Текст книги "Познать женщину"

Автор книги: Амос Оз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

XV

Один из коллег по службе, имевший сразу два прозвища – Кокни и Акробат, человек грубоватый, но проницательный, в те дни как-то посоветовал Иоэлю быть осторожнее: мол, сразу видно, что у него интрижка на стороне.

– С чего ты взял? – возразил Иоэль.

Акробат удивился: уверенность, с которой говорил Иоэль, известный своей правдивостью, вступала в явное противоречие с тем, что уловил его, Акробата, наметанный глаз. И он процедил с усмешкой:

– Ладно. На здоровье. Ведь ты у нас главный праведник. А в Книге Псалмов написано: «…не видел я праведника покинутого и семя его взыскующее…» – Тут он заменил последнее слово стиха на другое, похоже звучащее, но придающее фразе совсем иной, грязноватый, смысл.

Случалось, что в гостиничном номере при бледном свете неоновой лампы (он обязательно оставлял свет в ванной) Иоэль просыпался среди ночи, изнывая от страсти к жене, и шептал: «Приди ко мне». Пока однажды, впервые за все годы странствий и в нарушение всех правил, не удержался и позвонил ей в четыре утра из гостиницы в Найроби. И она – там, далеко, – была настороже, подняла трубку после первого же звонка. Не успев издать хотя бы звук, он услышал: «Иоэль, где ты?»

И он сказал ей слова, которые к утру выкинул из памяти, а когда, спустя четыре дня, по возвращении домой, она попыталась напомнить их, он наотрез отказался слушать.

Если он возвращался из поездок днем, они усаживали девочку перед новым телевизором и закрывались в спальне. Когда через часок они выходили, Нета уютно, словно котенок, устраивалась в его объятиях, и он рассказывал ей разные истории про медведей, одним из героев которых всегда был медведь по имени Замби, глупый, но очень трогательный.

Трижды, во время летних отпусков, оставив девочку в семействе Люблин в Метуле или у Лизы в Рехавии, они уезжали на неделю на Красное море, в Грецию, в Париж. Чего никогда не делали прежде, до того как появилась «проблема».

Но Иоэль знал, что все висит на волоске, и действительно, в начале следующей осени, когда Нета ходила во второй класс, однажды субботним утром она, потеряв сознание, упала на пол на кухне и очнулась в больнице только на следующий день, в полдень, после интенсивного врачебного вмешательства. Иврия нарушила правила игры, когда спустя десять дней обронила с улыбкой: «Из этой девочки еще выйдет великая актриса». Но Иоэль решил промолчать.

После того продолжительного приступа Иврия запретила Иоэлю прикасаться к девочке даже случайно. Поскольку он начисто игнорировал запрет, она спустилась вниз и взяла из багажника автомобиля спальный мешок, чтобы ночевать с девочкой в ее комнате. В конце концов он понял намек и предложил обмен: она и девочка могут спать на широкой кровати в спальне, а он перейдет в детскую. Так всем будет удобнее.

Зимой Иврия похудела, сев на строжайшую диету. Что-то жесткое и горькое примешалось к ее красоте. В волосах появилась седина. Она решила возобновить занятия на кафедре английской литературы – написать дипломную работу, чтобы получить вторую академическую степень.

Что до Иоэля, то он не раз мысленно представлял себе, как уезжает и не возвращается. Селится под вымышленным именем где-то далеко, скажем в канадском Ванкувере или австралийском Брисбене, и начинает новую жизнь. Открывает школу автовождения или инвестиционную контору, а то и просто приобретает хижину в лесу и живет себе в одиночестве, промышляя охотой и рыбалкой. Подобные мечты увлекали его в детстве и, надо же, вернулись вновь. Порой в фантазиях появлялась в его убежище эскимосская женщина – рабыня, молчаливая и покорная, как собака. В воображении возникали бурные ночи любовных утех перед пылающим в хижине очагом. Но очень скоро он стал изменять эскимосской любовнице с собственной женой.

