Текст книги "Познать женщину"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

– Послушай, Арик, если уж ты выдал тысячу долларов Дуби и тысячу – Гили, предлагаю тебе выдать две тысячи Оделии. Это первое, что ты сделаешь завтра утром, сразу после открытия банка. А если денег нет, возьми ссуду. Или войди в минус. Или я тебе дам взаймы.

– Но для чего?

– Чтобы я уехала на три недели в Европу с туристической группой, – пояснила Оделия. – И три недели ты меня не увидишь.

Арик Кранц хихикнул, вздохнул, что-то пробормотал, кажется, даже покраснел слегка и наконец объявил:

– Ладно. Я иду на это.

Потом они пили кофе. Перед уходом, рассовывая по пластиковым пакетам посуду, в которой Иоэлю был доставлен поздний обед, супруги Кранц настойчиво приглашали в гости «со всем гаремом», на ужин в канун субботы, «особенно теперь, когда Оделия показала свои кулинарные таланты. И это еще что! Она может в десять раз больше, когда по-настоящему разойдется».

– Хватит преувеличивать, Арье. Пойдем-ка лучше домой, – призвала Оделия, и они исчезли, исполненные благодарности и почти примирившиеся.

Вечером, когда Нета вернулась из города и они на кухне пили чай из трав, Иоэль спросил дочь, есть ли логика в том, что говаривал ее дед-полицейский: у всех одни и те же тайны. Нета поинтересовалась, почему это вдруг он спрашивает. Тогда Иоэль вкратце поведал ей о миссии арбитра, которую Оделия с Ариком время от времени возлагают на него. Не отвечая на вопрос, Нета сказала тоном, в котором – Иоэлю послышались теплые нотки:

– Признайся, что тебе доставляет удовольствие играть роль чуть ли не самого Господа Бога. Смотри, как ты весь обгорел на солнце. Давай я намажу тебя мазью, чтобы ты не начал облезать.

Иоэль промолвил:

– По мне… И после краткого размышления добавил: – Вообще-то не стоит. Я здесь оставил тебе немного жареной печенки с луком, которую они принесли мне. Есть еще рис и овощи. Поешь, Нета, а потом посмотрим вечернюю программу новостей.

XXXV

В выпуске новостей передавали подробный репортаж о забастовке медперсонала в больницах. Старики и старухи, хронические больные лежали на пропитанных мочой простынях. Телекамера старательно фиксировала признаки запустения и грязь. Какая-то старушка непрерывно всхлипывала тонким и монотонным голосом – так скулит раненый щенок. Тощий старик со вздутым животом, который, казалось, готов был лопнуть от водянки, неподвижно лежал на кровати, уставившись в пространство пустыми глазами. А другой высохший, заросший щетиной, какой-то особенно неухоженный, не переставал то ли улыбаться, то ли подсмеиваться, был бодр и доволен собой, протягивал к телекамере игрушечного медвежонка со вспоротым животом, из которого выпирали внутренности – клочья грязной ваты.

Иоэль сказал:

– Не думаешь ли ты, Нета, что страна разваливается?

– Кто бы говорил, – бросила она, наливая ему рюмку бренди. И снова принялась за бумажные салфетки, которые складывала безукоризненно правильными треугольниками и засовывала в специальную подставку из оливкового дерева.

– Скажи, – спросил Иоэль, отхлебнув из рюмки пару глотков, – если бы это зависело от тебя, ты предпочла бы освободиться от службы в армии или отслужить свой срок?

– Но ведь это именно от меня и зависит. Можно рассказать им мою историю, а можно ни слова не говорить. Медкомиссия ничего не заметит.

– Что же ты намерена делать? Скажешь им или нет? И как отреагируешь, если я им все открою? Погоди секунду, Нета, прежде чем произнесешь свое «по мне…» Пришло время наконец выяснить, что же именно «по тебе». Два телефонных звонка – и я все устрою, так или иначе. Хотя не обещаю сделать то, чего хочешь ты.

– А ты помнишь, что сказал, когда Патрон давил на тебя, подбивая на поездку во имя спасения родины?

