Текст книги "Познать женщину"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

XXV

Однако Патрон решил не ждать до следующего утра. В тот же день, под вечер, в Рамат-Лотане появился его «рено». Дважды объехал Патрон переулок, дважды проверил каждую дверцу – хорошо ли заперта – и лишь после этого ступил на дорожку, ведущую в сад. Иоэль был там. Обнаженный до пояса, вспотевший, толкал перед собой грохочущую газонокосилку. Ее рев заглушал слова, и потому он рукой сделал знак гостю: «Подожди минуту, осталось чуть-чуть…» Гость же со своей стороны указал ему пальцем: «Выключи!» Иоэль – в силу двадцатитрехлетней привычки – подчинился и выключил. И внезапно опустилась тишина.

– Я приехал, чтобы решить твою личную проблему. На которую ты намекал. Если проблема – это Нета…

– Прошу прощения, – прервал Иоэль, мгновенно ощутив (весь его опыт говорил за это) значение наступившей минуты: сейчас, и только сейчас, все должно решиться. – Прошу прощения. Жаль понапрасну растрачивать наше с вами время. Потому что я не еду – окончательно и бесповоротно. Я ведь уже сказал вам. Что же касается моих личных дел, в которые вы намерены вмешаться, то они, волею случая, мои личные дела, и точка. Однако если вы заехали поиграть в шашки – почему нет? – проходите. Нета, мне кажется, только что вышла из ванной и сидит сейчас в гостиной. Сожалею, но я занят.

С этими словами он запустил косилку, и режущее слух громыхание заглушило ответ гостя, который направился в дом. Он вышел оттуда спустя четверть часа, когда Иоэль обрабатывал последний островок газона у стены, под окнами Лизы и Авигайль. Вновь и вновь настойчиво проходил по этому участку, во второй, третий, четвертый раз, пока «рено» не скрылся из виду. Только тогда выключил он двигатель и поставил косилку в сарай, взял оттуда грабли и начал собирать скошенную траву в маленькие кучки, одинаковые и аккуратные. Он продолжал заниматься этим, когда вышла Нета – босиком, сияя глазами, в мешковатой блузке, спускающейся на широкие «гаремные» шальвары, – и спросила без предисловий, не связан ли его отказ с ней.

Иоэль сказал:

– С чего это вдруг? – Но тут же поправил себя: – Впрочем, возможно, в некоторой степени. Но разумеется, не в прямом смысле. Проблема не в том, что я не могу оставить тебя. Да ты ведь и не одна здесь…

– Так в чем же проблема? – спросила Нета без особого интереса, даже с некоторым пренебрежением. – Разве от этой поездки не зависит судьба Родины, ее спасение или еще что-то такое?

– Ну что ж, свое я уже сделал, – ответил он и улыбнулся дочери, что между ними бывало крайне редко. И в ответ лицо ее осветилось; оно показалось Иоэлю новым и в то же время знакомым, особенно легкое подрагивание в уголках губ – так когда-то в молодости подрагивали губы у ее матери, когда хотела та скрыть свои чувства.

– Видишь ли, все достаточно просто. С тем безумием я покончил. Скажи-ка, не помнишь ли ты, что обычно говорил Виткин, когда приходил к нам под вечер поиграть на гитаре? Помнишь его слова? Он, бывало, говорил: «Я навестил вас, чтобы проверить, есть ли тут признаки жизни». К тому же пришел и я. Ищу признаки жизни. Но это не горит. Завтра тоже будет день. Мне просто захотелось посидеть дома несколько месяцев. Или лет. Или до тех пор, пока не удастся уловить, что же происходит. И в чем смысл. Или я на собственном опыте приду к убеждению, что ничего уловить невозможно. Пусть так… Поглядим.

– Ты забавный человек, – сказала она с полной серьезностью, и в голосе слышался едва ли не пафос, пусть и тщательно скрываемый. – Но вполне возможно, что в отношении этой поездки ты прав. Ведь так или иначе, но тебе придется туго. По мне, оставайся. Не езди. Приятно, когда ты целый день дома или в саду, а иногда среди ночи попадаешься на кухне. Иногда ты очень даже мил. И нечего так смотреть на меня. Нет, пока еще не заходи в дом: сегодня для разнообразия я готовлю ужин на всех. На всех – это для тебя и для меня, потому что бабушки уехали. У них сегодня вечер в гостинице «Шарон», который устраивает организация «Открой свое сердце новым репатриантам». И вернутся они довольно поздно.

