Текст книги "Костёр для истинной (СИ)"
Автор книги: Амалия Лонг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Амалия Лонг
Костёр для истинной
Пролог
Запах дыма я уловила еще за час до того, как лязгнул засов камеры.
Они жгли смолу. Смолу и сухой можжевельник – так пахнет только один костер. Тот, который разжигают для ведьм.
Я сидела на соломе, обхватив колени руками, и считала удары своего сердца. Сто семь. Сто восемь. Я знала, что сегодня умру. Знала это уже три дня – с той секунды, как отец поставил подпись под моим смертным приговором.
Когда счет дошел до ста двенадцати, засов со звоном отлетел в сторону.
– Выходи, ведьма, – бросил стражник.
Я поднялась. Без дрожи. Я решила для себя: не стану дрожать. Не доставлю им этого удовольствия.
В коридоре было холодно и сыро. Камень резал босые ступни, и каждая трещина, каждая неровность отдавались в теле. Обуви мне не дали. Как и плаща. Только тонкое рваное платье, в котором я провела три дня в камере – грязное, пропахшее потом и страхом, почти ничего не скрывающее.
Меня повели по длинному проходу. Пальцы стражника впивались в локоть. Я глядела только вперед – на свет в конце тоннеля, на дневной свет, который мне больше не суждено увидеть.
– Она не плачет, – заметил кто-то из конвоиров.
– Ведьмы не плачут, – отозвался другой. – У них нет души.
Я чуть не рассмеялась вслух.
Нет души. Это они говорили мне – той, кто ночами сидела у постели умирающей матери, кто кормила голодных псов на заднем дворе, кто плакала над мертвыми птицами. Это они – те, кто сами продали свои души за золото и власть.
Да, я – ведьма. Та, кто умеет любить так, как они не умеют. Та, кто чувствует боль острее, чем они – свои мелкие радости. Та, кто не боится заглянуть в глаза дракону и сказать: «я люблю тебя». Если всё это – ведьмины качества, значит, я – ведьма. И я горжусь этим.
Стражники вытолкнули меня из замка. Солнце полоснуло по глазам, и я на миг зажмурилась. А когда открыла веки – увидела их.
Площадь кипела народом.
Сотни. Может, тысячи. Они теснились вдоль стен, на балконах, на крышах. Они пришли посмотреть, как я буду гореть. Я видела их лица – любопытные, злые, алчные. Они жаждали зрелища.
Я вглядывалась в каждое лицо, запоминала. Мне хотелось знать, кто именно встречает мою смерть с восторгом, кто кричит, кто улыбается, кто отворачивается.
– Ведьма! – выкрикнул кто-то из толпы.
Я повернула голову. Мужчина с красным лицом и вздутыми венами на шее. Он сжимал кулаки и сверлил меня ненавистью, будто я лично перерезала его семью.
– Сжечь ведьму! – подхватил другой.
И понеслось. Словно волна: сначала один голос, потом два, десять, сотня.
– ВЕДЬМА! – орали они. – СЖЕЧЬ! ОНА УБИЛА МОЮ ДОЧЬ!
Я смотрела на эту людскую массу. Мужчины сжимали кулаки. Женщины крестились. Дети – бледные, испуганные – прятались за материнскими юбками и тоже бросали на меня злые взгляды.
Их научили ненавидеть меня. Им внушили, что я – зло. Им сказали, что это я виновата в их болезнях, неудачах, смертях. Что стоит сжечь меня – и всё наладится. Они поверили. Они всегда верят тем, кто сулит легкое решение.
– Она спала с драконом! – завопила женщина в первом ряду. – Отдалась ему, как последняя шлюха!
Я узнала её. Жена мясника. Она ненавидела меня за то, что я моложе, красивее, живу в замке, а она – в грязи.
– Драконье отродье! – заорал кто-то.
– Убейте её!
Камни полетели в меня. Первый угодил в плечо. Второй – в грудь. Третий – в лоб. По щеке потекла теплая кровь.
Я не вскрикнула. Не отшатнулась. Стояла и смотрела на них.
– Она даже не кричит! – разнеслось над площадью. – Не чувствует боли! Точно ведьма!
