Текст книги "Лаборатория зла"

Автор книги: Анастасия Черкасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Среди врачей суетился доктор Громов. Лера видела его краем глаза, но не смела на него взглянуть, дабы не вызвать его ярости.

– Забавно, очень забавно! – он возбужденно скакал вокруг привязанной девушки, по своему обыкновению, цинично тыча в нее пальцем и скаля зубы в пренебрежительной усмешке.

Лера сидела, испуганно поджав под себя ноги, усилием воли заставляя себя не глядеть на доктора Громова. Ей так страшно было сейчас, ей так нужна была его поддержка, но она знала, что именно в этот момент ей рассчитывать абсолютно не на что, любое ее внимание к нему вызовет лишь вспышку ярости – а потому ей оставалось лишь сидеть, замерев неподвижно и мужественно стиснув зубы, чтобы не закричать от ужаса и отчаяния.

«Правильно, правильно.».

Лера знала, что, несмотря на видимое безразличие доктора Громова, он на самом деле не оставляет ее без внимания.

«Правильно, Лера. Так и надо. Молодец.»

Она была благодарна ему и за такую поддержку.

Пытаясь отвлечь свое внимание от прибывшей девушки, Лера, собрав все свое мужество и стараясь казаться спокойной и безучастной, пытаясь унять дрожь в теле, осторожно вскарабкалась на подоконник и бросила взгляд через стекло.

На дворе стояла ночь. За окном было так темно, что силуэты деревьев, прорастающих во дворе лаборатории, были едва различимы. Вокруг было тихо-тихо, и эти вопли, так внезапно прорезавшие этот ночной покой, казались совершенно противоестественными, отчего вселяли ужас, охватывавший все Лерино нутро.

Страх.

На улице, среди всей этой темноты, маячило неугомонное пятнышко ярко-красного цвета. Даже при таком освещении куртка Каспера неизменно бросалась в глаза – неужели он правда выбрал себе такое обличье только для того, чтобы она, Лера, могла его видеть? И неужели он не спит ночью только из-за нее?

Все внутри неожиданно размягчилось и задрожало, сковывающее ее напряжение словно полезло наружу, прочь из ее тела, расслабляя мышцы и вытекая вязким теплым потоком через поры на коже, превращаясь в обескураженную благодарность. По щекам катились слезы. Лера была отчаянно признательна доктору Громову и Касперу. Чем она, ничтожное глупое существо, один из не вполне удачных, среднестатистических экземпляров их опытов, вызвала к себе такую заботу и внимание?

Страх.

Каспер ободряюще помахал рукой. Это означало то, что она в безопасности.

Облегчение. И признательность.

«Успокойся. Ты же видишь, что все нормально. Глупая девчонка! Слезай с окна немедленно! Или ты хочешь, чтобы все прибежали укладывать тебя спать? Неужели ты до сих пор не понимаешь, что такое внимание все испортит?»

Доктор Громов был с ней всегда. Даже в ее мыслях.

Она послушно спрыгнула с подоконника, словно бы услышав его голос.

Послушание.

Признательность.

– Эй, послушай!

Громкий шепот вывел Леру из задумчивости, и она, резко дернувшись, закрутила головой, осматривая темную комнату, в которой находилась. Переполненная своим страхом, она не заметила, как врачи покинули помещение, оставив прибывшую девушку привязанной к кровати. Интересно, сколько времени она просидела на подоконнике в оцепенении?

– Ну послушай же!

Она закрутила головой еще интенсивнее, все еще не понимая, кому принадлежит этот громкий шепот, отдающий зловещей хрипотцой.

– Эй, ну ты видишь меня или нет? Дура! Поверни голову!

Отравленный мозг работал по-прежнему медленно, но Лере наконец удалось сообразить, что к ней обращалась та самая девушка, которую привязали к кровати.

Она нерешительно подошла к ее койке.

Девушке на вид было лет тридцать или около того. Было видно, что она ужасно худая, щеки ее впали, а глаза лихорадочно блестели, несмотря на то, что взгляд ее был несколько туманен, а язык заплетался. Видимо, они укололи ее чем-то успокоительным, но она еще не успела крепко уснуть.