XXVI

Вещи обыденные, явные, простые… Утренняя прохлада; запах паленой колючки, доносящийся с соседней цитрусовой плантации; предрассветное чириканье воробьев на ветках яблони, листва которой все больше ржавеет от прикосновений осени; озноб, холодящий обнаженные плечи; запах только что удобренной земли; вкус света в час зари. Зари, ласкающей воспаленные глаза… Воспоминание о силе страсти в ту ночь, во фруктовом саду, на окраине Метулы; позор в мансарде; гитара покойного Виткина, Эвиатара или Итамара, которая, видимо, продолжает петь в темноте голосом виолончели. На первый взгляд, те двое погибли в объятиях друг друга в результате несчастного случая, если это и в самом деле был несчастный случай… Раздумья о том мгновении, когда выхватил он оружие в переполненном афинском аэропорту; приглушенный свет, пробивающийся сквозь ели, в доме Анны-Мари и Ральфа; нищий Бангкок, окутанный густым, жарким, тропическим туманом; неуемные старания Кранца подружиться и стать нужным, полезным… Все, о чем он задумывался, все, что приходило на память, казалось порой загадочным.

Во всем, по словам Учителя, заметен временами признак некоего искажения, которое никак не исправить. «Уж эта дуреха, – бывало, говорил Шалтиэль Люблин о праматери нашей Еве: – где были ее мозги? Что ей стоило съесть яблоко с другого дерева – древа жизни! Но в том-то и штука: чтобы иметь мозги и сообразить, с какого дерева рвать плоды, она должна была сначала надкусить яблоко с древа познания. Так вот нам всем и вдвинули по самые очи…» «Очи» мгновенно, словно в пику Шалтиэлю, вызвали в памяти Иоэля слово «очевидно», и он опять попробовал представить это слово как зримый образ. А еще Иоэль пытался мысленно нарисовать картину, отображающую суть выражения «гром среди ясного дня». Казалось, предпринимая подобные усилия, он так или иначе выполняет возложенное на него. Вместе с тем он не находил в себе сил ответить на вопрос, который, по сути, не сумел сформулировать. Или хотя бы понять. И потому до сих пор ничего не разгадал и, по-видимому, не разгадает никогда.

В то же время он с удовольствием готовил сад к зиме. В теплице Бардуго, расположенной на перекрестке Рамат-Лотан, купил саженцы, семена, ядохимикаты и несколько мешков органических удобрений. Подрезку розовых кустов запланировал на январь-февраль, все для этого подготовив. А покамест рыхлил вилами землю на лужайке. Внося в почву навоз, он глубоко-глубоко, с почти чувственным наслаждением вдыхал его острый, возбуждающий запах. Высадил хризантемы разного цвета куртиной в виде круга. Посадил гвоздики, гладиолусы и львиный зев. Обрезал фруктовые деревья. Опрыскал раствором, уничтожающим сорняки, край лужайки, чтобы выровнять его, как по линейке. Опрыскиватель вернул Арику Кранцу, который с радостью приехал забрать одолженное и выпить у Иоэля чашечку кофе. Подровнял живую изгородь, со своей стороны и со стороны Вермонтов, которые снова со смехом, тяжело дыша, боролись друг с другом на лужайке, будто два щенка.

А дни тем временем стали короче, раньше опускались вечера, сильнее чувствовалась ночная прохлада, и каждую ночь огни, дрожащие вдали над Тель-Авивом, за черепичными крышами поселка, расплывались в оранжевую дымку. У Иоэля не возникало никакого желания съездить в город, который, по словам Кранца, был под рукой. Свои ночные поездки он почти совсем прекратил. Зато посадил душистый горошек в разрыхленную землю вдоль стен дома.

