Текст книги "Костёр для истинной (СИ)"
Автор книги: Амалия Лонг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава 6
Калитка поддалась с тем же протяжным, тоскливым скрипом, который я слышала уже сотню раз за последние часы. Металлическая ручка была холодной, и я чувствовала, как этот холод передаётся пальцам, поднимается выше, к запястьям, к локтям, и оседает где-то в груди, смешиваясь с тем липким, вязким чувством, которое я носила в себе с того самого момента, как проснулась.
Я вошла во двор, и ветер ударил в лицо – колючий, сухой, он принёс запах пыли и дыма, смешанный с запахом металла и горелого масла. Где-то внизу, в кузнице, стучал молот – глухо, размеренно, каждый удар отдавался в груди пульсирующей, тягучей болью. Я слышала этот звук и не могла отделаться от ощущения, что он бьёт не по наковальне, а по моим рёбрам, по позвоночнику, по каждой кости, которая ещё не сломалась.
Я прошла через двор. Никто не посмотрел на меня. Никто не окликнул. Слуги сновали туда-сюда с корзинами и вёдрами, кто-то тащил мешки с мукой, кто-то волок доски для укрепления ворот. Их лица были напряжёнными, серыми, и я видела в них ту же тревогу, которая жила во мне. Замок готовился к войне – я чувствовала это кожей. В воздухе висела тяжесть, она давила на плечи, на грудь, на горло, и я знала, что эта тяжесть будет расти с каждым днём.
Я вернулась на кухню. Повариха стояла у стола, резала хлеб, и её нож стучал по доске с той же размеренностью, с какой молот бил по наковальне. Она не подняла головы, когда я вошла, но я чувствовала на себе её взгляд – тяжёлый, колючий, он впивался в кожу, оставляя невидимые, но болезненные следы.
– О, явилась, – сказала она, и голос её был ровным, но в этой ровности слышалась такая злость, что у меня перехватило дыхание. – А ну-ка иди в город. За припасами. Хлеб кончился, крупа кончилась, соль на исходе. Одна потащишь. Нечего тебе здесь прохлаждаться.
Я не спорила. Я взяла корзину – старую, плетёную, с протёртыми ручками – и вышла из замка.
* * *
Я миновала ворота, и шум обрушился на меня, как удар. Гомон голосов, крики торговцев, стук колёс по мостовой, смех, ругань, запах свежего хлеба, жареного мяса и конского навоза – всё это ударило в лицо, в уши, в грудь, и я на мгновение остановилась, пытаясь привыкнуть. Город жил своей жизнью, шумной, грязной, суетливой, и эта жизнь казалась мне чужой, неправильной, как будто я смотрела на неё сквозь мутное стекло.
Я шла между торговыми рядами. Руки сами находили нужные мешки и свёртки, я покупала хлеб, крупу, соль, и корзина тяжелела с каждым шагом. Лямки врезались в плечи, оставляя на коже красные полосы, и я чувствовала, как они болят, но не останавливалась. Я знала, что если остановлюсь – упаду. Что если я позволю себе передохнуть хоть на минуту, то не смогу собраться с силами, чтобы идти дальше.
Я не заметила, как свернула в переулок. Тишина осела на плечах, смывая шум и суету, и я остановилась, чтобы перевести дыхание. А потом я увидела её – маленькую витрину, притулившуюся между двумя домами. За стеклом стояли пирожные – аккуратные, ровные, покрытые белой глазурью, с крошечными шоколадными фигурками наверху. Они лежали на кружевных салфетках, и я смотрела на них, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно.
Я вспомнила башню. Как он кормил меня с рук. Как я смеялась, и мой смех отражался от стен, возвращаясь ко мне эхом. Как он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на свете, будто весь мир перестал существовать, и остались только мы – я, он и эта сладкая, липкая глазурь на моих пальцах.
Я сжала пальцы в кулак, и боль в ладони вернула меня в реальность.
– Хотите попробовать?
Я вздрогнула и обернулась. В дверях кондитерской стоял молодой парень. Он был высоким, с тёмными, слегка растрёпанными волосами, которые падали на лоб, и глазами, в которых светилась такая доброта, что я невольно задержала взгляд. Он улыбался – мягко, чуть застенчиво, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни жалости, ни того тяжёлого, осуждающего взгляда, который я видела на лицах слуг в замке.