– ВЕДЬМА! – взревела толпа.
Меня потащили дальше – сквозь этот рев, сквозь камни, сквозь плевки. Я шла с высоко поднятой головой, потому что знала: это единственное, что я могу сделать. Не дать им сломать себя.
Толпа расступилась перед помостом. Я увидела костер.
Поленья лежали ровными рядами. Солома уложена аккуратно, словно для праздничного огня. Кто-то даже украсил её сухими цветами. Моя казнь была здесь маленьким представлением.
Я смотрела на этот костер и улыбалась.
– На колени, ведьма, – приказал палач.
Я осталась стоять. Смотрела на него сверху вниз – и он отвел глаза. Он боялся меня. Все они боялись, даже когда я стояла перед ними в грязном рваном платье, босая, безоружная, со связанными руками.
Они знали, что я сильнее. И ненавидели за это.
– На колени, ведьма! – заорал Элдар из толпы.
Я медленно повернула голову. Мой бывший друг. Тот, кто три месяца назад пришел под мое окно и клялся в вечной любви. Тот, кому я ответила «нет». Он стоял в первом ряду, с горящими от злобы глазами, сжимая в руке камень.
– Ты не достоин даже моего взгляда, – бросила я.
Он побледнел, затем пошел красными пятнами. Хотел швырнуть камень, но его остановили.
– Оставьте, – сказал палач. – Она все равно умрет. Пусть умрет с достоинством.
Палач оказался мудрее их всех.
Но мудрость не помешала ему исполнить приказ до конца. Он шагнул ко мне, и я не успела отшатнуться – тяжелый сапог врезался мне в колени сзади. Удар был грубым, профессиональным, рассчитанным на то, чтобы сломать упрямство, а не кости. Ноги подкосились, словно их выбили из-под меня, и я рухнула на солому, больно ударившись коленями о доски помоста. Солома впилась в кожу, но я даже не охнула. Только сжала зубы и снова выпрямила спину – теперь уже стоя на коленях, но с тем же вызывающим взглядом, обращенным в толпу.
Палач на мгновение задержал на мне взгляд – в нем мелькнуло что-то похожее на уважение. Но он ничего не сказал. Лишь взял веревки.
Меня привязали к столбу. Веревка впилась в запястья, плечи, талию. Я стояла на коленях, спиной к дереву, лицом к этой обезумевшей массе. Я видела их всех – злые лица, жадные глаза, сжатые кулаки.
– Она не плачет! – крикнула какая-то женщина. – Почему она не плачет?!
– Она не человек! – завопил мужчина рядом. – Она – дьявол!
– СЖЕЧЬ!! БЫСТРЕЕ!!!
Я смотрела на них, и внутри поднималась ярость. Не та, тихая и слабая. Настоящая. Та, что сжигает изнутри.
– Посмотрите на себя! – крикнула я в толпу.
Голос прозвучал негромко, но площадь затихла. Они не ждали, что я заговорю.
– Вы стоите здесь и ликуете при виде моей смерти, – сказала я. – Вы, никогда не знавшие любви. Вы, не способные на настоящие чувства. Вы, продавшие свои души.
– ВЕДЬМА! – закричали в ответ.
– Я – ведьма? – я рассмеялась. – Я – та, кто любила. Та, кто верила. Та, кто отдала свое сердце и получила нож в спину. Вы – вот кто настоящие чудовища. Вы убиваете детей, предаете друзей, меняете души на гроши. И вы смеете называть меня исчадием ада?
Толпа взревела. Люди топали, кричали, требовали, чтобы я замолчала. Но я не могла остановиться. Не сейчас.
– Она колдует! – заорал кто-то. – Сглазила меня!
– Разжигай! – скомандовал глашатай. – РАЗЖИГАЙ!
Палач поднес факел к соломе. Пламя побежало по сухим стеблям. Жар коснулся моих ног, обожженных коленей, ссадин от грубых досок. Я глядела на них и продолжала:
– Запомните этот день, – сказала я. – Запомните, потому что я вернусь. И напомню вам о том, что вы сделали.
– Она нас проклинает! – взвизгнула женщина.
