабку свою…которую уж не обессудь считать не буду! Огонь птица была, ты ей слово, она тебе десять!
– Это потому, что я не знаю.
– Иногда это хорошо. Если не говорить людям, что летать нельзя – внушать, они бы никогда не полетели. Нельзя, невозможно, много слов, а вот получится. Говори иначе – я это сделаю.
– Но есть же в мире невозможно?
– Нет. Все ограничивается нами самими. Какими-то условностями, которые мы ставим сами себе, ну и общество заодно.
– Я недавно думала об этом. О большинстве.
– Именно, если сто голов смотрят в лево, а одна в право – обвинят в ошибке последнего. Вот смотри сюда.
Мост не заканчивался, из тумана проступали очертания огромного серого валуна. С вросшими надписями: На лево пойдешь – коня потеряешь, на право пойдешь – женатому быть, прямо – убитому быть.
– Перед тобой знаменитый камень, Кощей кстати направо ни разу не свернул, все через «прямо» бегает. Тут тоже выбор. И большинство идут на право или назад. Как же, убитому! Всего лишь через Навь пройти. За тридевять земель, тридевять дальних далей в тридесятое царство, не близок путь, но чуден. Это мои земли.
– Как в сказке? Тридевять Земель? А что такое тридевять дальних далей?
Чернобог смотрел на меня лукаво. Он вел эту беседу, направлял так, что не задать эти вопросы было невозможно. Как учитель. А потом деланно вздохнул:
– Ничего не помнят… а ведь дальняя даль, по ведическим мерам, это примерно 518 миллиардов верст. Ты, вообще, можешь вообразить себе эту цифру? Не интересно, в какие галактики герои русских сказок отправлялись разгадывать наши фантастические ребусы? Верно?
Я машинально кивнула, мост закончился. А камень стал осязаем. Сразу за мостом, аккуратно прикрытый крылом Горыныча.
– Здесь выбирают души. И вот уже битый час стоят на этой развилке, выбирают, подсчитывают. А потом возвращаются в Явь, разглядев только серую пелену Нави.
– А там что?
– Там, те самые кисельные берега. Там ворота в Правь. Только дураки пройдут, что им все равно по которой дороге идти. Да для них все дороги, как одна.
– Потому, что дурак?
– Нет, потому, что слово дурак, если разложить его по древним образам: Ду – два и более, Ра – сияние света, К – возвращение и привнесение. Означает способность мыслить, т. е. сиять в двух и более плоскостях одновременно, соединив все дорожки в одну, и возвращаясь, привносить в систему некогда утраченное.
Он закрыл глаза и с какой-то теплотой и грустью продолжил:
– «Аз, Боги, Веди, Глаголь, Добро» – это как ты понимаешь не, а, б, в, г, д. Первое – живая вода, второе – мертвая. Немцы – немые в русском – не понимают наших сказок, хоть кол им теши на голове! Не могут понять наших глубинных образов, ведь «Аз, Боги, Веди, Глаголь, Добро» просто невозможно перевести на их язык, не нарушив созданный веками лад нашей внутренней силы. Наших внутренних масштабов. Не стерев живую логику составления наших, столь не отрывных от самой природы смыслов, не исказив сакральную основу буквицы Ять, что даже будучи изгнанной за ненадобностью, продолжает хранить образ связи верха и низа, и терпеливо ждать возвращения домой в свою дикую и такую безответственную семью, ибо не ведают люди, что творят! Хоть изгнана, да все одно поминается.
– Где?
– А любимое слово? На «Боги» начинается, «Людьёй» продолжается и на Ять как раз заканчивается?
– БлRть…
– Оно самое! Боги защищают людей через Ять – сила объединение земного и небесного.
– То есть я не матом думаю, а защищаюсь.
– А то! Помню, как Русь крестили. Поганое было время, почти десять миллионов душ пересекли этот мост, не желающих принимать новую веру. Новая религия вырезала целый народ, их огрызок ушел за уральские горы. Кирилл и Мефодий, взяли древнеславянскую буквицу. Сорок девять символов опасных для Европы, пять из них выкинули. Видите ли, в греческом языке не было таких звуков, а для иных 4–х дали греческие названия. Ярослав, Петр, Коленька, что второй, все отметились, по три-пять символов…Луначарский, гад! Теперь у меня до конца времен они все будут буквицу писать. Ты не думай, я не ретроград. Все понимаю, все меняется. Но есть то, что забывать нельзя.