– Простите, – сказала я, и голос мой прозвучал хрипло, – я не хотела…
– Ничего страшного, – сказал он, и голос его был тихим, тёплым, он не резал воздух, а обтекал его, как вода. – Вы просто стояли и смотрели. Я подумал, может быть, вы голодны.
Он протянул руку, и я увидела пирожное на его ладони – маленькое, с белой глазурью и шоколадной фигуркой наверху. Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрогнуло. Я не хотела брать. Я не хотела ничего. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла отказаться.
– Спасибо, – сказала я.
Я взяла пирожное, и оно было тёплым – он держал его в руках, и его тепло передалось тесту, глазури, шоколадной фигурке. Я держала его в руке, но не откусила. Я не могла. Горло сжалось, и я знала, что если попытаюсь проглотить хоть кусочек, то задохнусь.
– Я Ревен, – сказал он, и в голосе его слышалась лёгкая, почти застенчивая улыбка. – Я здесь работаю. Если хотите, могу угостить вас чаем.
– Нет, спасибо, – сказала я. – Мне нужно идти.
Я отвернулась, и в этот момент мой взгляд упал на витрину. Там, за стеклом, стояла коробка конфет – маленькая, аккуратная, перевязанная рубиновой лентой, которая блестела в свете лампы, переливаясь алым. Я смотрела на неё, и внутри меня что-то оборвалось.
Он дарил мне такие коробки. В той жизни. Когда мы были вместе. Он приносил их в башню, ставил на стол, и я смеялась и говорила, что он балует меня, а он просто смотрел и улыбался. Он говорил, что я заслуживаю всего самого сладкого. Что я самая сладкая на свете.
– Вы в порядке? – голос Ревена звучал обеспокоенно.
Я моргнула. Вернулась.
– Да, – сказала я. – Просто задумалась.
Я развернулась и пошла прочь. Корзина была тяжёлой, и лямки врезались в плечи, и внутри меня всё дрожало. На пальцах выступил пепел – серый, сухой, горячий, и я сжала их в кулак, пряча его от посторонних глаз. Я не оглянулась. Я не запомнила его лица. Я не запомнила его имя. Я просто шла, и ветер бил в лицо, и внутри меня боролись две силы – ненависть и что-то другое, что я боялась назвать.
* * *
Ревен стоял в дверях и смотрел ей вслед.
Она уходила быстро, почти бежала, и он видел, как её плечи дрожат, как она сжимает корзину так сильно, что побелели костяшки. Она не съела пирожное. Она даже не откусила. Она просто держала его в руке, сжимала, и он видел – она не знает, что с ним делать.
Ветер донёс до него странный запах – горький, сухой, похожий на тот, что остаётся после костра. Рядом никто не курил, и Ревен нахмурился, но не успел понять, откуда он взялся.
Он запомнил её глаза. Голубые, глубокие, с такой болью, которую он видел только у тех, кто потерял всё. Кто-то когда-то сказал ему, что глаза – это зеркало души. Тогда он не поверил. Теперь – начинал верить.
Она исчезла за поворотом, и он перевёл взгляд на витрину. Коробка с рубиновой лентой лежала на своём месте, и он смотрел на неё, думая о том, как она замерла перед ней. Как её лицо изменилось. Как она побледнела.
Он взял коробку, повертел в руках, потом положил обратно. На стекле остался едва заметный след от её пальцев. Ревен провёл по нему своей ладонью, стирая.
– Странная, – сказал он тихо.
Он зашёл внутрь. Дверь за ним закрылась.
Он не знал, что эта встреча изменит всё. Не знал, что она вернётся. Не знал, что её глаза будут сниться ему каждую ночь. Не знал, что коробка с рубиновой лентой будет лежать на витрине и ждать её, даже когда он перестанет верить, что она придёт.
Глава 7
Корзина тяжело била по бедру, и я чувствовала, как её вес оседает в спине, в пояснице, в каждой мышце, которая уже начинала ныть. Холодная ручка впивалась в ладонь, и я несколько раз перехватывала её, пытаясь найти более удобное положение, но ничего не помогало. Я почти не замечала боли – мысли были заняты другим. Замок приближался с каждым шагом, и я видела, как над его башнями поднимается густой, чёрный дым, как на стенах мелькают фигуры, как ворота распахнуты настежь, и внутри двора кипит суета – более лихорадочная, более напряжённая, чем та, что была утром.