Девушка выглядела безобразно – лицо ее было покрыто пятнами от размазавшейся косметики, которую, вероятно, не очень успешно пытались отмыть, а волосы, завязанные в два нелепых хвоста, закрепленных по обеим сторонам головы, спутались и свалялись в сальные веревочные субстанции.

– Послушай. Развяжи меня, а?

Лера застыла в нерешительности.

– К кому обращаюсь? Развяжи, а! Ты же можешь!

– Зачем? – Лера присела на корточки, косясь на Надзирательницу, прикорнувшую на стуле в дверном проеме, – Не надо. Веди себя тихо, и завтра они сами тебя отвяжут.

– Завтра! – пренебрежительно фыркнула собеседница, – Что значит завтра? Ты думаешь, что я хочу лежать тут вот так до завтра? Я хочу уйти отсюда сейчас же!

Внутри снова появилась дрожь. Липкий страх потихоньку начал подниматься откуда-то из желудка, проникая в гортань, приклеивая язык к зубам нижней челюсти и анастезируя голосовые связки. Мысли шевелились в голове еле-еле. Лера плохо понимала происходящее. Все казалось нереальным – и эта темная комната, и темный скрючившийся силуэт в дверном проеме, и этот лихорадочный, нездоровый блеск в глазах молодой женщины, и этот зловещий пренебрежительный шепот.

Лере стало страшно. Говорить было так же тяжело, каждое слово требовало усилий, словно ей приходилось выдавливать их из онемевшего горла.

– Бежать отсюда бесполезно. Я пробовала! Ничего не получится. Если ты будешь вести себя тихо и не будешь привлекать к себе внимания, то завтра же они тебя развяжут, и мы вместе что-нибудь придумаем. Поверь мне!

– Поверить тебе? – собеседница снова пренебрежительно фыркнула, – Почему я должна тебе верить? Кто ты – и кто я? Развяжи меня, говорю тебе! Я не собираюсь оставаться здесь до завтра. Ты, конечно, можешь сидеть тут и подыхать, безропотно слушаясь этих извергов, но хотя бы не мешай мне и сделай что-нибудь путное. Развяжи меня!

Лера все еще мялась в нерешительности.

– А ты что, знаешь, как отсюда бежать?

Девушка тихо рассмеялась.

– Конечно, знаю! – ответила она высокомерно, – Ну, так мне долго еще ждать?

Дрожащими пальцами Лера взялась за узлы и начала их потихоньку расковыривать. Развязать эти путы оказалось не так-то просто, тем более что руки не слушались, кончики пальцев, казалось, совсем онемели и потеряли всякую чувствительность, а голова соображала так плохо, что Лера с трудом себе представляла, что она делает и что последует в дальнейшем.

– Пошевеливайся, ну! – подгоняла ее собеседница. В отличие от Леры, она не теряла расположения духа. Наконец дело было сделано, и девушка резко подскочила на кровати. Не успев понять, как это произошло, Лера ощутила удар об пол и обнаружила себя лежащей на линолеуме, лицом вниз, ощущая боль в правом предплечье, на которое она упала, и в нижней челюсти с той же стороны.

Ее новая знакомая отчаянно рванулась к дверям.

Перед глазами все металось и кружилось, сливаясь в единый цветной водоворот.

Лера снова сидела на кровати, испуганно поджав под себя ноги и уставившись горящими глазами в центр комнаты.

Комната была освещена, откуда-то взялся свет, слепящий, отражающийся в глазах множеством пляшущих человечков, сливающихся в единое пятно и вновь разбегающихся в разные стороны.

Новая девушка трепыхалась на кровати, выкрикивая ругательства так громко, что барабанные перепонки, перегружаясь и пульсируя, были готовы лопнуть в любую секунду.

Куча людей в белых халатах окружало новенькую, пытаясь ее угомонить – среди них Лера узнала Надзирательницу и ее помощницу.

– Это она! Она виновата! Вяжите ее! – новенькая девушка орала, вырываясь и делая нервные движения рукой в сторону Леры, – Она! Держите ее, не меня! Сволочи!