Между Лизой и Авигайль вновь воцарились мир и согласие. Не довольствуясь безвозмездной работой в заведении для глухонемых на окраине поселка, которой отведено было три утра в неделю, они начали ходить по вечерам – каждый понедельник и четверг – на занятия йогой. Что же до Неты, то, сохраняя верность «Синематеке», она записалась также на цикл лекций по истории экспрессионизма, которые читались в Тель-Авивском музее. А вот интерес к колючкам, похоже, совсем пропал. Хотя прямо в конце переулка, на заброшенной полоске земли между асфальтом и колючей проволокой, огораживающей цитрусовую плантацию, в конце лета пожелтели и посерели колючки, а некоторые из них в агонии заполыхали каким-то диким цветением.

Иоэль спрашивал себя, есть ли какая-нибудь связь между угасшей страстью к колючкам и тем неожиданным поступком, которым она удивила его однажды в пятницу, после полудня. Поселок стоял замерший и пустынный; все вокруг казалось посеревшим; не было слышно ни единого звука, кроме тонкого красивого голоса флейты, доносившегося сквозь закрытое окно какого-то дома. Тучи опустились почти до самых верхушек деревьев, и со стороны моря доносились приглушенные раскаты грома, словно задыхающиеся под пуховым одеялом туч. Иоэль разложил вдоль бетонной дорожки черные пластиковые мешочки с рассадой гвоздики и начал высаживать в вырытые заранее ямки, продвигаясь в сторону дома, к порогу. И вдруг Нета принялась высаживать гвоздику, идя от порога ему навстречу. В ту же ночь, где-то около двенадцати, после того, как жизнерадостный толстяк Ральф проводил его, только что покинувшего постель Анны-Мари, домой, он столкнулся с дочерью в коридоре – она ждала его с подносом, на котором стояла чашка цветочного чая. Как она угадала время, и то, что его будет томить жажда, и то, что захочется ему именно цветочного чаю, он не смог понять, а спросить не догадался. Он просидел с ней в кухне около четверти часа за беседой о предстоящих экзаменах на аттестат зрелости и о том, что обсуждала вся страна, – о судьбах контролируемых Израилем территорий в Иудее и Самарии. Когда она отправилась спать, он проводил ее до порога спальни и шепотом, чтобы не разбудить бабушек, пожаловался, что нет интересного чтения. Нета сунула ему сборник стихов Амира Гильбоа «Голубые и красные». Иоэль, который не очень-то читал поэзию, листал книгу, лежа в постели, почти до двух часов ночи и нашел на странице трехсот шестидесятой стихотворение, задевшее его за живое, хотя он и не все понял.

В конце той ночи пошел первый дождь, и теперь лило без остановки почти каждую субботу.

XXVII

В те осенние ночи случалось, что холодное дыхание моря, проникающее внутрь даже через закрытые окна, барабанная дробь, выбиваемая дождем по крыше сарая в саду за домом, шепот ветра в темноте – все будило в нем спокойную, сильную радость. Он и представить не мог, что по-прежнему способен такое чувствовать. Он почти стыдился этой странной радости, как чего-то уродливого: он жив, и это огромная удача, а смерть Иврии означает ее поражение. Он прекрасно сознавал, что все человеческие поступки и движения души: страсти, амбиции, обманы, искушение соблазнами, стяжательство, изворотливое лавирование, злонамеренные козни, соперничество, лесть, забвение себя в щедрости, желание произвести впечатление, навечно остаться в памяти семьи, или общества, или народа, или всего человечества, мелочные усилия и широкие жесты, расчетливые ходы, непредсказуемые выходки, жестокость – почти все и почти всегда заводят туда, куда вы и не собирались попасть. Это общее и постоянное отклонение от курса, проистекающее из любых человеческих поступков, Иоэль определил про себя как «всемирный водевиль» или «черный юмор Вселенной». Однако передумал, посчитав определение высокопарно-витиеватым. Понятия «Вселенная», «жизнь», «мир» казались ему слишком масштабными и оттого смешными. Поэтому он удовольствовался формулировкой, которую любил повторять комбат-артиллерист без одного уха по имени Джимми Галь – о нем рассказал Иоэлю Арик Кранц: «Вы наверняка о нем слышали… Он утверждал, что между двумя точками проходит только одна прямая, и на ней всегда полно ослов».