Я ускорила шаг.
* * *
Внутри замка всё гудело. Люди бегали по коридорам, кто-то тащил мешки с песком, кто-то волок доски, кто-то кричал, и голоса смешивались в один сплошной, тревожный гул. В воздухе пахло дымом, металлом и страхом – этот запах был густым, липким, он оседал на языке, проникал в лёгкие, и я чувствовала, как он смешивается с тем горьким привкусом, который я носила в себе с самого утра.
Я прошла через двор, и никто не обратил на меня внимания. Я видела, как кузнец бьёт молотом по раскалённому железу, и искры разлетаются в разные стороны, падают на землю, остывают и превращаются в серый пепел. Я видела, как женщины тащат вёдра с водой, как мужчины укрепляют ворота, как дети сидят у стен и смотрят на взрослых испуганными, широко раскрытыми глазами. Я видела страх. Он был повсюду, он струился по коридорам, как дым, просачивался в каждую щель, и я чувствовала, как он оседает на моей коже, проникает в поры, смешивается с моим собственным страхом.
Я оставила корзину у входа в кухню и пошла к большому залу.
Я остановилась у дверей, и голоса донеслись изнутри. Они были мужскими, низкими, напряжёнными, и в них слышалась такая решимость, что у меня перехватило дыхание. Я слышала отдельные слова: «стены», «запасы», «армия», «драконы». И среди них – его голос. Ровный, спокойный, без единой эмоции. Он говорил так, будто решал, что приготовить на ужин, и от этого спокойствия мне стало холодно.
– Армия Ледяного короля больше нашей в три раза, – говорил кто-то. – Мы не выдержим осады.
– Мы выдержим, – ответил он. – У нас есть запасы, у нас есть стены, у нас есть люди. Мы будем держаться.
– Но если они придут с драконами?
– Тогда мы будем сражаться с драконами.
Я стояла за дверью и слушала его голос. Я смотрела на щель между створками и видела его – он сидел во главе стола, чёрный камзол, растрёпанные волосы, и лицо его было сосредоточенным, холодным, без единой эмоции. Он был другим – не тем, кто нёс меня на руках. Он был королём, который готовился к войне.
Я отступила от двери и пошла прочь.
* * *
Я не знала, куда иду. Я просто шла, пока не оказалась в коридоре, который вёл в его крыло. Я остановилась, прижалась спиной к холодной стене, и закрыла глаза.
– Вы здесь, – раздался голос, и я вздрогнула.
Я открыла глаза. Он стоял в конце коридора – чёрный камзол, волосы растрёпаны, глаза уставшие, с красными прожилками. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было того холода, который я слышала в его голосе на совете. Только усталость и что-то ещё – любопытство пополам с болью.
– Ваше величество, – сказала я, опуская голову. – Простите, я не хотела…
– Не нужно, – сказал он, и голос его был мягче, чем я ожидала. – Я знаю, кто вы. Вы – та служанка, которая упала в обморок на свадьбе.
Я молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается.
– Как вы себя чувствуете? – спросил он, и я увидела, как его взгляд скользит по моему лицу, по моим рукам.
– Хорошо, – сказала я. – Всё прошло. Это был просто обморок. Я ударилась головой недавно, и иногда бывает…
– Я знаю, – сказал он. – Мне рассказали. Вы упали с лестницы.
Я кивнула, не поднимая глаз.
– Вы напоминаете мне кое-кого, – сказал он, и голос его стал тише. – Кое-кого, кого я знал раньше. Она тоже иногда падала в обморок. От слабости. Она всегда была слишком хрупкой для этого мира.
Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось с такой силой, что я услышала его в ушах.
– Я знаю, о ком вы говорите, – сказала я, и голос мой дрогнул, хотя я пыталась удержать его ровным. – Я слышала слухи о той женщине. Той, которую сожгли заживо на площади. Это ведь ее могила в часовне?
Он вздрогнул. Я видела, как его лицо изменилось, как побелели костяшки пальцев, сжавших край камзола.
– Простите, – сказала я, и в голосе моём послышалось притворное смущение. – Я не хотела напоминать вам о такой травме. Это должно быть ужасно – знать, что кто-то, кого вы любили, умер такой страшной смертью. Я не хотела бы ассоциироваться у вас с этим. Я всего лишь служанка. Я не хочу, чтобы вы смотрели на меня и видели её.