– Но как тогда изменить, но не забыть?
– Мы живем на Земле уже давно. За моей спиной миллионы лет жизни, преданий, былин, опыта и разного рода Заветов. Кому-то это покажется забавным преувеличением, кто-то говорит, что это сама память, что с помощью сказаний между слоями атмосфер записаны генетические коды одного удивительного по своей глубинной памяти народа. Твоего народа.
– Наши сказания – наша память. Помни об этом! Именно они во многом пробуждают нашу память. Именно они не дают подчинять и подчиняться. Кто-то пытаясь осмыслить нашу загадочную душу говорит, что мы играем по каким-то, совершенно не ведомым для всего остального мира законам.
– И по каким же?
Мы стояли около огромного камня, на нашу компанию подозрительно смотрел черный ворон, из-за угла следил глаз Горыныча. Найдя опору о камень, спиной привален Кощей. Уже без слизи, но еще не в сознании.
– Явь давно живет по Закону, ты и я по Покону. Я объясню, тебе это важно понимать. Раньше слово Закон звучало как Покон, следование Кону. Кон – незыблемое правило, ниспосланное свыше. Если мы говорим Закон, то получаем то, что находится вне этого кона, вне незыблемого правила, ниспосланного свыше. И как интересно получилось, что в основе нашей коммуникации лежат до противоположности искаженные смыслы базового языка?
– Это звучит страшно. Со всеми словами так?
– Все к этому идет. От душ я слышу о демократии. Знаешь такую?
– Мифы ходят, слагаются легенды, что это самая что ни на есть власть народа.
– Чьего народа?
– Вот тут спорят. Чаще американского.
– А что значит «демос»?
– Народ?
– Воооот! Демос в греческом языке означал «свободных граждан, имеющих рабов», по-простому рабовладельцев. А народ – это «охлас». Охламон – человек из народа. Он в демократической Греции прав голоса не имел.
– Тогда все сходиться. В той же Америке, демократия, то есть они свободны, но держат всех за рабов.
– Демократия – принцип большинства голосов. Но уже в древней Греции на одном из храмов было высечено – «худших всегда большинство». У Платона, демократия стоит на последнем месте перед тиранией. Как может голос образованного ученого и ответственного семьянина быть равен голосу безграмотного бомжа и наркомана?
– Какая крамола…
– И опять говоришь, не зная истины. И ты и я крамольники. К – Ра – Мола, на нашем на славянском языке означает «к Ра», т е к чистому сиянию солнца обращающий свою молвь.
– А как было тогда? На Руси?
Не удержалась, его слова перекликались с каким-то внутреннем пониманием, он прав, не потому что бог, а потому, что так и есть.
– Не принцип большинства голосов уж точно! Единогласие. Право голоса в этом случае имеет только родитель, тот, кто доказал своим образом жизни, что способен упорядочивать пространство вокруг себя. И если у человека крепкая семья и большое и здоровое потомство, это говорит о том, что у него есть квалификация упорядочивать и защищать Жизнь. Есть квалификация передавать опыт, культуру, жизнеутверждающие смыслы. Он обладает зрелой ответственностью за будущее своих детей. Если же человек не имеет этой квалификации, то самоубийство пользоваться его мнением. Простая и более чем практичная логика. Разве нет? Ведь основа любой культуры – способность сохранять и передавать из поколения в поколение базовый образ этой культуры.
– Верно. Легко манипулировать тем, кто не знает.
– Учись, маленькая птичка. Ты должна это понять. Навь не спокойна, она не любит войну. И твоя очередь ее останавливать.
– А как? Да я половины не знаю! Как остановить то?
– Учись! Исстари русский добивался всего сам. С подсказками богов, ведьм и прочая. Но Сам. Ты уже многое приняла, не поняла, конечно, но это со временем. Помогу, чем смогу. Но богам запрещено своими силами вмешиваться в ход Яви. Можно просить Кощея, направлять, показывать, учить, но не влиять.
– Попробую.
– Делай. А теперь, выслушай просьбу помощника моего.
– Кто просить будет?
– Я Ниян, Гамаюн, рад видеть тебя в чертогах Нави.