И всякий раз, вспоминая о безухом комбате, он не мог не вспомнить о повестке, которую получила Нета: через несколько недель она должна была явиться на призывной участок. Летом закончит учебу и сдаст экзамены. Что скажет медицинская комиссия? Надеялся ли он, что Нету возьмут в армию? Или боялся этого? Каких действий потребовала бы от него Иврия после получения призывной повестки? Бывало, нарисовав в воображении могучего кибуцника, парня с сильными руками и волосатой грудью, Иоэль говорил себе по-английски и почти что вслух: «Примите это легко, дорогой».

Авигайль сказала:

– Эта девочка – если вы спросите, то я скажу вам, – эта девочка здоровее всех нас.

– Все эти врачи, – заметила Лиза, дай им Бог здоровья, не могут в собственной жизни разобраться. Живут за счет чужих болезней. А что с ними станет, если все вдруг окажутся здоровыми?

Нета заявила:

– Я не собираюсь просить отсрочки.

И Арик Кранц не остался в стороне:

– Слушай хорошенько, Иоэль. Только дай мне зеленый свет, и я мигом все устрою. Для меня это пара пустяков.

А за окном, когда на время переставал лить дождь, на конце намокшей ветки жались мокрые, озябшие птицы, словно диковинные поздние плоды, созревшие вопреки листопаду и зимнему оцепенению на серых фруктовых деревьях.

XXVIII

Еще дважды пытался Учитель переубедить Иоэля, склонив его к секретной поездке в Бангкок. Один раз он позвонил в шесть утра и тем сорвал засаду на разносчика газет. Не тратя лишних слов на извинения по поводу раннего звонка, он принялся делиться с Иоэлем соображениями о смене главы правительства в связи с соглашением о ротации. По обыкновению, кратко, четко и ясно обозначил преимущества и недостатки, простыми и точными словами нарисовал три возможных сценария ближайшего будущего, блестяще увязав каждый с результатами, которые неизбежно из него вытекают. Хотя, разумеется, не поддался искушению даже намекнуть, какой из прогнозов с наибольшей вероятностью может воплотиться в действительность. Когда Учитель употребил словосочетание «тотальный сбой всех систем», Иоэль, который, как всегда в беседах с Патроном, был пассивным слушателем, попытался представить картину тотального сбоя в образе многофункциональной электронной машины, которая из-за поломки обезумела, и началось: свист, завывания, вспышки, пульсации разноцветных огней, вылетающие фейерверками снопы искр, клубы дыма, вонь жженой резины… Так потерял он нить разговора и думал о своем, пока Патрон не обратился к нему с увещеваниями. Тон был поучающим, но в словах угадывалась мелодия французской речи:

– …если мы проиграем Бангкок и из-за этого погибнет кто-то, чью гибель, возможно, удалось бы предотвратить, именно тебе, Иоэль, придется жить с этим дальше.

Иоэль ответил тихо:

– Видишь ли… Возможно, ты не обратил внимания… Независимо от Бангкока я и так живу с этим. С тем чувством, о котором ты говорил. А теперь извини, но я вынужден закончить разговор и попытаться захватить разносчика газет. Если хочешь, я перезвоню тебе в отдел.

Патрон сказал:

– Подумай, Иоэль. – И положил трубку.

На следующий день Патрон предложил Нете встретиться в восемь вечера в кафе «Осло», в конце улицы Ибн-Габироль в Тель-Авиве. Иоэль привез ее и высадил на противоположной стороне улицы. «Переходи осторожно, – попросил он. – И не здесь, а на переходе». Он поехал домой, сопроводил мать к доктору Литвину, на срочный анализ, а через полтора часа вернулся забрать Нету, опять-таки не к самому кафе «Осло», а к дому напротив. Пока дочь не вышла, он сидел за рулем, потому что места для стоянки не нашел, да и не очень-то искал. Ему вспомнился рассказ матери об их путешествии: детская коляска; путь пешком из Бухареста в Варну; темное пространство корабельного трюма; бесконечные ярусы коек, забитых до отказа мужчинами и женщинами, блюющими и плюющими друг на друга; дикая ссора, вспыхнувшая между матерью и отцом, лысым, небритым, грубым, как они царапались, визжали, кусались, наносили друг другу удары в живот. И ему пришлось напомнить себе, что заросший щетиной насильник не его отец, а видимо, чужой человек. Его отец на румынской фотографии был смуглым и худощавым; коричневый костюм в полоску; на лице растерянность и обида. А возможно, трусость. Он был католиком. Исчез из жизни матери и сына, когда Иоэлю было около года…