Лера в ужасе застыла.

– Лена, успокойся!

– Сволочи!

Она уже не понимала, кому какой голос принадлежал.

– Лена, ляг!

– Еще посмотрим, кто тут сволочь.

Перед глазами плыли цветные пятна.

– Прелестно, прелестно, – суетился доктор Громов.

– Сволочи!

– Ничего не бойся! – крикнул Каспер. Его голос был слышен даже из-за окна.

– Лена, лежи.

– Сволочи… Уроды… – видимо, Лене вкололи что-то еще – язык ее стал заплетаться еще сильнее.

– Очаровательно, – восхищенно произнес доктор Громов, – Какой прекрасный экземпляр.

Голова закружилась еще сильнее.

– Не надо… Не надо… Тупицы! – пропищала проснувшаяся Клавдия, приподнявшись на кровати и стиснув одеяло обеими руками, прижимая его к груди и натягивая до самого подбородка.

«Молодец, молодец. Так и надо. Дура! Отвернись!».

– Лена, лежи. Уснула?

– Отвернись! Язык через ноздри! – неодобрительно крикнула Мариночка.

– Ну, ты еще покричи. Тихо!

– Фу, сопливые носы… Мерзко, мерзко! – голос Мариночки стал менее уверенным.

Головокружение усилилось так, что Лера почти ничего не видела.

– В покое! Он туда не пошел. А я? Оставьте!

– Катя, спи.

– Щеки пузырем!

– Марина, сейчас получишь укол.

Лера сжалась на кровати, отчаянно приложив руки к ушам, но сквозь щели между пальцами ладоней продолжала слышать пробивавшиеся сквозь ночное благополучие голоса.

– Зачем, для чего?

Ее тошнило.

«Лера, Лера. Лера!».

Ей казалось, что еще чуть-чуть, и она потеряет сознание. Мозг постепенно набухал, отчего набрякшие сосуды распухали еще сильнее, начиная лопаться и вызывая головокружение.

– Лера!

Она открыла глаза.

Новенькая девушка спала. Алина сидела на кровати, скрестив ноги и качаясь из стороны в сторону. Эльвира Борисовна лежала неподвижно.

– Лера!

Лера беспомощно подняла глаза на Надзирательницу, не понимая, чего она от нее хочет.

Клавдия по-прежнему полулежала на кровати, прижимая одеяло к подбородку и испуганно сверкая круглыми глазами.

– Убирайтесь, – отворачиваясь, Мариночка недовольно ворчала что-то себе под нос, укладываясь спать.

– Лерочка, ты как?

Надзирательница стояла прямо перед ней, склонив к Лере свое некрасивое лицо, изображавшее участие.

– Идиотка, – прошипел доктор Громов, злобно косясь на Леру. Он стоял прямо за спиной Надзирательницы.

«Ничего не бойся!» – Каспер по-прежнему маячил за окном.

Сосуды в мозгу шевелились, словно черви, съеденные на ужин и улегшиеся тяжелым скользким комом в желудке.

Кажется, кроме Надзирательницы, больше врачей в комнате не было. По крайней мере, голова кружилась так, что перед глазами все плыло и качалось, и Лере трудно было что-то разглядеть.

– Лерочка, ты как? Таблеточку дать?

Кажется, остальные подопытные уже засыпали.

«Ничего не бойся!».

«Идиотка!».

Доктор Громов был рассержен.Тошнота не отступала. Ничего не понимая, Лера уставилась в водянистые глаза Надзирательницы, по-прежнему не понимая, чего та от нее хочет. Кровь растекалась по мозгу. Надорванные сосуды конвульсивно пульсировали.

– Ангел смерти!

Охваченная ужасом, Лера задрожала и отчаянно замотала головой, не понимая, чей голос раздался вдруг так резко, что в висках ее застучало еще больнее. Внезапно она поняла, что этот голос принадлежал ей самой.

За спиной Надзирательницы стояла высоченная фигура. Черный балахон ее стелился по бледно-коричневому линолеуму. Капюшон, накинутый на голову, возвышавшуюся почти что под самым потолком, скрывал зловещее лицо.