Мне показалось я развернулась в прыжке. За нами стоял просто исполин. Железный великан, его голову венчала свинцовая корона, в руках сверкали огнем скипетр и меч. Видя мое смятение, Чернобог разъяснил:
– Он бог наказаний для всех злодеев, убийц, преступников против людей. Владетель Пекла. Сатаной не зови, обидится!
Ниян сверкнул глазами на своего патрона. Тот лишь улыбнулся.
– Меня еще называли повелителем мучений. Мы никогда не могли примириться с тем, что те, кто жили беззаконно, не по совести, обманывая друг друга, грабя своих ближних, могли остаться безнаказанными. Я тот, кто мстит после смерти. Помнишь, как говорят? Что отомстится, отольется злодеям не на этом свете, так на том.
– Забавно, не представляла, что встречусь с…
– Меня забыли, я не самый желанный бог, нашего пантеона. Я не в претензии. Каждый раз, когда люди произносят, что-то типа «покоя тебе на том свете не будет» они вспоминают меня.
– Запомню, будет моей любимой фразой… Так что ты хочешь от меня?
– Мой суд здесь, Гамаюн. Твой суд в Яви.
– Есть такое.
– Я прошу защиты достойных….
Что-то более древнее, чем я сама говорило во мне, не злое и не доброе, мудрое, наверное.
– Говори, бог.
– Судья, в Яви у меня были дети. От них остались слабые потомки. Человек. Последний из них был в плену. Война, это горечь и ненависть. Но даже в этом для воина есть честь.
Есть среди этой тьмы и крови, надежда и честь. Есть и те, кто мысль превратил в ад. Она не ушла с Большой войны. Затаилась, по подвалам и закоулкам. Этой мыслью отравили Сварожье солнце. Суд над ними после смерти будет моим. Над истинно осквернившие, верующие, те, у кого на руке татуировки со свастикой, кто извратил смысл, дарованный богами. А теперь они вновь на наших землях. Маршируют, убивают, стреляют. Я готов встретить их и отправить в Пекло.
– Твое право. Твое Слово?
– Мой потомок пришел в мои чертоги. Там у него осталось двое друзей. Они страдают. Я прошу утешения для живых и надежду. Я прошу защиты для них, Судья.
– Цена?
– Милость.
«Милость» что это? Из глубины души, пришло знание. Я могу помиловать любого его пленника. Дать возможность переродиться.
Кого захочу. И платить мне за это не понадобиться. А зачем мне это? Я и так помогу.
«Нет, у всего есть цена, это не твое решение. Не оскорбляй»
– Я дам им утешение и надежду. Я дам сил бороться.
– Да. Аз Воздам!
Ниян склонил голову. Он был доволен.
– Гамаюн? – на меня смотрели глаза уже мертвого летчика, – Это мои друзья, моя маленькая семья, разреши попрощаться?
Я только кивнула.
– Спасибо, Гамаюн!
– Чего же ты хочешь? Чернобог?
– Справедливости, птица. Русь противоядие зла. Так пожелал Род. Так велит Правда.
– Во Славу Роду!
Меня отпустило, не на долго. Внутренний метроном отсчитывал минуты, до ночи. Взгляд упал на бесчувственного колдуна:
– Что с Кощеем?
– Спит пока, дорогу я открою в твой дом, хоть тащить не далеко, только через порог. Уж прости колдун тебя прикрыл со всех сторон, старался! Через порог сама перетащишь!
У двери меня поджидали оборотни. Яги и след простыл. Нужно будет набрать ей. Через порог перетащила, потом с кряхтением положила на диван. Тяжелый, зараза. Позвонила Яге, та уверилась, что колдун спит, заверила, что это нормально и минимум сутки будет дрыхнуть. Максимум она не знала.
Отправила оборотней по домам, велев отдохнуть и до утра не появляться. При этом клятвенно заверив, что наберу, коль понадобятся.
Потом переоделась. Натянула памятный костюм, черную водолазку и нацепила все накопители. Спасибо тебе Кощей, не знаю сколь нужны будут, но не лишние. Закрыла часть лица балаклавой.
К полуночи шагнула в открытый Нияном проход. Это было камера, или клеть? Я со своим малым ростом упиралась в потолок. На полу лежали двое, оба в крови, без единого живого места на теле.