– По мне, – заговорила Нета, когда направляясь домой, они миновали уже два или три светофора, – поезжай. Почему нет? Может быть, ты и вправду должен поехать.

Воцарилось долгое молчание. Уверенно и спокойно вел он машину в потоке фонарей и слепящих встречных фар, минуя транспортные развязки, перекрестки, хитроумные светофоры, придерживаясь среднего ряда, ощущая нервное напряжение водителей слева и справа.

– Видишь ли, – сказал он, – то, как дело обстоит сегодня… – И остановился, подыскивая слова, а она не мешала ему, но и не помогала.

Они снова молчали. Нета подумала, что водит он, как бреется: те же хладнокровие и четкость, с какими он ведет бритвой по щекам или тщательно обрабатывает ямочку на подбородке. С раннего детства ей нравилось усесться поближе на мраморной плите, в которую была вделана раковина в ванной, и наблюдать, как он бреется. Впрочем, Иврия выговаривала за это обоим.

– Что ты начал говорить… – она произнесла это без вопросительной интонации.

– Я хотел сказать, что, по разумению моему, все сводится к простой вещи: я уже не гожусь для таких дел. Ну, скажем, как пианист, у которого ревматизм поразил пальцы. Лучше остановиться вовремя.

– Чушь!

– Минутку. Дай объяснить. Эти… эти поездки, все эти дела… из них что-то получается, если вообще получается, когда ты сконцентрирован на все сто процентов. Не на девяносто девять. Как жонглер в цирке, подбрасывающий и ловящий тарелки. А я уже не способен так сконцентрироваться.

– По мне, оставайся. Или поезжай. Жаль только, что ты себя не видишь, когда, скажем, на кухонном балконе перекрываешь кран пустого газового баллона и открываешь кран полного: да ты самый сконцентрированный человек на свете!

– Нета, – сглотнул он вдруг и тут же переключился на четвертую скорость, пользуясь шансом вырваться из плотного потока машин, – ты еще не уловила, что происходит. Или мы, или они. Впрочем, неважно. Оставим эту тему.

– По мне…

А тем временем они уже подъехали к перекрестку Рамат-Лотан. Теплица Бардуго была закрыта. А может, несмотря на поздний час, еще работала. Она была освещена только наполовину. По профессиональной привычке Иоэль отметил, что дверь ее закрыта, но два автомобиля стоят с включенными фарами.

До самого дома они не обменялись ни словом. А когда они прибыли, Нета сказала:

– Вот чего терпеть не могу, так это манеру твоего друга поливать себя духами. Будто состарившаяся балерина.

А Иоэль заметил:

– Жаль. Прозевали мы программу новостей.

XXIX

Так вот осень и растворилась в зиме – почти без ощутимых перемен. Хотя Иоэль и был настороже, подстерегая каждый, даже самый незаметный признак, пытаясь уловить и отметить ту грань, когда один сезон переходит в другой. Ветер с моря оборвал на фруктовых деревьях последние коричневые листья. По ночам тель-авивские огни, отраженные в низких зимних облаках, казались каким-то радиоактивным свечением. Сарай с садовыми инструментами опустел, покинутый кошкой с котятами, однако временами случалось Иоэлю заметить кого-нибудь из них между мусорными бачками. Теперь ему уже не нужно было приносить им остатки курицы. Под вечер улица стояла пустынной и безлюдной, исхлестанная порывами ветра с дождем. Из палисадников и с лужаек и убрали садовую мебель или накрыли столы с перевернутыми на них стульями полиэтиленовой пленкой. По ночам дождь размеренно и равнодушно стучал в жалюзи, тоскливо барабанил по асбестовому козырьку над кухонным балконом. В двух местах в доме обнаружились признаки течи, но Иоэль не стал принимать экстренных мер, а предпочел позднее забраться по приставной лестнице на крышу и заменить шесть черепиц. Больше нигде не протекало. Пользуясь случаем, он поправил телевизионную антенну, и телевизор заработал лучше.