Я опустила голову ещё ниже, пряча глаза. Я чувствовала, как внутри меня всё дрожит – от страха, от боли, от ненависти к себе за эти слова. Я говорила о собственной смерти, как о чём-то чужом. Я притворялась, что мне жаль его. Я притворялась, что я – не та, кого он сжёг.
– Простите, – сказала я снова. – Я не должна была говорить об этом.
– Нет, – сказал он, и голос его был глухим, как будто он говорил сквозь вату. – Вы правы. Я не должен был сравнивать вас с ней. Это несправедливо по отношению к вам.
Он шагнул ближе, и я почувствовала его запах – железо, пот, сухая трава. Он остановился в шаге от меня, и я чувствовала, как его тепло касается моей кожи.
– Но ваши глаза, – сказал он, и голос его дрогнул. – Они всё равно похожи на её.
Я подняла голову и посмотрела на него. Я видела, как он смотрит на меня, как его взгляд задерживается на моих глазах, как он пытается найти что-то, чего нет. Но он не знал наверняка. Он только чувствовал. И от этого мне становилось страшно.
– Я не знаю, возможно совпадение, – сказала я. – Я просто служанка. Я всегда была никем.
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видела, как он колеблется, как его рука почти тянется к моему лицу, но он останавливает себя в последний момент.
– Возможно, вы правы, – сказал он наконец. – Простите, что задержал вас.
Я кивнула, не поднимая глаз, и развернулась. Я чувствовала его взгляд на своей спине – тяжёлый, колючий, он впивался в кожу, и я знала, что он всё ещё смотрит мне вслед.
Я шла по коридору, и внутри меня всё дрожало. Я чувствовала, как на пальцах выступает пепел – серый, сухой, горячий. Я сжала их в кулак, и он осыпался на пол, на камни, на мои руки.
Он сказал, что я напоминаю ему Сафиру. Он сказал, что мои глаза похожи на её. Но он не знал наверняка. Он только чувствовал. И я должна была продолжать лгать. Я должна была продолжать притворяться, что я – просто служанка Эйна. Я должна была говорить о своей собственной смерти, как о чём-то чужом.
Я не знала, сколько я ещё смогу.
Я остановилась у двери в людскую. За ней было тихо. Я слышала только своё дыхание и стук сердца, который отдавался в ушах. Я взялась за ручку и замерла.
Он сказал «ваши глаза».
Он искал её в моих глазах.
Я сжала пальцы на холодном металле, и пепел остался на нём.
Я не знала, что делать. Я не знала, как долго я смогу прятаться. Я не знала, что будет, когда он поймёт.
Ручка скрипнула.
Я вошла.
Эван
Я стоял у окна и смотрел ей вслед.
Она помнила. Она сказала: «Я слышала слухи о той женщине. Той, которую сожгли заживо на площади. Это ведь ее могила в часовне». Она повторила мои слова. Мои собственные слова, которые я произнёс у могилы.
Но она не сказала, что она Сафира.
Она пахла пеплом. Она оставляла пепел. Она смотрела на меня так, будто знала меня сто лет. Она повторила мои слова, но не назвала себя. Почему? Что она скрывает? Чего она боится?
Я не знал. Я ничего не знал. Но я знал, что она знает. Она знает о Сафире больше, чем говорит. Она знает то, что не может знать обычная служанка.
Я провёл рукой по подоконнику. Там, где она стояла, остался едва заметный след. Серый, сухой, похожий на золу.
Я наклонился и провёл пальцами по камню. Пепел остался на коже.
Она пахла пеплом. Она оставляла пепел. Она помнила мои слова.
Я должен был узнать правду. Кто она. Почему она пахнет пеплом. Почему она помнит о Сафире так точно, почему она ходит её могиле, будто слышала о ней ни один раз.
Я развернулся и пошёл в зал совета. Война ждала. Армия Ледяного короля выступала через три дня.
Но я не мог перестать думать о ней. Потому что она пахла пеплом. Потому что она была здесь. И я должен был узнать, кто она.
Глава 8
Я вошла на кухню, и дверь за мной захлопнулась – с тем же глухим, тяжёлым звуком, который я слышала уже сотни раз, но который всё равно отдавался в груди пульсирующей, тягучей болью. На кухне было жарко, пахло луком и горелым маслом. Повариха стояла у стола, и в руках у неё был огромный, зазубренный нож – она чистила мясо, и лезвие оставляло на сыром куске белые, влажные следы.