– Здравствуй, воин.
Я присела рядом с почти человеком, с тем, что от него осталось, только его глаза горели как в лихорадке, в полумраке камеры
– И тебе не хворать.
– Не засиделись вы здесь?
– Засиделись, красавица, ох как засиделись!
Он смотрел на меня и не верил, пусть так, главное их вернуть.
– Так может обратно? На Родину?
Глава 21
Интерлюдия.
Летчиком Андрей Калинин стал только благодаря своему упорству. К небу-то его тянуло с малолетства. Мама рассказывала, что жили они рядом с аэродромом. И четырехлетний Андрей любил смотреть, как каждый день над ним взлетали самолеты и в воздухе раскрывались белые купола парашютов. Тогда-то он и заявил, что обязательно станет летчиком и будет дарить маме такие же белые цветы. Мама говорила, что смеялась над будущими «цветочными» подарочками. Но небо его покорило.
После 9 класса поступил в Тамбове в школу – интернат с первоначальной летной подготовкой. Там – все, как в армии: рота, взвод, казарменное положение, наряды… А по выпуску – пошел в летное училище. Только поступил аж с пятого раза. Не давалась одна дисциплина.
За это время даже срочную отслужил – танкистом. Но от мечты о небе не отказался: «Если уж за что-то берусь, то довожу до конца». Первый полет… Восторг и восхищение. Это не передать, потому что человеку в принципе не свойственно летать. И это – на всю жизнь. Для меня стал ориентиром Маресьев. Это же всем известная история человека, который полз, потому что ноги были перебиты, к своим. И у него тоже мечта была – летать. И он добился этого – летал без ног.
В летном нас было четверо, «великолепная четверка» правда без вратаря. Последний не задерживался у нас. Так и ходили везде, двумя звеньями. Серёга, Макс, Андрей, Саня. Саня был сбит и погиб экипажем в середине марта. Его мне не хватает.
Как начинался тот день? С подъема, как обычно. Часов в 6 утра я встал, умылся, позавтракал. И пошел получать задачу. Тоже ничего сверхъестественного – вылет на уничтожение вражеской техники. Это уже рутина: взлетели, отработали, вернулись, подготовились, взлетели, отработали, вернулись. За день могли налетать достаточно.
Тот вылет и не отличался от других, правда вечерний, или я придираюсь? Здесь и заняться больше нечем. Хоть так отвлекусь.
Подошли со штурманом к самолету, осмотрели, проверили вооружение, сели, начали пристегиваться, запускаться, взлетать…
Летчик устало вспоминал, как на огромной скорости летели на сверхмалых высотах – ниже двадцати пяти метров. Это, когда линии электропередач «перепрыгиваешь». Так меньше шансов, что собьют. Как заходили на цель – колонна вражеской техники. Как «отработали по противнику» и начали отход от цели в сторону своих войск. Развернулись градусов на семьдесят и тут… Мощнейший удар
Затрясло нас, и сразу же вращение по оси началось, времени на принятие решения было очень мало – максимум 3–4 секунды, высота пятьдесят метров. Слава богу, мне этого хватило.
– По нам попали.
Буднично уведомил Серега. Я сразу же проверил управление, самолет неуправляем, рули стали на пикирование до упора. Дёргать пришлось с дикой отрицательной перегрузкой, только успел выдохнуть:
– Выходим.
И ввел в действие систему катапультирования.
Удар сильный, все это скоротечно, и я уже на парашюте. Секунд десять…пятнадцать, наверное, мы спускались на землю. Приземлившись, я понял, только что-то правая рука почему-то не поднимается. Но не болит. Не поднимается и все. Левой освободился от подвесной системы и начал искать штурмана. Он приземлился метрах в двадцати. Еле добежал, голова как неродная.
Серега – без движения. Начал снимать с него шлем, подвесную. Он уже начал приходить в себя. Макс сам обнаружился, присел рядом.
– Оставляйте меня здесь, спасайтесь сами.
– Придурок! Славич, мы без тебя не уйду. Выберемся вместе.
Я просто схватил его за разгрузку и потащил.