– Лерочка.

«Идиотка! Сдохни!».

Перед глазами все отчаянно кружилось. В висках стучало. Лера ничего не понимала.

Кажется, Надзирательница за чем-то отошла. Кажется, Лере дали что-то выпить. Она послушно влила в себя теплую жидкость, налитую в прозрачную пластиковую мензурку.

Она в отчаянии уставилась на Надзирательницу.

Кажется, та погладила ее по плечу, и движение это было даже почти ласковым.

– Лерочка, ложись, ложись.

Наверное, ее уложили – или же она сама послушно сползла спиной на постель.

Потолок был мерзкого серого оттенка – такого же мерзкого, как и линолеум на полу. Впрочем, он тоже кружился, расплываясь в неясное пятно.

– Спи, Лерочка, спи.

Лера беспомощно уставилась в глаза Надзирательницы. Та все так же мягко гладила ее по плечу.

– Испугалась. Спи, девочка. Не бойся.

Глаза слипались.

– Вот так. Молодец.

Серый потолок пытался проникнуть через веки, тусклый отблеск его силился пробиться в мозг, закопавшись в свернувшейся крови, выплеснувшейся из поврежденных сосудов.

– Спи, девочка, спи.

Потолок исчез. Стало темно.

– Вот так. Молодец. Ничего не бойся.

Лере показалось, что она засыпает.

– Бедная девочка. Не бойся. Спи.

Глава 7. Адаптация к местному климату

Лера сидела на подоконнике, скрестив ноги. Руки ее, ставшие за последнее время совсем тонкими, обнимали колени, подбородок она оперла на одно из них, склонив голову. Взгляд ее был устремлен за окно – туда, где листьев становилось все больше и больше, и чем больше, тем тоньше и прозрачнее становился окружавший лабораторию лес.

За окном маячил верный Каспер. Красная куртка его ярким пятном выделялась на отсыревшем пейзаже начинающих подгнивать листьев, рыжие волосы все так же задорно торчали в разные стороны. Он ходил взад и вперед, изредка поднимая голову и помахивая Лере ладонью. Он по-прежнему производил впечатление этакого неугомонного моторчика, совершенно неутомимо скакавшего по лужам. Бодрость его бросалась в глаза как днем, так и ночью, отчего было совершенно непонятно, когда Каспер спит и спит ли он вообще. Быть может, мозг его был настолько развит, что вовсе не испытывал потребности во сне. Все-таки они находились в лаборатории, в которой занимались усовершенствованием человека. Несмотря на ужасающие методы, которые использовала эта шайка ученых, в их занятии, надо признать, был определенный смысл – все-таки чего-то эта наука наверняка добилась, хоть какие-то из их опытов должны были увенчаться успехом. И, судя по уровню развития доктора Громова, познавшего азы телепатии, определенный успех действительно был достигнут. Так что, вероятно, у работников лаборатории должны были быть какие-то привилегии по сравнению с обычными людьми.

А в конце концов – разве не проводятся опыты на животных? Разве не благодаря им люди познали анатомию? Именно с помощью ужасных, бесчеловечных опытов была продвинута медицина до того уровня, на каком она находится сейчас. И она не должна стоять на месте. Строение человека изучено практически досконально, но от этого люди не перестали болеть. Нет, медицина определенно должна развиваться. Если проводят опыты на животных, что же странного в том, что добрались и до человека? Медики – ученые циничны. Они хладнокровно делают свое дело. Эмоции им чужды, жалость – не знакома. В конце концов, если бы человечество дало волю жалости, оно лишилось бы всякой возможности на прогресс.

Животных не спрашивают. Просто берут – и режут, и колют, и пичкают пилюлями. Холодно, жестоко – во благо человечества. Вот и ее тоже – взяли… И один лишь Бог знает, какая судьба ей уготовлена.

Такая же, как и всем лабораторным животным.

Лера вздохнула, не отводя взгляда от окна.

Вот уж никогда она бы не подумала, что ей предстоит когда-то кончить свою жизнь лабораторной крысой, беспомощно запертой в тесной клетке.