Всякий раз, когда Нета приходила в себя после приступа, Иоэлю удавалось опередить Иврию. Те специальные тренировки, которые он прошел много лет тому назад, выработали в нем быстроту и непредсказуемость реакции. Он срывался с места, словно спринтер при стартовом выстреле, хватал девочку в объятия, скрывался с нею в детской, которая стала теперь его комнатой, и запирал дверь на ключ. Он рассказывал Нете про медведя Замби. Играл с ней в охотника и зайца. Вырезал из бумаги забавные фигурки. Вызвался быть отцом всех ее кукол. Строил башни из костяшек домино. Час-полтора, пока Иврия не сдавалась услышав ее осторожный стук в дверь, он все мгновенно прекращал, открывал дверь и приглашал ее тоже прогуляться по дворцу из кубиков или отправиться в плавание в ящике для постели. Но что-то менялось в ту минуту, когда входила Иврия. Как будто пустел дворец. Как будто замерзала река, по которой отправлялся в плавание их корабль.

XVI

Когда Нета подросла, Иоэль увлекал дочь в длительные путешествия по карте мира, которую купил в Лондоне и повесил над кроватью в детской. Когда они добирались, скажем, до Амстердама, он доставал припасенный на этот случай отличный план улиц и расстилал на кровати, чтобы провести Нету по музеям, проплыть с нею по каналам и посетить другие достопримечательности. А оттуда они отправлялись в Брюссель или Цюрих, а иногда добирались даже до Латинской Америки.

Так было, пока однажды вечером, после празднования Дня независимости, Нета не потеряла ненадолго сознание в коридоре и Иврия не смогла опередить его, коршуном налетев на девочку за секунду до того, как та открыла глаза. На миг Иоэль испугался: вдруг она снова станет бить дочь? Однако Иврия, спокойная и суровая, всего лишь отнесла девочку в ванную. Пустила воду. И закрывшись на ключ, они вдвоем купались около часа. Возможно, Иврия вычитала что-то из медицинской литературы. Все эти долгие годы умолчаний Иврия и Иоэль не переставали читать все, что касалось «проблемы» Неты. Хотя и не говорили об этом между собой. В полном молчании рядом с лампой-ночником ложились статьи, вырезанные из газетных «страниц здоровья», фотокопии научных материалов, сделанные Иврией в университетской библиотеке, медицинские журналы, которые Иоэль покупал в поездках. Все это они обычно передавали друг другу в запечатанных коричневых конвертах.

И с тех пор всякий раз после приступа Иврия и Нета закрывались в ванной, которая стала для них чем-то вроде плавательного бассейна с подогревом. Из-за закрытой на ключ двери доносились до Иоэля смех и плеск воды. Так пришел конец плаванию в ящике для постели и путешествиям по карте мира. Иоэль не собирался вступать в борьбу. У себя дома он жаждал отдыха и покоя. Он начал покупать Нете кукол в традиционной национальной одежде, которые продавались в сувенирных магазинах аэропортов разных стран. Какое-то время Иоэль и его дочь ощущали себя партнерами возле полок с коллекцией, а Иврии не позволено было даже сметать с нее пыль. Шло время. В третьем или четвертом классе Нета начала много читать. Куклы и башни из костяшек домино перестали ее интересовать. Она прекрасно успевала в школе, особенно по арифметике и родному языку, а позже – по математике и литературе. И собирала ноты и партитуры, которые отец привозил ей из поездок, а мать покупала в иерусалимских магазинах. А еще она собирала сухие колючки – рвала их, бродя летом меж холмами. И ставила в вазы в спальне, которая оставалась ее комнатой и тогда, когда Иврия ушла, перебравшись на диван в гостиной. Подруг у Неты почти не было, то ли потому, что она сама этого не хотела, то ли из-за слухов о ее заболевании. Хотя «проблема» никогда не вырывалась наружу ни в классе, ни на улице, ни в гостях, заявляя о себе лишь в стенах родного дома.

Каждый день, приготовив уроки, Нета лежала на кровати и читала до ужина, который привыкла съедать в одиночестве, когда вздумается. Поужинав, она возвращалась к себе и снова читала, лежа на двуспальной кровати. Какое-то время Иврия пыталась вести борьбу с ночными бдениями, но в конце концов сдалась. Случалось, Иоэль вставал ночью, в час, когда едва начинал брезжить рассвет, на ощупь пробирался к холодильнику или в туалет, и его, полусонного, притягивала полоска света, пробивающаяся из-под дочкиной двери. Но он предпочитал не приближаться. И, потоптавшись в гостиной, на несколько мгновений присаживался в кресло напротив дивана, на котором спала Иврия.