– Что-то сказал… Кажется, что утратил способность концентрироваться. Но при чем здесь это?

– Скажи-ка мне, Иоэль, в чем твой интерес? Чего ты восьмерки выписываешь? Почему для тебя так важно, иду я в армию или нет?

– Минутку, – прервал он тихо. – Извини. Только послушаем прогноз погоды.

Женщина-диктор объявила, что ночью погода резко изменится: снова пойдут зимние дожди. Утром падение барометрического давления даст о себе знать на приморской равнине. Вновь задуют ветры. В центре страны и в горных районах возможны заморозки. И в завершение выпуска еще два сообщения: израильский бизнесмен погиб в автокатастрофе на Тайване, известие о его гибели передано семье; в Барселоне молодой монах совершил акт самосожжения в знак протеста против роста насилия во всем мире. Вот и все новости на этот час…

Нета произнесла:

– Послушай, даже если я не пойду в армию, ничто не помешает мне оставить этот дом летом. Или даже раньше.

– С чего вдруг? Здесь недостаточно комнат?

– Оставаясь в этом доме, я, возможно, создаю тебе проблемы: как привести сюда соседку? И ее брата?

– Почему это должно быть проблемой?

– Почем я знаю? Стены тонкие. Кстати, и эта перегородка – между нашей и соседской квартирой – она тонкая, как бумага. Последний экзамен на аттестат зрелости я сдаю двадцатого июня. И после этого, если хочешь, сниму комнату в городе. А если тебе не терпится, могу уйти и раньше.

– Не подлежит обсуждению, – изрек Иоэль жестко и холодно. Подобный тон при выполнении служебных заданий, помогал ему мгновенно погасить мелькнувшую у собеседника искру недоброго намерения. – Не подлежит обсуждению. Точка. – Но произнося эти слова, он вынужден был сделать над собой усилие, чтобы ослабить в груди когтистую хватку гнева, какой не испытывал со времени смерти Иврии.

– Почему нет?

– Никаких съемных комнат. Забудь. И покончим с этим.

– Ты не дашь мне денег?

– Нета, рассуди разумно. Во-первых, не стоит забывать о твоем состоянии. Во-вторых, ты начнешь заниматься в университете – зачем же тащиться туда из центра города, если мы живем в двух шагах от университетского кампуса?

– Я найду деньги на оплату комнаты в городе. Можешь не давать…

– Что ты имеешь в виду?

– Твой Патрон благоволит ко мне. Предложил работу в вашем учреждении.

– Не стоит делать ставку на это.

– И кроме того разве Накдимон не хранит мою долю наследства? Это большие деньги. Мне пока нет двадцати одного, но он сам сказал, что ему без разницы – может начать выдавать деньги мне прямо сейчас.

– И на них, Нета, я бы на твоем месте не стал делать ставку. И вообще, кто позволил тебе говорить с Люблином о деньгах?

– Послушай, что ты смотришь, как будто убить готов?. Ведь я всего лишь хочу очистить территорию. Чтобы ты мог начать жизнь сначала.

– Видишь ли, Нета, – Иоэль постарался придать голосу оттенок интимности, хотя и не был к этому расположен, – что касается нашей соседки… Анны-Мари… Скажем так…

– Давай не будем ничего говорить. Нет ничего глупее, чем трахаться на стороне и тут же бежать домой с объяснениями. Как твой друг Кранц.