Сперва болотце небольшое преодолели, то есть искупались в некупальный сезон, некупальном месте. Фляга закончилась сразу, поэтому попили из болота. Рация молчала: и на заданной частоте, и на аварийной никто с нашим экипажем не желал разговаривать. Только поставили по обезболивающему, и уже увидел – на трех – четырех машинах прибыли ВСУ.
Мы решили – в плен сдаваться не будем. Я достал гранату, вдвоем вкрутили в нее запал, потом еще в одну. У штурмана же тоже одна рука, левая, а у меня правая повреждена. Он в левую взял вторую гранату. Я шепнул одними губами.
– Держимся, Славич.
Он кивнул и начали ждать, зажав кольцо зубами. ВСУ начали прочесывать местность. Их было до взвода, наверное. Буквально в 7 метрах мы одного наблюдали, враг прошел в одну сторону, в другую…
Хохлы бродили вокруг, в нескольких метрах от нас. Я кожей ощущал их ненависть и раздражение. Потом нашли аварийные "Комары" и парашюты, и часть поехала увозить их на свои позиции, выманивать вертолеты ПСС. Оставшиеся погнали выносить окна и двери в деревеньке неподалёку, думая, что наш экипаж там…
И начались артиллерийские удары. Я полагаю, работала наша артиллерия по ним. Это нам спасло жизнь в тот момент. Отпугнуло этих, они отошли. Решили ждать темноты, выбираться к своим.
Ближе к вечеру канонада утихает. Серега весь горел, стонал, временами приходя в сознание, требовал оставить его здесь, уходить.
– Мужики, оставьте. У меня, кажется, позвоночник сломан. Не чувствую ничего
Сейчас, разбежались! То я, то Макс зло цедили:
– Славич, надо идти. Как хочешь, но дойдем…
Уходили полями, скрываясь в зарослях подсолнечника и кукурузы. Пять минут ходьбы, 2 минуты отдыха, потом еще пять и две. Травма Сереги постоянно дает о себе знать. Волокли на себе. Рука болела зверски, отбитая при падении нога иногда подламывалась.
Чтобы отвлечься от боли, бормотал про себя Полевого: «И он решил идти, идти на восток, идти через лес, не пытаясь искать удобных дорог и жилых мест, идти, чего бы это ни стоило… Казалось, чем слабее и немощнее становилось его тело, тем упрямее и сильнее был его дух…»
Не успели. Помню удар по спине, и темнота. Теперь мы здесь. Где здесь неизвестно. Сколько времени прошло, не представляю. Попали в ад. Все что мы слышали об отношении хохлов к пленным лётчикам, это все детская херня. Всё намного хуже.
Нас избивали, ломали, пытали и пытают каждый день. Каждый, сука, день. Током, водой, голодом, жарой, холодом. Да всем что придумало человечество на этом поприще за тысячи лет. Краёв и берегов нет. И ладно мы бы знали что-то, предлагали бы сотрудничество. Тогда это понятно, но нет, я же вижу, что им это просто нравится. Мы превратились в синие скелеты.
Все изуверства, которые можно себе представить, мы уже прошли и проходим. И кидание в камеру пистолета с одним патроном, чтоб застрелиться. Я хотел, малодушно приставил оружие к виску. А потом мелькнуло, не так… когда дверь нашего персонального ада открылась, нажал на спусковой, патрон был без пороха. Надеялся, что изобьют до смерти.
Потом игра в "убей друга – мы тебя отпустим." Уже руками. Больше оружия не доверяли никакого.
При каждой работе нашей авиации, хохлы спускаются к нам и тупо избивают нас до полусмерти, вымещая свой животный страх и ненависть. А наша авиация работала и будет работать круглосуточно. Иногда я слышал стоны из соседней камеры, но уже дано тишина.
Нас бьют ровно на столько, чтобы не убить и кормят ровно на столько же. Макс потерял каждый килограмм по тридцать. Были бы силы, мог бы пересчитать кости. Но сил поднять уже не было.
Сереги не стало через неделю, кто-то из зверей ударил по спине, и он мгновенно затих. Его не уносили, смеялись, предлагали съесть.
В один из дней нам говорили, что первая партии возвращённых ушла домой. Я мог только порадоваться, свободны. А потом пришли «вернувшиеся» Азовцы. Я только смотрел. Даже плюнуть не мог. Воды нам давали не больше пары глотков в день или в два. Иногда стены камеры становились мокрыми…
«Если мне доведется вернуться, я больше жалеть не стану, фашисты не заслуживают шанса».