Когда Нета достигла возраста половой зрелости, ее врач потребовал, чтобы Иврия и Иоэль показали дочь консультанту-психологу. Женщина-психолог пожелала встретиться с обоими родителями, а затем и с каждым в отдельности. По ее настоянию Иоэль и Иврия вынуждены были прекратить все, чем баловали девочку после приступов. Так была упразднена церемония «какао без пенки», прекратились совместные купания матери и дочери в ванне. Нета начала иногда помогать по дому, впрочем, безо всякого желания. Она больше не кидалась навстречу Иоэлю с комнатными туфлями в руках, перестала помогать матери прихорашиваться, когда они вдвоем собирались в кино. Вместо этого в доме завелся обычай еженедельных «заседаний штаба» на кухне. В эти дни Нета стала проводить долгие часы в доме своей бабушки в Рехавии. Какое-то время она записывала воспоминания Лизы, купила особую тетрадь, пользовалась портативным магнитофоном, привезенным Иоэлем из Нью-Йорка. Но вскоре потеряла к этому интерес и все забросила.

Жизнь вошла в спокойное русло.

А тем временем Авигайль переехала в Иерусалим. Сорок четыре года прожила она в Метуле, с той поры, как оставила родной город Цфат, выйдя замуж за Шалтиэля Люблина. Там вырастила детей, преподавала арифметику в начальной школе, управлялась с птичником, садом, и огородом. А по ночам она читала путевые заметки путешественников девятнадцатого века. Схоронив мужа, она приняла на себя заботы о четырех сыновьях Накдимона, который овдовел на год позже ее.

И вот внуки подросли, и Авигайль решила начать новую жизнь. Сняла маленькую комнату в Иерусалиме, неподалеку от дочери, записалась в Иерусалимский университет с намерением изучать иудаистику. Это произошло в тот самый месяц, когда Иврия возобновила занятия и приступила к дипломной работе «Позор в мансарде». Иногда они встречались в кафетерии за легким обедом. Иногда втроем – Иврия, Авигайль и Нета – посещали литературные вечера в Народном доме. А если отправлялись в театр, то и Лиза присоединялась к ним. В конце концов Авигайль решила оставить комнату, которую снимала, и перейти жить к Лизе, в двухкомнатную квартиру в Рехавии, благо всего пятнадцать минут неспешной ходьбы отделяли ее от квартала Тальбие, где жили дети.

XVII

А между Иврией и Иоэлем вновь воцарился зимний холод…

Иврия устроилась на полставки редактором в одно из изданий министерства туризма. Большую часть своего времени она посвящала дипломной работе – анализу романов, написанных сестрами Бронте. Иоэль вновь получил повышение по службе. В беседе с глазу на глаз Патрон намекнул ему, что это не предел и он, Иоэль, вправе рассчитывать на дальнейшее продвижение. В один из субботних вечеров, случайно встретив Иоэля на лестничной площадке, сосед, водитель грузовика Итамар Виткин, рассказал, что теперь, когда сыновья выросли, а жена оставила его и Иерусалим, он уже не нуждается в такой большой квартире и готов продать одну комнату господину Равиву. Подрядчик, ведущий ремонтные работы, человек религиозный, появился в начале лета, а с ним всего лишь один рабочий, пожилой, изможденный, словно больной чахоткой. Пробили стену, установили дверь. Прежняя дверь была заложена, несколько раз оштукатурена, и все же ее контуры различались на стене. Работа растянулась на четыре месяца, потому что рабочий заболел. А затем Иврия переселилась в свою новую «студию». Гостиная опустела. Иоэль остался в детской, а Нета – в комнате, где стояла двуспальная кровать. Иоэль прикрепил там новые полки, чтобы Нета могла разместить библиотеку и собрание нот. На стенах развесила она портреты любимых израильских поэтов: Штайнберга, Альтермана, Леа Гольдберг и Амира Гильбоа. «Проблема» постепенно шла на убыль, вырывалась наружу не чаще трех-четырех раз в год. И как правило, принимала легкую форму. Один из врачей даже посчитал возможным их обнадежить: вся эта история с вашей юной леди вовсе не так однозначна. Случай довольно туманный. Его можно интерпретировать по-разному. Вполне вероятно, что со временем ей удастся полностью выправиться. При условии, что она действительно этого хочет. При условии, что и вы в этом заинтересованы. Такие случаи бывают. Ему известны по крайней мере два прецедента. Разумеется, речь идет о шансе, а не о прогнозе. А пока что очень важно способствовать тому, чтобы девушка понемногу включалась в общественную жизнь. Домашнее затворничество никому не прибавляет здоровья. Короче, пусть будут прогулки, свежий воздух, мальчики, природа, кибуц, работа, танцы, плавание, здоровые развлечения…