– Ладно. В конце концов…

– В конце концов, ты только сообщи, когда понадобится комната с двуспальной кроватью. Вот и все. Эти бумажные салфетки – кто их вообще покупает? Конечно, Лиза. Смотри, какая безвкусица. Почему бы тебе ни прилечь? Сними туфли. Через несколько минут по телевизору пойдет новый английский сериал. Сегодня начало. Что-то о происхождении Вселенной. Рискнем? Когда в Иерусалиме мама перешла жить в студию и все такое, у меня не выходило из головы, что это из-за меня. Но тогда я была маленькой и не могла уйти от вас на другую квартиру. Одна девочка из моего класса, Эдва, в июле вселяется в двухкомнатную квартиру, унаследованную от бабушки. Квартира на крыше, на улице Карла Неттера. За сто двадцать долларов в месяц она согласна сдавать мне там комнату с видом на море. Но если нужно, чтобы я улетучилась раньше, нет проблем. Только скажи – и я исчезну. Вот! Я тебе включила телевизор. Не вставай. Через две минуты начнется. Мне вдруг захотелось тост с сыром, помидорами и маслинами. Сделать тебе тоже? Один? Или два? Может еще теплого молока? Чая из трав? Ты увлекся сегодня и обгорел на солнце – пей побольше.

После полночной сводки новостей, когда Нета, прихватив бутылку апельсинового сока и стакан, ушла к себе в комнату, Иоэль решил вооружиться большим фонарем и выйти в сад – проверить, что происходит в сарае для инструментов. Ему почему-то показалось, что и кошка, и ее котята вернулись туда. Но уже по дороге он сообразил, что, скорее всего, кошка снова окотилась.

На улице было сухо и очень холодно. За опущенными жалюзи в своей комнате раздевалась Нета. И Иоэль не мог прогнать мысли о том, как угловато ее тело, каким оно всегда выглядит зажатым, напряженным, запущенным, не изведавшим любви. Хотя кто знает. Скорее всего, ни один мужчина, ни один изголодавшийся подросток не зарились на это жалкое тело. И легко предположить, что никогда и не позарится. С другой стороны, через месяц-два, через год она может внезапно превратиться из девочки в женщину. О таком неожиданном превращении говорил Иврии один из врачей. И тогда все изменится, и возникнут широкая волосатая грудь и мускулистые руки, которые станут владеть ею там, в мансарде на улице Карла Неттера. И в ту же секунду Иоэль постановил для себя, что сходит туда и сам все проверит. В ближайшее же время. Прежде чем что-либо решать.

Холодный ночной воздух был так сух, что, казалось, состоял из кристалликов, которые можно растирать между ладонями, извлекая некий слабый-слабый звук, хрупкий и нежный. Иоэлю так сильно этого захотелось, что он непостижимым образом услышал звук. Но, кроме тараканов, разбежавшихся от света фонаря, не обнаружил Иоэль в сарае никаких признаков жизни.

В нем забрезжило смутное ощущение, будто ничто еще не пробудилось. И все, что он делает: ходит, размышляет, спит, ест, занимается любовью с Анной-Мари, смотрит телевизор, работает в саду, крепит новые полки в комнате тещи, – происходит во сне. Ибо если еще жива в нем надежда что-то разгадать или, по крайней мере, сформулировать вопрос вопросов, он, Иоэль, должен стряхнуть с себя сон. Любой ценой. Пусть даже ценой несчастья. Увечья. Болезни. Безвыходных проблем. Что-то должно случиться и потрясти его так, чтобы он пробудился. Пусть жестокий удар разорвет ту защитную пленку, которая обволакивает его, словно в материнской утробе, и отгораживает от мира. Удушающий страх охватил его, и он рванулся из сарая в темноту. Потому что фонарь остался в сарае. На одной из полок. Зажженный. Иоэль никак не мог заставить себя вернуться и забрать его.