– О, явилась, – сказала она, не поднимая головы. – Как раз вовремя. Скоро осада. Припасы нужны. Живо в город. Хлеб, крупа, соль, мясо. Всё, что найдёшь.
Я хотела сказать, что уже ходила в город, что корзина тяжелела, что ноги гудели, но я не сказала ничего. Я просто стояла и смотрела на неё.
Повариха подняла голову, и я увидела её глаза. В них не было злости – только усталость и страх, которые она прятала за грубыми словами.
– Ты пойдёшь одна? – спросила она.
– Можно с Марой, – сказала я.
Повариха на мгновение задумалась, потом кивнула, и я выдохнула.
– Только смотрите мне, – сказала она, и голос её стал ниже, тише, он резал воздух, как тот самый нож. – Если хоть одну монету украдёте, если хоть рупий не донесёте, если хоть крошку хлеба оставите себе – я найду вас. И я отрублю вам пальцы этим топором.
Она кивнула в угол, и я увидела топор – старый, зазубренный, с потёртой деревянной рукояткой. Он лежал на полу, и я вдруг поняла, что она не шутит.
– Возьмёшь повозку, – сказала повариха, и голос её стал обычным, как будто она только что не угрожала мне топором. – В конюшне. И золото. Вот.
Она протянула мне кожаный мешочек. Я взяла, и он был тяжёлым, холодным, в нём звенели монеты.
– Смотри мне, – повторила она.
Я кивнула и вышла.
* * *
Повозка была старой, с протёртыми бортами, но колёса казались крепкими. Я запрягла лошадь – старую, ленивую кобылу с опущенной мордой – и привязала поводья. Она даже не взглянула на меня. Просто стояла и жевала сено.
Мара уже сидела в повозке, когда я подошла. Я видела, как дрожат её руки, но она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего я почти поверила, что всё будет хорошо.
– Поехали, – сказала я.
Лошадь медленно тронулась с места.
* * *
Город встретил меня разноголосицей – здесь не было ни одной секунды тишины, всё кричало, стучало, звенело, и каждый звук вгрызался в уши, оставляя в голове пульсирующий, липкий след. Толпа толкалась, задевала плечами, несла запахи пота, жареного сала и дешёвых духов. Я шла между прилавков, и мне казалось, что город дышит мне в лицо – горячо, влажно, настойчиво. Где-то рядом ругались торговцы, где-то плакал ребёнок, где-то скрипели колёса повозок, и всё это смешивалось в один сплошной, давящий гул.
Я купила хлеб, крупу, соль, мясо. Мешки тяжелели, повозка оседала, и лошадь вздыхала, но я не останавливалась. Я шла, и Мара шла за мной.
Мы остановились у прилавка с солью. Я полезла за мешочком с золотом.
Его не было.
Я замерла. Рука нащупала пустоту там, где ещё минуту назад лежал тяжёлый кожаный мешок. Я перетряхнула карманы платья. Пусто. Заглянула в повозку. Пусто.
– Что случилось? – спросила Мара, глядя на моё лицо.
– Деньги, – сказала я, и голос мой сорвался. – Их нет.
Я стояла посреди шумного, грязного города, и мир вокруг меня начал расплываться. Я видела лица прохожих, они смотрели на меня с любопытством и равнодушием, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, удушающее. Я вспомнила голос поварихи: «Если хоть одну монету украдёте – я найду вас». Я не украла. Но я потеряла. Это было хуже.
– Эйна, – сказала Мара, взяв меня за руку. – Эйна, не надо.
Но я уже не слышала её. Я стояла и смотрела на свои руки, чувствуя, как по лицу текут слёзы, и я не могла остановить их. Они текли сами, горячие и солёные, и я ненавидела себя за них. Я ненавидела себя за то, что не удержала деньги. Я ненавидела себя за то, что плачу. Я ненавидела себя за всё.
Я не слышала, как к нам подошли. Я не слышала голоса. Я почувствовала только, как кто-то тронул меня за плечо, и я подняла голову.
Ревен стоял передо мной. Его глаза были встревоженными, и я видела, как он смотрит на меня, как он смотрит на мои слёзы, на мои руки, на то, как я дрожу.
– Что случилось? – спросил он, и голос его был тихим и тёплым, как всегда.