От Неты и Иврии узнал Иоэль о новой дружбе с пожилым соседом, водителем грузовика-рефрижератора. Сосед заходил к ним иногда под вечер, в отсутствие Иоэля, выпить чаю. Или приглашал их к себе. Иногда он исполнял для них на гитаре мелодии, для которых, по словам Неты, больше подошла бы балалайка. А Иврия сказала, что они напоминают ей детство, когда все русское было очень популярно в стране, особенно в Верхней Галилее. Бывало, что Иврия одна отправлялась под вечер на часок к соседу. Иоэль несколько раз получал приглашение, но возможности принять его не представилось. В последнюю зиму поездки участились: в Мадриде удалось ухватиться за ниточку, ведущую в направлении, которое давно приковывало его внимание, и интуиция подсказывала ему, что, возможно, в конце пути ждет необычный и очень ценный трофей. Нужно только провернуть ряд комбинаций, проявить терпение и хитрость, прикинуться равнодушным. Итак, в ту зиму он носил личину равнодушия. В дружбе жены и пожилого соседа не видел ничего предосудительного. Он сам питал некоторую слабость к русским мелодиям. Ему даже стало казаться, что он замечает в Иврии признаки оттепели. Что-то такое было в том, как позволила она своим светлым с проседью волосам упасть на плечи. И в том, как готовила компот. И в фасоне туфель, которые стала носить в последнее время.

Иврия сказала ему:

– Ты прекрасно выглядишь. Загорел. С тобой произошло что-то хорошее?

– Конечно, – ответил Иоэль. – У меня появилась любовница-эскимоска.

Иврия предложила:

– Когда Нета уедет в Метулу, привези свою любовницу сюда. Отпразднуем.

А Иоэль в ответ:

– А может, пришло время отправиться вдвоем в отпуск?

Его мало беспокоило, чтО послужило причиной замеченных перемен: ее успехи в министерстве туризма (Иврию тоже повысили в должности), увлеченность дипломной работой, дружба с соседом или, быть может, радость по поводу новой «студии», которую она с таким удовольствием запирала изнутри, когда работала там или спала ночью. Он уже начал мысленно планировать короткий летний отпуск, который они проведут вдвоем. После шести лет, в течение которых никуда не ездили вдвоем. Исключая тот единственный раз, когда они поехали на неделю в Метулу, но на третью ночь Иоэль был срочно вызван в Тель-Авив. Нету можно оставить у бабушек в Рехавии. Либо бабушки переберутся в Тальбие, чтобы пожить с нею, пока он и Иврия будут в отпуске. На этот раз они отправятся в Лондон. Он задумал удивить ее истинно британским отпуском, и в особенности подробным осмотром «ее территории» – графства Йоркшир. Карта графства Йоркшир висела на стене у нее в студии, и в силу профессиональной привычки Иоэль четко запомнил сеть шоссейных дорог и некоторые интересные места.

Порой он подолгу смотрел на дочь. Она выглядела некрасивой и мало женственной. И похоже, едва ли не щеголяла этим. Одежду, которую он покупал в Европе ко дню рождения, надевала лишь иногда, нехотя, будто делая одолжение. И всегда умудрялась придать ей вид какой-то особой запущенности. Не небрежности, отметил про себя Иоэль, а именно запущенности. Она носила серое с черным или черное с коричневым. Почти всегда ходила в «гаремных» шальварах, таких широких, что они напоминали Иоэлю одежду клоунов в цирке, какая не пристала особам слабого пола.

Однажды позвонил молодой парень и голосом робким, вежливым, почти испуганным попросил позвать Нету. Иврия с Иоэлем обменялись взглядами и торжественно вышли из гостиной в кухню, прикрыв за собой дверь. Они были там, пока Нета не положила трубку, но и тогда не торопились вернуться: Иврия вдруг надумала пригласить Иоэля на чашку кофе в свою студию. Однако после их возвращения выяснилось, что парень всего лишь пытался узнать у Неты номер телефона ее одноклассницы.

Иоэль предпочитал относить все на счет несколько запоздалого развития Неты.

– Когда у нее оформится грудь, – рассуждал Иоэль, – телефоны начнут звонить непрерывно.