Около четверти часа бродил он по саду, перед домом, за домом, ощупывал фруктовые деревья, притаптывал землю на клумбах, понапрасну раскачивал садовую калитку в надежде услышать скрип петель и хорошенько их смазать. Но ничто не скрипнуло, и он снова вернулся к своим размышлениям. И вот к чему пришел: завтра-послезавтра или в конце недели он подскочит в теплицу Бардуго на перекрестке Рамат-Лотан и купит рассаду гладиолусов, семена душистого горошка, львиного зева, гвоздик, чтобы весной все вокруг вновь зацвело. Может, построит для своей машины деревянный навес, покроет его защитной краской; со временем навес обовьют виноградные лозы, которые он, Иоэль, посадит рядом, – и все это вместо безобразного жестяного навеса на железных столбах, ржавеющих, сколько ни крась. Может, соберется и съездит в Калькилию или Кфар-Касем, раскошелится на полдюжины огромных глиняных кувшинов, наполнит их смесью красной земли и компоста и высадит разные сорта герани, которая будет струиться по стенкам кувшинов, полыхая ярким многоцветьем. Очевидно, так и будет… Слово «очевидно» снова вызвало в нем смутное удовольствие, какое испытывает человек, уже отчаявшийся что-либо доказать в долгом споре и увидевший вдруг, как неожиданно и неопровержимо воссияла его правота. Когда же наконец погас свет за опущенными жалюзи в комнате Неты, Иоэль завел свою машину и поехал к морю. Там, у самого края обрывистого берега, сидел он, опираясь на рулевое колесо, и поджидал бурю, которая наползала в темноте с моря, чтобы уже этой ночью обрушиться на приморскую равнину.

XXXVI

Почти до двух часов ночи он сидел за рулем. Дверцы были заперты изнутри, стекла подняты, фары погашены, автомобиль замер у самого края утеса, едва ли не нависая над пропастью. Глаза Иоэля, привыкшие к темноте, следили, как вновь и вновь вздымаются в титаническом вздохе и опадают мехи моря. Оно дышало широко и вольно, но не было в нем покоя. Будто задремавший исполин, мучимый кошмарными видениями, вздрагивал время от времени во сне. То слышался сердитый прерывистый выдох, то лихорадочная одышка. И все перекрывал шум дробящихся волн, которые то и дело набрасывались на берег и исчезали с добычей где-то в глубине. То тут, то там по черной поверхности пробегала светлая пенная зыбь. Изредка в вышине, меж звездами, возникал бледно-молочный луч, может быть дрожащий свет далекого маяка.

Прошло какое-то время, и Иоэль уже с трудом мог отличить шум волн от пульсаций крови, прилившей к голове. Как же тонка пленка, отделяющая внутреннее от внешнего. Бывало, в минуты особо сильного напряжения ему чудилось, будто мозг захлестнуло море. Именно такое ощущение обрушенной на него воды испытал он в Афинах, когда выхватил пистолет, чтобы отпугнуть хулигана, угрожавшего ему ножом в углу аэровокзала. Или в Копенгагене, когда удалось наконец миниатюрной фотокамерой, замаскированной под пачку сигарет, сфотографировать у стойки в аптеке знаменитого ирландского террориста. Той же ночью в «Пансионе викингов» он услышал сквозь сон несколько близких выстрелов и залег под кроватью. И хотя воцарилась глубокая тишина, предпочел не выходить, пока сквозь щели жалюзи не пробился первый свет. Лишь тогда он вышел на балкон, исследовал стену, сантиметр за сантиметром, и в конце концов обнаружил в штукатурке две дырочки, возможно следы от пуль. Он обязан был все проверить и найти ответ, но поскольку его дела в Копенгагене подошли к концу, не стал ничего доискиваться, а собрался и быстро покинул и гостиницу, и город. Перед выходом, поддавшись какому-то импульсу, до сих пор не осознанному, он замазал зубной пастой те два отверстия в штукатурке, на наружной стене, так и не зная, были ли то следы от пуль и есть ли тут связь с ночными выстрелами, которые он вроде бы слышал. И если вообще стреляли, имело ли это к нему какое-то отношение. Паста скрыла всякие следы выщербин…

«В чем же здесь дело?» – спрашивал он себя, устремляя взгляд в сторону моря, но ничего не видя. Что кидало его от площади к площади, от гостиницы к гостинице, что мчало от одной конечной станции до другой в шуме ночных поездов, летящих сквозь леса и тоннели, рассекая пространства темноты желтым прожектором электровоза? Почему он мчался? Зачем заделал дырочки в стене и ни единым словом не обмолвился об этом в рапорте? Однажды, зайдя около пяти утра в ванную, где он я как раз брился, она спросила: «Куда ты все время мчишься, Иоэль?» Почему и он я ответил тремя словами: «Это моя служба, Иврия, – и тут же добавил: – Что, снова нет горячей воды?» А она – в белом, как всегда, но еще босиком, светлые волосы упали на правое плечо – задумчиво кивнула несколько раз, назвала его беднягой и вышла.