– Я потеряла деньги, – сказала я, и голос мой сорвался. – Все деньги, которые дала мне повариха на припасы. Я не могу вернуться без них. Она… она убьёт меня.
Я не знала, почему я говорю это ему. Я не знала, почему я не могу остановиться. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла сдержать слова.
Ревен молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не могла понять. Потом он кивнул и исчез в кондитерской. Я стояла и смотрела на дверь, чувствуя, как внутри меня всё замирает.
Он вышел через минуту. В руках у него был кожаный мешочек. Он протянул его мне.
– Вот, – сказал он. – Возьми.
Я смотрела на мешочек, но не могла взять его.
– Это твои деньги, – сказала я. – Я не могу…
– Возьми, – повторил он. – Я знаю, что ты вернёшь. Я знаю, что ты честная. Возьми.
Я взяла мешочек и заглянула внутрь. Там было золото. Много золота. Но не столько, сколько мне было нужно. Я смотрела на него, и внутри меня что-то сжималось.
– Этого не хватит, – сказала я тихо.
Ревен смотрел на меня, и в его глазах не было разочарования.
– Я помогу, – сказал он. – Я знаю людей. Я знаю, у кого есть товар. Я найду тебе всё, что нужно.
– Я не могу просить тебя…
– Ты не просишь, – сказал он. – Я предлагаю.
Он развернулся и пошёл по рынку. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Я не знала, что это было. Я не знала, как это назвать.
Мара взяла меня за руку и сжала её.
– Идём, – сказала она.
Мы пошли за ним.
* * *
Ревен ходил по рынку, и я видела, как он разговаривает с торговцами. Сначала он подошёл к мяснику – тот кивнул, и через минуту у него уже был большой кусок мяса. Потом он заговорил с торговцем зерном, потом с продавцом овощей, потом с пекарем. Я видела, как он что-то говорит им, как они кивают, как он протягивает им монеты из своего кошелька. Каждый раз, когда он возвращался ко мне, его руки были полны.
– Вот, – сказал он, отдавая мне очередной мешок с крупой. – Это от моего знакомого. У него хороший товар.
Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало.
– Зачем ты это делаешь? – спросила я. – Ты меня не знаешь.
Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах была та же доброта, которую я видела в первый раз.
– Я знаю, – сказал он. – Но я вижу, что тебе тяжело. И я хочу помочь.
Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Я просто стояла и смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёплое и горькое одновременно.
– Спасибо, – сказала я, и голос мой дрогнул.
Он улыбнулся.
– Не за что, – сказал он. – Теперь тебе нужно возвращаться в замок.
Я кивнула. Я повернулась и пошла к повозке. Я слышала, как Мара идёт за мной. Я слышала, как скрипят колёса. Я слышала шум города, но я не слышала себя. Я не знала, что чувствую.
Повозка медленно тронулась с места.
Ревен
Я стоял у окна и смотрел на дорогу, по которой уехала повозка. Она исчезла за поворотом, но я всё ещё смотрел туда, где она была. Я не мог оторвать взгляд.
Она была такой… хрупкой. И такой сильной. В ней было что-то такое, что я не мог объяснить. Что-то, что заставляло меня ждать её, смотреть на дверь и надеяться, что она войдёт.
Когда я увидел её сегодня – стоящую посреди рынка с красными от слёз глазами и дрожащими руками, – я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Я хотел обнять её. Я хотел сказать, что всё будет хорошо. Я не мог. Я просто стоял и смотрел на неё.
Я отдал ей все свои деньги. Я ходил по всему рынку, уговаривая знакомых торговцев отдать мне товар в долг. Я сделал всё, что мог.
Но она не знала меня. Она даже не смотрела на меня. Она смотрела сквозь меня, и я знал, что в её мыслях я был просто случайным прохожим, который помог ей. Я не был никем для неё.
Я знал, что она уйдёт, и я снова останусь один. Я знал это. Но я всё равно буду ждать её.
Я смотрел на дорогу, и в груди клокотало что-то горячее. Я не знал, что это было. Я не знал, как это назвать.
Я просто ждал.
* * *
Мы вернулись в замок, когда солнце уже клонилось к закату. Я разгрузила повозку, поставила лошадь в конюшню, отдала поварихе мешочек с монетами – и припасы, которые Ревен собрал для меня. Она пересчитала золото, не глядя на меня, и кивнула.
– Всё на месте, – сказала она.