Иврия сказала:

– Эту дурацкую шутку ты повторяешь уже в четвертый раз. И все вместо того, чтобы разок взглянуть в зеркало и увидеть, кто тюремщик девочки.

– Не начинай, Иврия, – попросил Иоэль.

И она ответила:

– Ладно. Так или иначе, что упало – то пропало.

Иоэль не видел, что же пропало. В глубине души он верил, что Нета вскоре найдет парня и перестанет цепляться за мать, когда та навещает соседа с гитарой, или за бабушек, идущих в театр, на концерт. Почему-то этот парень представлялся ему в образе уроженца кибуца, рослого, волосатого, похожего на быка, с мощными бицепсами, тяжело ступающими ногами в коротких штанах, выгоревшими на солнце ресницами. Она уйдет за ним в кибуц, а он и Иврия останутся в доме одни.

Когда он не бывал в поездках, то случалось, вставал около часа ночи, огибал полоску света, пробивающуюся из-под двери Неты, осторожно стучался к жене, в дверь студии, приносил поднос с бутербродами и стакан сока из холодильника. Иврия теперь просиживала над работой ночи напролет. Иногда его приглашали войти в студию и запереть дверь изнутри. Порой она советовалась с ним по поводу разбивки работы на главы или вариантов печатания примечаний. «Погоди, – говорил про себя Иоэль, – в годовщину свадьбы, первого марта, ждет тебя маленький сюрприз». Он решил купить ей компьютер.

Во время последних поездок он читал книги сестер Бронте, но Иврии уже не успел рассказать об этом. Роман Шарлотты показался ему простым. Что же до «Грозового перевала», то нечто таинственное ощутил он не в Кэтрин и не в Хитклифе, а как раз в терпящем поражение Эдгаре Линтоне. Однажды в марсельской гостинице, незадолго до несчастья, Линтон даже явился ему во сне: на высокий бледный лоб были сдвинуты очки, похожие на те, что носила Иврия, квадратные, без оправы, те самые, в которых она становилась похожей на добродушного семейного доктора, каких в наше время уже не встретишь.

Всякий раз, когда приходилось ему вставать в три-четыре часа утра, чтобы успеть в аэропорт, он обычно потихоньку заходил к дочери. На цыпочках миновав вазы, из которых вырастал целый лес колючек, целовал ее веки, не касаясь губами, и проводил рукой по подушке рядом с волосами. Затем шел в студию, будил Иврию и прощался с ней. Все эти годы он будил жену на рассвете, чтобы попрощаться. Сама Иврия настаивала на этом. Даже, когда они были в ссоре. Когда не разговаривали. Быть может, их связывала общая ненависть к уроженцу кибуца, волосатому, с мощными бицепсами. Так связывает отчаяние. А может быть, память о счастье первых лет. Незадолго до того, как случилась беда, он уже почти улыбался, вспоминая слова полицейского Люблина, который не упускал случая ввернуть, что в конечном счете у всех у нас одни и те же тайны.

XVIII

Когда Нета очнулась, он увел ее на кухню. Приготовил крепкий ароматный кофе, а себе разрешил неурочную рюмку бренди. Электрические часы на стене над холодильником показывали без десяти пять. Улица все еще была залита предвечерним летним солнцем. Его дочь – с коротко стриженными волосами, в нелепых «гаремных» шальварах, в желтой широкой блузе, болтающейся на угловатом теле, – его дочь казалась похожей на юного чахоточного аристократа давно минувшего века, явившегося на бал-маскарад, чтобы изнывать от скуки. Пальцы ее охватили чашку с кофе, будто отогревались зимней ночью. Иоэль обратил внимание, что суставы пальцев слегка покраснели, и это особенно подчеркивало бледность плоских ногтей. Чувствует ли она себя лучше? Ответом ему были взгляд искоса, снизу вверх, исподлобья и легкая улыбка, будто вопрос разочаровал ее: нет, ей не стало лучше, потому что она и не чувствовала себя плохо. Что она чувствовала? Ничего особенного. Помнит ли сам момент приступа? Только начало. А что было вначале? Ничего особенного. Посмотрел бы на себя: посеревший, напряженный, будто идет на убийство. Что с ним? Пусть выпьет свое бренди: будет легче. И перестанет смотреть на нее так, словно за всю жизнь ни разу не видел человека, сидящего на кухне с чашкой кофе. Вернулись его головные боли? Ему плохо? Может, помассировать затылок? Он отрицательно покачал головой. Но послушался ее, – запрокинув голову, одним глотком выпил бренди. И, поколебавшись, предложил: может, сегодня вечером ей не стоит выходить из дома? Или ему только показалось, что она собирается в город? В театр «Бейт-Лесин»? В «Синематеку»?