Если человек, очутившийся в глубине леса, хочет раз и навсегда разобраться, чтО есть, было и, возможно, будет, а чтО всего лишь обман чувств, он должен стоять и вслушиваться. Что, скажем, заставляет гитару умершего стонать за стеной низким голосом виолончели? Где граница между тоской и томлением лунатика? Отчего замерла его душа, когда Патрон произнес слово «Бангкок»? Что подразумевала Иврия, когда говорила, всегда в темноте, тихим, проникновенным голосом: «Я понимаю тебя»? Что же на самом деле произошло много лет назад у тех кранов в Метуле? И что стоит за ее смертью в объятиях соседа, в мелкой луже посреди двора? Существует или нет «проблема» Неты? И если существует, то от кого из двоих унаследована? Где берет начало его предательство, если вообще это слово тут к месту? Все это лишено смысла, если только не предположить, что любое злодейство и любая беда подспудно направляются злом надличностным, не имеющим иных мотивов и целей кроме холодного упоения смертью, и это зло холодными пальцами часовщика разбирает все на части, кроша и умерщвляя. С одним уже расправилось, а кто станет следующей жертвой, знать не дано. Есть ли защита, не говоря уже о жалости и милосердии? А может, не защищаться, а просто встать и исчезнуть?.. Но даже если случится чудо и замученный хищник освободят от невидимых скреп, все еще остается вопрос: как и куда рванет безглазый зверь?

В небе, над кромкой вод, замигали огоньки маленького патрульного самолета с охрипшим бензиновым двигателем. Медленно и совсем низко он летел с юга на север, и на концах крыльев поочередно вспыхивали то красные, то зеленые огоньки. Вот он уже пролетел мимо, и только безмолвие моря дышало на ветровое стекло машины, покрывая его влагой снаружи и внутри. Ничего не было видно. Холод все усиливался. Еще немного, и начнется обещанный дождь.

…Сейчас мы выйдем, протрем стекла снаружи. Включим отопление, прогреем слегка машину изнутри. Развернемся и направимся в Иерусалим. Машину поставим на соседней улице, из предосторожности. Под покровом тумана и темноты проберемся на второй этаж. Не зажигая света на лестнице. С помощью изогнутой проволочки и маленькой отвертки без звука, без шороха откроем дверной замок. И так, босиком, в полном молчании, проникнем в его холостяцкую квартиру и появимся перед ними молча, внезапно, сохраняя хладнокровие, с отверткой в одной руке и проволочкой в другой. Извините, не отвлекайтесь, я не собираюсь устраивать сцену, мои войны уже закончены, я только попрошу тебя вернуть мне пропавший шарф и книгу «Миссис Дэллоуэй». Я буду вести себя хорошо. Уже начал вести себя немного лучше. Что же до господина Эвиатара… Здравствуйте, господин Эвиатар! Не будете ли вы так добры, не сыграете ли нам старинную русскую мелодию, которую мы любили, когда были вот такими маленькими? Мы потеряли все, чем дорожили, и оно уже не вернется никогда. Спасибо. Этим и ограничимся. Простите за вторжение. Вот я уже исчезаю. Адье! И – как это по-русски? – прощай!

Было немногим более двух, когда он вернулся и поставил машину, дав задний ход, по обыкновению, в самый центр под навесом: капотом вперед, к улице, в полной готовности рвануться в путь, не теряя ни секунды. А затем последний патрульный обход лужаек – той, что перед домом, и той, что позади него. Проверил он и веревки, на которых сушилось белье: не забыто ли что-нибудь? На мгновение он испугался, увидев, что из-под дверей сарая с садовыми инструментами, пробивается свет. Но тут же вспомнил, что, уходя, оставил там зажженный фонарь и, хотя батарейка на последнем издыхании, он все еще работает.