Я вышла во двор. Там тренировались солдаты – я видела, как они рубят мечами, как их лица напряжены, как пот стекает по вискам. Я остановилась и смотрела на них, чувствуя, как внутри поднимается страх.
Он будет среди них. Он будет сражаться. Он может умереть.
Я сжала пальцы в кулак, и на ладонях выступил пепел. Он был горячим. Я чувствовала жар даже сквозь кожу.
Я не хотела, чтобы он умирал. Я не могла простить его. Но я не хотела, чтобы он умирал.
Я ненавидела себя за это.
* * *
Ночью я не могла уснуть.
Я лежала, смотрела в потолок, и тишина давила на плечи, на грудь, на горло. Внутри всё дрожало, и я не могла успокоить себя. Я слышала своё дыхание – тяжёлое, рваное, как у человека, который бежит, но не может убежать.
Я встала и вышла в коридор. Замок спал, и только ветер гулял по коридорам, завывая где-то в башнях. Я шла, и мои шаги гулко разносились под сводами. Я не знала, куда иду. Но я знала, что там, у окна, я снова увижу его.
Я повернула за угол и замерла.
Он стоял у окна. Без камзола, в белой рубашке, и свет луны падал на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Он смотрел в темноту, и я не знала, видит ли он что-то там, за стеклом, или просто смотрит в пустоту.
Я остановилась, и он повернулся. Мы молчали. Я чувствовала его взгляд – он скользил по моему лицу, по моим рукам, и я не могла пошевелиться.
– Война через два дня, – сказал он, и голос его был глухим, безжизненным.
Я не ответила. Я стояла и смотрела на него, и внутри меня всё сжималось.
Он повернулся ко мне полностью, и в темноте я увидела его глаза. Жёлтые. Они горели, как расплавленное золото, и я не могла отвести взгляд.
– Я не знаю, вернусь ли, – сказал он.
Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало.
– Я не просила тебя воевать за меня, – сказала я, и голос мой сорвался.
– Я воюю за себя, – ответил он.
Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Я не знала, хочу ли, чтобы он ушёл, или хочу, чтобы он остался.
– Ты пахнешь пеплом, – сказал он тихо. – Ты всегда пахнешь пеплом. Что бы ты ни говорила о кухне, о мясе, о супах – я знаю этот запах. Я нюхал его сто лет. Ты не можешь спрятать его.
Я хотела сказать что-то. Я открыла рот, но из горла не вырвалось ни звука. Слова застряли где-то внутри, колючим комом, и я не могла проглотить их.
Я развернулась и ушла. Каждый шаг давался мне с трудом, я чувствовала его взгляд на своей спине, пока не скрылась за поворотом. Я остановилась, когда он перестал видеть меня, прислонилась к холодной стене и поднесла руки к лицу.
Пепел горел.
Впервые он не просто лежал на коже, не просто осыпался с пальцев. Он горел. Я чувствовала жар, он обжигал ладони, оставлял на коже красные следы. Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёмное, горячее, как лава.
Он сказал: «Я знаю этот запах». Он сказал: «Ты не можешь спрятать его».
Я сжала пальцы в кулак, и пепел остался на моей коже.
Я не стряхнула его.
* * *
Эван
Я стоял у окна и смотрел в темноту, где она скрылась. Внутри меня всё дрожало. Я чувствовал её запах – он всё ещё витал в коридоре, оседал на камнях, проникал в лёгкие. Пепло. Горечь. Жар.
Я провёл рукой по стене, туда, где она касалась плечом. Камень был холодным.
Она сказала: «Я не просила тебя воевать за меня». Я ответил: «Я воюю за себя».
Я не знал, правда ли это. Я не знал, зачем я воюю. За замок? За людей? За неё? За то, чтобы снова увидеть её глаза?
Я не знал ничего.
Я знал только, что когда она смотрела на меня, я чувствовал, как внутри меня что-то просыпается. Что-то, что я похоронил сто лет назад. Что-то, что я думал, умерло вместе с ней.
Я сжал кулаки и смотрел в темноту. Война через два дня. Я не знал, вернусь ли.
Но я знал, что хочу вернуться. Потому что она здесь. И я должен был узнать, кто она.
Я смотрел на свои руки. На них остался пепел – тот самый пепел, который она оставила на подоконнике. Я не стряхнул его. Я сжал его в кулаке, как сжимают что-то, что хотят удержать.