А какой она была когда-то? Могла ли она подумать, что так все кончится?

Успела ли она сделать что-нибудь достойное за свою жизнь? Или исход этой жизни на самом деле вполне достоин ее, Лериной, истинной сущности?

Кем она была? Из чего состояла ее жизнь?

Дизайнер веб-сайтов. Маленькая малоизвестная контора, душный офис – но зато возможность творения и пребывания в одиночестве. Общение было достаточно чуждо Лере, и ее вполне устраивала работа, не принуждавшая ее к настоящим контактам. Кроме того, с учетом ее профессии, работу можно было брать на дом, а это было ценно с учетом особенностей ее характера. Работа с компьютерами – кому-то, возможно, могло показаться, что это не совсем женская работа, но в Лерином случае это было наиболее подходящим вариантом. Компьютер являлся безмолвным собеседником, он не смотрел на нее, не принуждал говорить. Он понимал ее без слов и выполнял все, что она заставляла его делать путем одних лишь нажатий кнопок. Компьютер не производил шума, не донимал ее ненужными вопросами. Кроме того, он помогал ей раскрывать свой потенциал, давая возможность творить, создавать. Компьютер был верным и послушным помощником ее самореализации.

Проживала она одна. Одиночество не тяготило Леру. Оно было ее верным другом, хранителем ее спокойствия. Проживание одной позволяло ей заниматься тем, что казалось ей самым главным – саморазвитием. Одиночество имело массу преимуществ, оно не отвлекало ее пустяками, позволяло работать за компьютером, читать книги и думать, думать, думать… Как устроен мир? Лера не знала. Но она могла об этом думать, и никто не мешал ей в ее рассуждениях, никто не насмехался над ее умозаключениями, которые могли показаться кому-то глупыми, не имеющими логической основы и материального подтверждения.

Ничего в мире не происходит просто так – так считала Лера. И нет ничего, ни одного события в жизни человека или всего человечества в целом, которое нельзя было бы предугадать. Мир состоял из знаков – а ими являлись звуки, запахи, поблескивания глаз, угол падения солнечных лучей. Она неспроста выбрала эту работу – она пришла в этот офис, следуя направлению солнечных лучей. Но как возможно было рассказать об этом? Ее бы приняли за ненормальную или, по меньшей мере, девушку со странностями. А именно благодаря тем лучам, лежащим на тропинке, стелящейся между домов, ласково лижущим шершавую поверхность асфальта, она и нашла свое призвание. Нельзя было поспорить с тем, что она хорошо справлялась со своей работой. Но попробуй рассказать кому-нибудь об истинной причине ее выбора! Кто поверит? Кто поймет? Нет, с людьми нельзя было делиться своими переживаниями, чтобы не быть поднятой ими на смех, ни в коем случае нельзя. Поэтому Лера жила одна. Впрочем, даже несмотря на опасения, которые она ощущала при контакте с кем-либо, причина была еще и в том, что она не чувствовала никакой потребности в общении. Люди были ей неинтересны. Только здесь, в стенах этого здания, она ощутила сочувствие, сопереживание и жалость – вероятно, по той причине, что с местными узниками она находилась в одной лодке. Или же мы больше начинаем ценить каждую частичку окружающего нас мира, чем и являлись другие люди, только попав в ситуацию смертельной угрозы.

Наверное, до этого она была несколько черства. А тут, гонимая страхом и отчаянием, в ней проснулась и чувствительность, и жалость.

Кто она на самом деле? Всегда ли она была такой? Кем она была раньше – может быть, чем-то иным, нежели сейчас? Лера не знала. Что они сделали с ней, что происходит теперь в ее душе, какие зоны ее мозга охватило действие их ужасных препаратов? Почему она не может понять себя, почему ей так трудно определить, что творится у нее внутри и что ей предстоит делать дальше?

Кому она помешала? Она никого не трогала. Утром она ходила на работу, а к вечеру возвращалась. Она была незаметной. А они начали за ней следить. Эти ученые не выбирают себе жертв просто так – наверное, их выбор обуславливается общим состояниям здоровья человека. Ведь, участвуя в научных опытах, их материал должен был соответствовать каким-либо критериям. Кроме того, судя по всему, выслеживали они далеко не всех, определенные критерии отбора действительно существовали.