Против собственного намерения вставить ключ в замочную скважину своей квартиры он воткнул его в замок соседской двери. Три-четыре секунды Иоэль настойчиво пытался открыть замок – нежностью, хитростью, силой, – пока, осознав ошибку, не начал отступать, но в это мгновение дверь открылась, и Ральф прорычал голосом сонного медведя: «Сome in, please, come in.[7]7
  Входи, пожалуйста, входи (англ.).


[Закрыть] Погляди на себя. Первым делом drink.[8]8
  Выпивка (англ.).


[Закрыть] Ты выглядишь совсем замерзшим, да и бледен как смерть».

XXXVII

После второй порции выпивки – на сей раз не дюбонне, а виски, без содовой и безо льда – Ральф, краснолицый, крупный, напоминавший голландского фермера с рекламы дорогих сигар, настоял на том, чтобы Иоэль бросил оправдываться. Или что-либо объяснять. «Never mind. Не имеет значения. Мне неважно, что привело тебя к нам посреди ночи. Ведь у каждого человека есть враги и есть несчастья. Мы никогда не спрашивали тебя, чем ты занимаешься. Кстати, и ты никогда не спрашивал меня об этом. Но в один прекрасный день ты и я еще сделаем кое-что вместе. У меня есть предложения. Разумеется, я не стану приставать с этим посреди ночи. Поговорим, когда ты будешь готов. Ты увидишь, я кое-что могу, dear friend.[9]9
  Дорогой друг (англ.).


[Закрыть] Что тебе предложить сейчас? Ужин? Горячую ванну? Даже самым большим мальчикам пора в постель».

От внезапно навалившегося дремотного изнеможения, от усталости или по рассеянности он позволил Ральфу отвести себя в комнату, где можно было прилечь. А там в подводном, зеленоватом, приглушенном свете увидел Анну-Мари.

Она спала на спине, как ребенок, руки раскинуты, волосы рассыпались по подушке. У самого лица лежала маленькая тряпичная кукла с длинными ресницами из льняных нитей. Завороженный и обессиленный, стоял Иоэль, опираясь на этажерку, и разглядывал женщину. Она не казалась сексуально привлекательной – в ней было что-то невинное и трогательное. И вглядываясь в нее, он вдруг так ослабел, что не в силах был противиться Ральфу, который начал раздевать его с мягкой настойчивостью любящего отца: расстегнул брючный ремень, выпростал рубашку, быстро справился с ее пуговицами, стянул с Иоэля майку, наклонился, чтобы развязать ему шнурки на ботинках, один за другим снял носки с покорно протянутых ног, взялся за язычок «молнии» на брюках, стащил их вместе с трусами и бросил на пол. А затем, обхватив Иоэля за плечи, словно учитель плавания, подводящий к воде нерешительного ученика, направил его к кровати и откинул одеяло. Когда же Иоэль лег, тоже на спину, рядом с Анной-Мари, которая не проснулась, Вермонт бережно накрыл обоих, прошептал «Good night»,[10]10
  Доброй ночи (англ.).


[Закрыть] – и исчез.

Иоэль приподнялся на локте, разглядывая в слабом, зеленоватом, будто сквозь воду пробивающемся свете милое детское лицо. Любовно, с нежностью, почти не прикасаясь, поцеловал уголки сомкнутых глаз. Казалось, так и не проснувшись, она обхватила его руками, сцепив пальцы у него на затылке, так что волосы слегка приподнялись. Закрыв глаза, он в то же мгновение уловил сигнал опасности, зазвучавший где-то внутри: будь осторожен, дружище, проверь пути к отступлению! – но отмахнулся, подумав: «Море не убежит». И стараясь, чтобы ей было хорошо, даря удовольствие за удовольствием, словно балуя брошенную всеми маленькую девочку, он почти забыл о себе. Именно это доставляло ему наслаждение. Так что даже глаза неожиданно наполнились слезами. Может, еще и потому, что, уже погружаясь в сон, он почувствовал или догадался, что брат ее поправил прикрывавшее их одеяло.