– Хочешь, чтобы я осталась сегодня с тобой?

– Со мной? О себе я и не думал. Просто пришло в голову, что, возможно, тебе полезнее сегодня вечером не выходить.

– Ты боишься оставаться тут один?

Он едва не сказал ей: «С чего это вдруг?» Но вовремя спохватился. Взял солонку, заткнул отверстия пальцем и, перевернув, стал исследовать дно. Затем робко предложил:

– Сегодня вечером по телевизору должен быть фильм о природе. «Жизнь в тропиках Амазонки». Или что-то в этом роде…

– Так в чем же твоя проблема?

Он снова сдержался. Пожал плечами. И промолчал.

– Если тебе не хочется коротать вечера одному, почему бы не зайти к соседям? К этой красотке и ее смешному брату. Ведь они все время тебя приглашают. Или позвони своему другу Кранцу. Он будет здесь через десять минут. Прибежит бегом.

– Нета…

– Что?

– Останься сегодня.

Ему показалась, что за поднятой к губам чашкой дочь скрывает усмешку. Поверх чашки были видны лишь зеленые, то ли равнодушно, то ли насмешливо поблескивающие глаза и линия безжалостно обкорнанных волос.

– Послушай, хочешь правду? Я не собиралась сегодня выходить из дому. Но теперь, когда ты взялся за свои фокусы, вспомнила, что мне и в самом деле нужно идти. У меня назначена встреча.

– Встреча?

– Тебе, конечно, требуется полный отчет…

– С чего вдруг? Скажи только, с кем встреча.

– С твоим боссом.

– В честь чего это? Он повышает совершенствует познания в области современной поэзии?

– Почему бы тебе не спросить его самого? Устройте друг другу небольшой перекрестный допрос с пристрастием. Ладно уж, избавлю вас от этого. Позавчера он позвонил, а когда я хотела тебя позвать, сказал, что не надо: мол, звонит мне, чтобы назначить встречу вне дома.

– Чемпионат страны по шашкам?

– Что ты так нервничаешь? В чем дело? В конце концов, может, все сводится к той же проблеме: он, как и ты, не хотел оставаться дома один сегодня вечером.

– Послушай, Нета. Остаться одному – это для меня не проблема. Вот еще новость! Но скажем так, я был бы рад, если бы ты не выходила после того… после того, как почувствовала себя плохо.

– Ты уже можешь говорить «приступ». Не бойся. Цензура отменена. Может, поэтому ты ищешь повод для ссоры со мной?

– Что ему от тебя нужно?

– Вот телефон. Позвони. Спроси его.

– Нета…

– Почем я знаю? Может, они теперь начали набирать на службу девушек с плоской грудью. В стиле Маты Хари.

– Давай внесем ясность: я не вмешиваюсь в твои дела и не ищу ссоры с тобой, но…

– Но не будь ты всю жизнь таким трусом. Сказал бы просто, что запрещаешь мне уходить из дома, а если не послушаюсь – задашь хорошую трепку. И точка. И уж тем более ты запрещаешь мне встречаться с Патроном. Но в том-то и беда, что ты трус.

– Видишь ли… – сказал Иоэль, но продолжать не стал.

В рассеянности поднес он к губам пустую рюмку из-под бренди. И вновь опустил на стол, словно опасался, как бы не стукнула, или беспокоился о том, чтобы не причинить боли столу. Серые сумерки заполнили кухню, но никто из них не встал, чтобы зажечь свет. Ветер шевелил ветви сливового дерева за окном, и каждое их движение вспугивало паутину теней на стенах и потолке. Нета протянула руку, встряхнула бутылку и снова наполнила рюмку Иоэля. Секундная стрелка электрических часов над холодильником перескакивала с деления на деление, отбивая ритм. Перед мысленным взором Иоэля вдруг возникла маленькая аптека в Копенгагене, где он наконец-то опознал и сфотографировал миниатюрной фотокамерой, вмонтированной в пачку сигарет, известного ирландского террориста. В этот миг, словно собравшись с духом, прерывисто зашумел холодильник, и ему отозвалась глухим перезвоном стеклянная посуда на полке, но холодильник уже опять ушел в себя и затих.