Откуда они получали информацию? Лера предполагала, что они держали черную связь с врачами районной поликлиники. Откуда же еще им было узнавать состояние здоровья каждого из жителей района?

Лера стиснула зубы. Недавно она ходила к терапевту закрывать больничный лист. Она перенесла какую-то вирусную инфекцию, мешавшую ей работать в последнее время, лишавшую ее сил. Она болела, но ведь она уже поправилась? В принципе, она, наверное, никогда не была особенно болезненной, и все ее простуды или прочие единичные заболевания не являлись серьезным препятствием для постановления опытов.

Она сжала зубы еще сильнее, вспомнив молодого врача, гордо восседающего за столом. Он равнодушно выписал ей справку. Вместе с тем ей показалось еще тогда, что он посмотрел на нее несколько насмешливо. Так вот чему он ухмылялся! Он знал, что свяжется с этими учеными и передаст им информацию о ней, после чего, изучив ее данные, они ее заберут. Он знал. И его это забавляло!

Людям нельзя доверять. А врачам – в особенности.

Сколько они заплатили ему за нее? Сколько таких как она он уже сдал в лабораторию? Очевидно, на одну только зарплату терапевта молодому человеку прожить было затруднительно – учитывая его возраст и ехидную улыбку, можно было предположить о высоких запросах и выраженной амбициозности. Люди приходят к нему за помощью, не зная, что он сидит в своем кресле не для того, чтобы на самом деле им помочь. Насмешливо улыбаясь, он выписывает им билеты на казнь. Тем, доверчивым, которые сами приходят к нему в лапы.

Зубы ослабили хватку. Теперь уже все равно. Какая разница? Она ничего не может сделать. Находясь здесь, невозможно ни отомстить ему, ни предупредить его потенциальных жертв, отличающихся излишней доверчивостью. Оставалось только подумать над тем, как быть дальше ей самой, как спасти свою собственную жизнь.

Они выследили ее. Выследили и поймали. Они делали это постепенно – наверное, в течение нескольких дней, а может, с неделю, она чувствовала на себе их внимательные взгляды. Но она не придавала этому особенного значения. Старалась не придавать. Но она их ощущала. Коварные взгляды их упирались ей в спину изо дня в день. Ей было страшно. Но ей не у кого было спросить совета, не у кого было искать защиты. И хотела ли она получить поддержку от кого-то из людей, к которым не чувствовала, пожалуй, никакой симпатии, к которым она скорее не чувствовала вообще ничего?

Она ходила и боялась. И пыталась понять, что с ней происходит. А потом она все поняла. Заметила их. Догадалась. Где она допустила оплошность? Наверное, она сделала излишне резкое движение. Она рванулась от них неожиданно – а они столь же резко рванулись за ней. Она бежала от них сквозь мутную пелену дождя – но они бежали за ней безнадежно быстро. Теперь уже, когда она все поняла, они определенно не могли ее отпустить. Теперь, когда она знала правду, по их понятиям она не могла остаться на свободе живой. Кто дал им ее координаты? Неужели все тот же мерзкий терапевт? А тогда, несмотря на неопределенность его мимического выражения, он показался ей даже почти милым.

Они догнали ее. Догнали и затащили сюда. И теперь она не знает, как ей спасти свою жизнь.

Сколько дней она уже находится здесь? Лера не могла сосчитать, чтобы понять наверняка. Вероятно, некоторое время она пребывала фактически в беспамятстве, а затем… Теперь, когда она стала чуть спокойнее – возможно, даже чуть равнодушнее к своей судьбе благодаря действию их препаратов – теперь дни ее стали такими одинаковыми, что она не могла понять, сколько их уже прошло.

Утро начиналось со скрежетания слабых солнечных лучей по мутному стеклу комнатки лаборатории. Лучи эти, становящиеся с каждым днем все холоднее, все прозрачнее, проскальзывали сквозь оконную раму и неспешно, ползком, все с тем же скрежетом, который ощущался почти осязаемо, повисая в душном воздухе, пробирались по поверхности подоконника, стекая с него на постель, на подушку – вязко, как разлитый кисель, пока не добирались до Лериного лица, легкой колкостью касаясь воспаленных век.