Боль накатывала и накатывала. Если она есть, значит я еще жив. Хорошо это или плохо, сейчас не могу ответить. Стало «равнодушно».
А потом пришла она. Вся в черном, без оружия и нашивок, только коса виднелась ярко-рыжей кисточкой. Лисичка.
Как она здесь оказалась? На пленную не походит, на наших садистов тоже. У нас не такая большая камера, чтобы скрыться.
– Здравствуй, воин.
– И тебе не хворать.
– Не засиделись вы здесь?
– Засиделись, красавица, ох как засиделись!
Я улыбнулся, должно быть от голода пошли глюки, я уже замечал, что иногда заговариваюсь.
– Так может обратно? На Родину?
– Я бы с удовольствием, да крыльев нет.
Почему бы с глюками и не поговорить? Не нападает, не бьет, худенькая, говорит спокойно.
– А друг твой?
– Одного уж нет, второй долго не проживет.
– А я к тебе по просьбе с того света, – ее глаза улыбались. Такая маленькая девушка, хороший глюк. Добрый. Как она сказала? С того света? Да хоть с какого! – Встать сможешь?
Я кивнул. Поднялся с третьего раза, ноги не держали, разогнуться не мог. Мешала боль, слабость, да и потолок низковат. Главное дышать. Ребра простреливали судорогами.
– Так мы далеко не уйдем. А я поддержать не смогу.
– Я дойду, сестренка, дойду.
Несмотря на слова, сказанные с надрывом, на большее не хватило сил, пришлось упереться плечом о стену камеры. Стоять было тяжело, поломанные ноги болели, подгибались, выть хотелось, в глазах темнеет, но я дойду!
Девушка странно на меня посмотрела. В ее глазах, кажется, блеснули слезы. Почти шепотом проговорила:
– Дойдешь солдат.
Она подошла и приложила руку к моему сердцу, мне померещилось золотое зарево. Стало легче, боль осталась на задворках сознания. Так легко! Как крылья дали. А потом громче, приказывала:
– Это временно, смотри на меня! Вот так. Сейчас откроется проход. Ты берешь друга и идешь за мной, след в след! с тропы не сходишь, ни на кого не реагируешь! Если сойдешь, обратно не выйдешь! Ты меня понял?
– Да.
– Молодец. Как бы тяжело ни было – иди, ползи, что хочешь делай. Оборачиваться и смотреть можешь, можешь даже говорить, но не сходи с тропы. Живым там не место, но по-другому вам и не пройти. Найди в себе силы пройти этот путь.
Она отвернулась от меня, жестом велела поднять товарища. Я старался очень аккуратно поднимать Макса. И чуть не уронил обратно, так сильно он застонал.
Девушка дернулась, но не повернулась. «Ничего милая, мы справимся, дойдем. Только веди!»
Как в кино стена стала полупрозрачной, за ней шла дорога, вся серая, из бетона или цемента…. Девушка запела и с этой ноты шагнула в эту марь, потянув нас с товарищем.
Пролетели года; Отгремели бои,
Отболели, отмаялись Раны твои,
Но, великому мужеству Верность храня,
Ты стоишь и молчишь У святого огня.
Трудно было идти, я видел только спину провожатой, слышал ее голос, но каждый шаг давался огромным трудом. Макс стал весить просто тонну. Она велела найти в себе силы?
Ты же выжил, солдат; Хоть сто раз умирал,
Хоть друзей хоронил; И хоть насмерть стоял.
Отчего же ты замер – На сердце ладонь?
И в глазах, как в ручьях; Отразился огонь.
Ненависть? Чем не стимул? Помнил из сети призыв научиться ненавидеть их так, как они ненавидят нас. Да, ненависть – это хороший временный стимулятор. Но если во мне недостаточно убеждённости в собственной правоте, веры в себя, настоящих мотиваций – ненависть ненадолго поддержит "горение".
Приходится всё время делать инъекции ненависти, за ними нет ни Божеских, ни исторической правды. А ненависть – она как чистый адреналин: когда крови хватает – учащённое сердцебиение помогает, а когда крови нет – то адреналин только зря заставляет сокращаться сердце. Еще пара шагов, нужно пару шагов сделать.