– Море не убежит, – сказал Иоэль.

– Прости?..

– Ничего. Просто вспомнилось кое-что.

– Если бы ты не был трусом, то просто сказал бы мне: «Пожалуйста, не оставляй меня одного сегодня вечером». Сказал бы, что тебе тяжело. И я бы тогда ответила: «Ладно. С удовольствием. Почему нет…» Скажи, чего ты боишься?

– Где ты должна с ним встретиться?

– В лесу. В хижине, где обитают семь гномов.

– А если серьезно?

– Кафе «Осло». В конце улицы Ибн-Габироль.

– Я тебя подброшу туда.

– По мне…

– Но при условии, что мы что-нибудь перекусим. Ведь ты сегодня ничего не ела. А как ты потом вернешься домой?

– В карете, запряженной шестеркой белых лошадей. А что?

– Я заеду за тобой. Только скажи, в котором часу. Или позвони мне оттуда. Но знай: я предпочел бы, чтобы сегодня вечером ты осталась дома. Завтра тоже будет день.

– Ты запрещаешь мне сегодня выходить из дому?

– Я этого не говорил.

– Ты завуалировано просишь не оставлять тебя одного в темноте?

– И этого я не говорил.

– Что же тогда? Быть может, попытаешься принять решение?

– Пустяки. Поедим чего-нибудь, ты оденешься, и мы двинемся. Я еще должен по дороге заправиться. Иди одевайся, а я тем временем приготовлю яичницу.

– Она вот так же умоляла тебя не уезжать? Чтобы ты не оставлял ее одну со мною?

– Это неправда. Такого не было.

– Ты знаешь, что ему от меня нужно? Наверняка у тебя есть предположения на сей счет? Или подозрения?

– Нет.

– Хочешь знать?

– Не особенно.

– Нет?

– Не особенно… А в общем-тода. Что ему от тебя нужно?

– Он хочет поговорить со мной о тебе. Думает, ты в плохом состоянии. Такое у него впечатление. Так и сказал по телефону. Видимо, ищет способ вернуть тебя на работу. Он утверждает, что мы на необитаемом острове, ты и я, и что нам следует вместе искать какое-то решение. Почему ты против того, чтобы я с ним встретилась?

– Я не против. Одевайся, и двинемся в путь. А пока ты будешь одеваться, я сделаю яичницу. И салат. Что-нибудь вкусненькое на скорую руку. Четверть часа – и вперед. Иди одевайся.

– Ты обратил внимание, что уже раз десять сказал мне «одевайся»? Я, случаем, не кажусь тебе голой? Сядь. Что ты все дергаешься?

– Чтобы ты не опоздала на встречу.

– Но я наверняка не опоздаю. И уж ты-то это прекрасно знаешь. Ведь ты уже сыграл свою партию, мат в три хода. Не понимаю, чего ради ты продолжаешь ломать передо мной комедию? Ведь ты уже уверен на сто двадцать процентов…

– Уверен? В чем?

– В том, что я остаюсь дома. Сделаем яичницу и салат? Есть еще вчерашнее холодное мясо, то, что ты любишь. И фруктовый йогурт.

– Нета, давай внесем ясность…

– Но все и так ясно.

– Мне – нет. Сожалею.

– Ты не сожалеешь. Что, тебе надоели фильмы о природе? Хотел вместо этого забежать к соседке? Или позвать Кранца, чтобы пришел и повилял перед тобой хвостом? Или отправиться спать пораньше?

– Нет, но…

– Послушай. Значит, так. Я до смерти хочу посмотреть про тропики на Амазонке или что-то в этом роде. И не говори, что сожалеешь, поскольку добился чего хотел. Как всегда. И добился, даже не прибегая к насилию, даже не давя авторитетом. Противник не просто сдался – противник растаял. А теперь выпей-ка бренди в честь победы еврейского ума. Только окажи любезность – у меня нет его номера телефона – позвони Патрону и скажи ему все сам.

– Что сказать?

– Что все переносится в другой раз. Что завтра тоже будет день.

– Нета, ступай оденься, и я мигом подброшу тебя к кафе «Осло».

– Скажи ему, что у меня был приступ. Скажи, что у тебя нет бензина. Скажи, что дом сгорел.

– Яичницу? Салат? Может, поджарим себе картошки? Йогурта хочешь?

– По мне…