Лера открывала глаза и тут же неслышно спускала ступни ног с постели, направляясь в ванную, чтобы омыть лицо. Рядом со входом в их комнату всегда кто-нибудь сидел – Надзирательница или одна из ее помощниц. По всей видимости, охрана так называемого поста входила в их прямые обязанности – почти все время они не сводили внимательного взгляда с находящихся здесь несчастных заключенных. Почти все время, почти – когда не придремывали, измученные порученным им надзором, согнувшись на стуле. Когда они засыпали, Лера временно чувствовала себя спокойнее, не ощущая прилипшего к коже взгляда чужих глаз – хотя, надо отметить, в последнее время в общем и целом она ощущала себя почему-то спокойнее.

Умывшись, она тихонько проскальзывала обратно в камеру и тут же забиралась на кровать, воровато оглядываясь – и налегала грудью на запыленный подоконник, чтобы проверить, во дворе ли Каспер.

– Лерка, куда полезла? – задорно выкрикивала Надзирательница, – Ворон считать?

Бегло оборачиваясь через плечо, Лера ничего не отвечала. Окидывая затравленным взглядом обращавшуюся к ней женщину, она отворачивалась обратно, чтобы завершить свое дело. Как правило, в это время суток Каспер уже маячил во дворе. Если, конечно, он вообще приходил поутру, а не дежурил тут круглые сутки – графика его работы и режима сна и бодрствования Лера не понимала до сих пор. Получив его одобряющий кивок, она забиралась в постель, закрывая одеяло ногами, скрестив руки и опустив взгляд на свои скрещенные пальцы, ожидая призыва на препараты.

Как правило, вскоре это происходило – незадолго до завтрака. Раздатчица препаратов выкрикивала фамилии, после чего узники лениво и послушно сползались в длинную очередь, выстраивающуюся перед дверью ее кабинета. Лера стояла, как всегда, тихо, устремив взгляд в пол, рассматривая коричневато-серый линолеум и ни с кем не заговаривая. Смиренно взяв в ладонь таблетки, она клала их в рот и запивала водой. Иногда она их глотала, иногда старалась избежать этого – все зависело от команды доктора Громова, который передавал ей информацию через мысли, устремляя к ней безмолвный, но от этого не менее громкий и назидательный окрик: «Глотай!», или, наоборот – «Плюнь!», после чего Лера, не в силах ослушаться его приказа, тут же выплевывала таблетку на ладонь, за что получала возмущенные возгласы раздатчицы препаратов, чем вызывала смех доктора Громова – после чего, глотая слезы, клала таблетку обратно в рот и, проглатывая и молча демонстрируя медицинским сотрудникам свою ротовую полость, дабы убедить их в честности ее поступка, удалялась обратно в камеру.

Далее – завтрак. На завтрак давали обычно кашу. Поскольку никакая каша не имела красноватого оттенка, Лера, как правило, съедала ее всю, целиком, если, конечно, она не была слишком жидкой, поскольку, как она помнила, доктор Громов настрого запретил ей употреблять в пищу жидкие продукты.

То же она помнила и про компот. При любых попытках медицинских сотрудников предложить ей любой напиток, кроме чая, она решительно отодвигала чашку в сторону:

– Извините, но я пью только чай.

Лере казалось не совсем понятным, почему можно употреблять чай, поскольку он был и жидким, и имел коричневатый оттенок. Однако она безоглядно доверялась доктору Громову и, если давали чай, выпивала всю чашку без всякого сомнения. Здесь, под действием препаратов, губы ее и язык постоянно страшно пересыхали и покрывались противной коркой, отчего все время хотелось пить.