Говорят, что не плачет Солдат – он солдат,
И что старые раны К ненастью болят.
Но вчера было солнце И солнце с утра…
Что ж ты плачешь, солдат, У святого костра?
Я убежден, что, если мы научимся ненавидеть ТАК, как они – мы проиграем, даже победив на поле боя. Они уже проиграли – их ненависть к русскому, явленная задолго до русского пришествия, привела подконтрольную им территорию к пропасти. Им только и остаётся, что инъекции – то ненависти, то западных подачек.
Научите общество их ненавидеть – и вы погубите всё, за что отдано столько жизней. Я понимаю, что это за война, это война пытается поставить русский мир на колени, в прямом или переносном смысле, как кому угодно. Пока я живу, пока могу сражаться, на колени я не встану. Иду, впечатывая каждый шаг в эту дорогу. Как когда-то Маресьев, я дойду. За странной девушкой, по какой-то дороге. Мне хватит сил, я дойду.
Ты же выжил, солдат, Хоть сто раз умирал,
Хоть друзей хоронил, И хоть насмерть стоял.
Отчего же ты замер – На сердце ладонь?
И в глазах, как в ручьях, Отразился огонь.
Шаг, второй. Макс бессознательно сползает, подтягиваю к себе. Почему не брошу, ведь он такой тяжелый…. Своих не бросаем! От пота я почти перестал видеть проводницу, она все так же пела и шла, не оборачиваясь и не останавливалась.
А я вспоминал, почему я на этой войне… Вспоминал разорванных в клочья детей Донбасса, красные речки крови на асфальте. Вспоминал шутки украинцев про Крым, оставленный без воды и электричества, вспоминал улюлюканье толпы вокруг примотанных скотчем к столбам «диверсантов» и «мародёров».
Посмотри же, солдат, – Это юность твоя,
У солдатской могилы Стоят сыновья.
Так о чем же ты думаешь, Старый солдат?
Или сердце болит, Или раны горят…
Вспоминал надпись на шлеме моего мучителя «Jedem das seine»[1], такую же, как на воротах Бухенвальда. Вспоминал измождённые пытками и издевательства лица русских военнопленных, в соседних камерах.
Вспоминал все эти свастики и вольфсангели, а главное то, что значительная часть народа Украины в общем-то приветливо относится к тем, кто их носит. Нет никакого «братского украинского народа» и быть не должно.
Ты же выжил, солдат, Хоть сто раз умирал,
Хоть друзей хоронил, И хоть насмерть стоял.
Отчего же ты замер – На сердце ладонь?
И в глазах, как в ручьях, Отразился огонь.
Где-то недалеко забрезжил свет. Девушка хоть и медленно, но шла. А около выхода стояли люди – призраки. Одиннадцать человек, шесть с одной, пять с другой. Все молодые в старой, советской форме, они улыбались, с гордостью смотря на меня и товарища на плечах.
Макс опять начал сползать. Тот шестой подхватил моего друга со второй стороны. Идти стало легче. У самого выхода из этой темноты мой помощник, слитным движением оказался с другого бока от меня сунул мне что-то в, чудом уцелевший, карман и вернулся к своим.
И в глазах, как в ручьях; Отразился огонь.
Ты же выжил, солдат, Хоть сто раз умирал,
Хоть друзей хоронил, И хоть насмерть стоял.
Отчего же ты замер – На сердце ладонь?
И в глазах, как в ручьях, Отразился огонь[2].
Последние аккорды песни, я встретил в лесу. На землю я рухнул сразу, усталость и Макс прижали к земле. А девушка так и стояла спиной, тяжело дыша.
– Ну что воин, тебе пора домой. А медаль храни. От себя оторвал.
Полуобернулась девчонка, сделала шаг уйти, но замерла:
– Ах, да, с тобой хочет попрощаться твой друг.
Перед ней стоял Серега, таким, каким я его помню перед вылетом. Улыбчивым, красивым, молодым. Он обошел чуть качнувшую головой девушку и подошел ко мне. Присел рядом с нами.
– Андрей, привет, дружище.
– Я сплю? Серый, скажи, что все было сном!
Его глаза чуть потухли. Он весь подобрался, опустил глаза и мотнул головой.