В начале ноября по протекции доктора Литвина мать его положили на обследование в больницу Тель-ха-Шомер. И было принято решение прооперировать ее, чтобы удалить из тела нечто маленькое, но совершенно лишнее. Главный врач отделения сказал Иоэлю, что речь не идет о сиюминутной угрозе, «хотя, конечно, в ее возрасте… вообще-то, каким бы ни был возраст, мы здесь гарантий не даем». Иоэль принял эти слова к сведению, не углубляясь в расспросы. И почти позавидовал матери, когда увидел ее через день-другой после операции – на белоснежной постели, в окружении цветов, коробок с конфетами, журналов и книг. Поместили мать в особую двухместную палату, и вторая кровать оставалась пустой.

В первые два дня Авигайль почти невозможно было оттащить от постели Лизы, кроме тех часов, когда, после занятий в школе ее подменяла Нета. Иоэль предоставил в полное распоряжение Авигайль автомобиль. И она, дав Нете всяческие распоряжения и наставления, уезжала домой, чтобы принять ванну, сменить белье и поспать два-три часа, а затем возвращалась в больницу и, отослав внучку домой, оставалась у постели Лизы до четырех утра. И снова отправлялась домой, отдыхала три часа, а к половине восьмого уже была в больнице.

Большую часть дня палату Лизы заполняли приятельницы по «Комитету помощи детям, попавшим в беду, и объединению «Открой свое сердце новым репатриантам». Даже сосед из дома напротив, уроженец Румынии, этот господин с необъятным задом, напоминавший Иоэлю перезрелый, начинающий подгнивать плод авокадо, явился с букетом цветов, склонившись, поцеловал ей руку и поговорил с ней на родном языке.

После перенесенной операции в лице его матери появился какой-то свет, словно у сельской святой на церковных фресках. Голова ее покоилась среди горы белоснежных подушек, и она, возлежащая на спине под накрахмаленной простыней, выглядела исполненной всепрощения и милосердия, готовой всех одарить добротой. Без устали расспрашивала явившихся навестить о здоровье и благополучии их самих, детей, родственников, соседей. И для всех находились у нее слова утешения, добрый совет. Она вела себя так, словно владела даром творить чудеса и правом раздавать амулеты и талисманы, благословлять пилигримов, пришедших ей поклониться.

Несколько раз и Иоэлю довелось присесть напротив матери на незанятой кровати. Рядом с дочерью или тещей, а иногда и между ними. Когда он спрашивал мать, как та себя чувствует, есть ли боли, не нужно ли чего, она отвечала лучистым взглядом и принималась с воодушевлением давать советы:

– Почему ты ничего не делаешь? Целыми днями ловишь мух. Будет лучше, если ты займешься каким-нибудь бизнесом. Господин Кранц так хочет, чтобы ты вступил в его дело. Я дам тебе немного денег. Покупай что-нибудь. Продавай. Встречайся с людьми. Иначе ты вскоре либо с ума сойдешь, либо ударишься в религию.

Иоэль успокаивал:

– Все будет в порядке. Главное, чтобы ты поскорее выздоровела.

На что Лиза отвечала:

– Не будет никакого порядка. Посмотри, на кого ты похож. Сидишь и занимаешься самоедством.

Почему-то ее последние слова пробудили в нем неясные опасения, и он заставил себя зайти к врачам в ординаторскую. Профессиональный навык помог ему без труда вытащить из них все, что он хотел узнать. Однако более всего ему хотелось бы знать, сколько в этой «повести» длится перерыв между «главами». И опытный врач, и его молодые коллеги упорно отвечали, что сказать что-либо определенное невозможно. Он пытался разными способами расшифровать недосказанное, но в конце концов поверил, что нет никакого заговора, затеянного с целью скрыть от него правду. Он поверил, что и в самом деле путь к достоверному знанию никому не ведом.