После завтрака она отправлялась в камеру, где проводила время сидя на кровати, скрестив ноги, периодически выглядывая в окно в поисках Каспера, который в большинстве случаев маячил на улице. Если же его не оказывалась, Леру охватывала тревога, и она забиралась под одеяло с головой – от страха, от беспомощности, а так же для того, чтобы ее не было так откровенно видно, ведь отсутствие Каспера означало запрет на всякие разговоры с кем-либо при наличии опасности. Эти моменты Лера пережидала под одеялом.

Обычно в это время суток, днем, камеру посещала Екатерина Васильевна. Окидывая внимательным взглядом своих подопечных, Мучительница подходила ко всем по очереди, справляясь о самочувствии людей, словно для нее это стояло в рамках нормы – интересоваться состоянием здоровья тех, кого она медленно убивала собственными руками.

Лера с ней никогда не говорила. Она дала себе запрет на любой контакт с этой женщиной, смотревшей на нее каждый раз с таким сочувствием, с таким интересом, что Лере становилось противно. Щеки Мучительницы миловидно оттопыривалась, когда она говорила с Лерой, но, категорически отказываясь попадать под ее обаяние, Лера сидела на кровати, скрестив руки на груди и опустив взгляд на колени, изредка угрюмо поглядывая в лицо своей собеседницы и тут же возвращая взгляд на прежнее место.

– Лерочка, почему ты молчишь?

Лера не отвечала.

– Ты злишься на меня? Но с другими-то ты разговариваешь? По каким же принципам ты решила, что я – твой главный враг?

Лера не отвечала на подобные вопросы. В такие моменты она предпочитала сидеть неподвижно, стискивая зубы, ощущая на себе внимательный взгляд светлых глаз и боясь случайно проронить хоть слово.

– Ну хорошо, предположим, ты ненавидишь меня больше всех. Я же не заставляю тебя не делать этого. Просто объясни, пожалуйста – почему именно меня?

Лера отворачивалась, устремляя взгляд за окно. Рассматривая с минуту серое осеннее небо, она деловито заползала на подоконник, чтобы взглянуть на Каспера, которого, как правило, в такие моменты за окном не было – и усаживалась обратно, принимая ту же позу и все так же стискивая зубы, ожидая с нетерпением, когда же эта женщина наконец уйдет.

Иногда Мучительница сидела возле нее чуть ли не по часу, делая жалкие попытки вытянуть из девушки хоть слово. Лера слушала ее, удивляясь ее терпению и непониманию того, что ее усилия бесполезны. Что бы ни говорила Мучительница, Лера оставалась невозмутимой. Как правило, она пыталась даже отвлечься от пытавшего ее голоса, дабы не поддаться случайно влиянию этого миловидного на первый взгляд существа, сосредотачивая внимание на пульсации сердца, которое стучало в такие моменты быстро-быстро, отдаваясь в висках и разгоняя кровь по сосудам так усердно, что Лера ощущала внутренними поверхностями органов ее поползновение внутри тела. Так же в это время часто в ее мысли вмешивался доктор Громов, видимо, желая оказать поддержку и чем-то помочь.

«Не бойся, не бойся,» – передавал он ей телепатически, – «Все в порядке, я здесь. Молчи. Согни ногу. Поставь ее. Вот так. Снова выгляни в окно – это ее разозлит. Что ты делаешь? Зачем ты смотришь в окно? Тебе нравится привлекать к себе излишнее внимание? Идиотка! Нравится напускать на себя таинственный образ? Ты, обычная лабораторная мышь! Чем ты отличаешься от других? Зачем ты выпендриваешься? Сиди. Вот так. Посмотри в окно. Смотри, как она растеряна. Молодец.»

Иногда Лера не совсем понимала доктора Громова, любившего раздавать противоречивые команды и полярно противоположные умозаключения. Но ослушаться его она не имела права, списывая эти особенности поведения на всю его эксцентричную натуру и выполняя его поручения быстро, не давая ему возможности лишний раз на нее рассердиться. Все же, несмотря на все свои выкрутасы, он был ее единственным другом и единственной надеждой. Не считая, конечно, Каспера, но в обязанности того входило лишь по необъяснимым причинам охранять ее покой, а что творилось в его голове, Лера не знала. Она ни разу ни говорила с ним, а потому не могла сказать с уверенностью, что он является ее близким другом.