– СЖЕЧЬ ЕЁ!
Огонь поднимался все выше. Я чувствовала, как он лижет кожу, обжигает ступни, поднимается к икрам.
Но я все еще смотрела на них. Я хотела видеть их лица до самого конца.
И я увидела его.
Он стоял на другом конце площади, в тени стены, и не сводил с меня глаз. Лицо белое, как пепел. Глаза пустые. Он был красив по-прежнему, но в этой красоте читалась смерть.
Он стоял и смотрел, как я горю.
И в груди что-то оборвалось. Тонкая нить, что держала меня в этом мире. Вера. Надежда. Любовь.
Она умерла.
Я смотрела на него, и губы шевелились сами собой:
– Я вернусь, – прошептала я.
Он дернулся. Я видела, как его тело сотрясают рыдания, как он делает шаг вперед. Но чья-то рука схватила его за плечо. Кто-то удерживал.
Я видела, как он рвется в огонь. Как хочет умереть вместе со мной.
Но он не сделал этого.
Он стоял и смотрел, как я горю. Потому что был слаб. Потому что был трусом. Потому что любил меня, но недостаточно, чтобы пойти против всех.
Я смотрела на него, пока могла различать черты. Запоминала его лицо, глаза, сжатые губы. Запоминала таким – слабым, предавшим, трусливым.
– Я вернусь, – повторила я. – Найду тебя. В каждой жизни. В каждом теле. Буду искать всегда.
Пламя взметнулось выше. Огонь пожирал платье, волосы, кожу. Боль была невыносимой – она заливала всё тело, и мне хотелось закричать.
Но я не кричала.
Я улыбалась сжимая зубы.
Я смотрела на них – на свою толпу, на своих убийц. На тех, кто кричал «сжечь ведьму». На тех, кто бросал камни. На тех, кто предал меня.
– Вы победили сегодня, – заорала я. – Но я вернусь. И когда вернусь – вы все заплатите.
Пепел поднимался в небо. Кружился, смешивался с дымом, уносился ветром. Он был повсюду – в волосах, на коже, в легких.
Он стал частью меня.
И я знала – это не конец.
Я проваливалась в темноту, и перед глазами всплывала одна картина: его лицо, его руки, его глаза, полные слез.
Он смотрел на меня и шептал:
– Прости.
Я улыбнулась в последний раз.
– Я вернусь.
И пепел окутал меня целиком.
Глава 1
Сознание вернулось резко – как удар, как нож, вонзаемый в грудь, чтобы проверить, жива ли ты.
Я открыла глаза и несколько мгновений просто смотрела в низкий, тёмный, покрытый копотью потолок. Где-то ритмично капала вода, воздух был пропитан гнилой соломой, сыростью и ещё чем-то кислым – то ли прокисшим молоком, то ли просто бедностью, въевшейся в эти стены. Я лежала на чём-то жёстком, и каждая клетка тела ныла так, будто меня переехала телега или сбросили с высокой лестницы.
Я попыталась шевельнуться, но тело слушалось плохо: губы пересохли, веки слипались, а в голове гудело так отчаянно, словно там поселился целый разъярённый улей.
Где я? Последнее, что осталось в памяти, – огонь, крик, его лицо и пепел. А потом – пустота. Темнота, которая длилась столетия или всего лишь миг – я не могла сказать наверняка. Время утратило смысл, растворилось в той бездне, куда я провалилась.
– Очнулась? – голос прозвучал совсем рядом.
Я с трудом повернула голову. Надо мной склонилась девушка лет семнадцати в простом сером платье, с тёмными растрёпанными волосами и встревоженными карими глазами. Она смотрела с любопытством и лёгким испугом, точно не знала, стоит ли радоваться моему пробуждению.
– Ты упала с лестницы, – сказала она. – Помнишь?
Я хотела ответить, но из горла вырвался только хрип.
– Пить, – выдавила я по слогам. Голос был чужим – тонким, слабым, не моим.
Девушка быстро поднесла к моим губам кружку. Вода – тёплая, с железным привкусом – обожгла горло, но я пила жадно, будто это был нектар, и не могла остановиться, пока глиняное донышко не стукнуло о зубы.
– Тише, тише, – сказала она, забирая пустую кружку. – Поперхнёшься.
Я откинулась на спину и уставилась в потолок, пытаясь собраться с мыслями. Голова гудела, горло саднило, всё тело ныло, словно я неделю таскала камни на строительстве замковых стен.
– Где я? – спросила я. Голос всё ещё хрипел, но слова уже складывались в осмысленные фразы.
– В замке, – ответила девушка. – В людской. Ты упала вчера. Мы думали, ты умрёшь – слишком высоко упала.
– Как меня зовут?
Она удивлённо моргнула и на мгновение замялась.
– Ты что, память потеряла? Ты – Эйна. Ты здесь уже несколько лет, служанкой работаешь.
Я закрыла глаза, чтобы скрыть прокатившуюся по лицу дрожь. Эйна. Не Сафира. Эйна. Годы в этом теле, в этом замке, среди этих людей – и я ничего не помнила, кроме огня.
– Эйна, – повторила я, пробуя имя на вкус. Оно звучало как камень – чужое, холодное, не моё.
Я села на кровати – или на том, что её заменяло. Голова закружилась, и пришлось замереть на мгновение, пережидая, пока звон в ушах утихнет. Оглядев комнату, я увидела маленькое, грязное помещение с низким потолком, старый тюфяк в углу, грубый деревянный стол с пустой кружкой и серую тряпку на стене, которая некогда была платьем. Всё здесь казалось чужим – серым, бедным, выцветшим, и я не узнавала ни одной вещи.
Но замок я узнала.
Я почувствовала его, едва очнувшись – его стены, его запах, его каменную, ледяную душу. Это был его замок. Тот самый, где я жила, когда он клялся мне в вечности. Тот самый, где меня предали. Где сожгли.
Мои пальцы сжались в кулак, и по телу пробежала дрожь – не от холода, а от ярости, копившейся всё то время, что я провела в бездне.
– Ты точно в порядке? – спросила Мара, вглядываясь в моё лицо. – Может, полежишь ещё?
– Нет, я встану.
– Вставай, если сможешь, – она пожала плечами. – Но сегодня у всех выходной, так что работать не надо. Свадьба завтра – господин Эван женится, все готовятся.
Сердце остановилось на миг, а затем забилось с удвоенной силой. Эван. Он женится. После того, как сжёг меня на костре. После того, как обещал искать меня. И теперь берёт в жёны другую.
– На ком? – спросила я, и голос мой прозвучал тихо, но жёстко.
Мара удивлённо моргнула, словно не ожидала такой остроты от тихой служанки.
Мара удивлённо моргнула, словно не ожидала такой остроты от тихой служанки.
– На дочери короля Севера, – ответила она. – Говорят, красивая. Но это политика. Он давно должен был жениться, а всё ждал кого-то. Идиот, наверное, хотя какой он идиот – самый могущественный лорд в этих землях. Говорят, он вообще дракон. Настоящий.
Я молчала, но внутри меня всё перевернулось.
На моей сестре.
Я смотрела на Мару, но не видела её. Я видела только то, что всплывало в памяти, как обломки корабля, который затонул сотни лет назад. Король Севера. Мой отец. Он купил меня на рынке рабов, когда мне было семь. Он сделал меня своей дочерью, дал мне имя, воспитал, обучил. А потом приказал сжечь меня на костре. Потому что я влюбилась в дракона. Потому что я была истинной для врага.
И теперь – он выдаёт свою настоящую дочь за моего истинного.
Я зажмурилась на мгновение, прогоняя подступившую тошноту. У них родилась своя собственная дочь. Пока я горела, пока я ждала смерти, пока я умирала в агонии – у них родилась дочь. Та, кого они не продали, не выкупили, не предали. Та, кого они любили по-настоящему.
Я открыла глаза, и лицо моё было спокойным.
– Свадьба завтра? – спросила я, даже не узнавая свой голос.
– Да, – кивнула Мара. – Все готовятся.
Я кивнула. И улыбнулась.
Здравствуй, сестра.
– Эйна, ты вся бледная, – заметила Мара.
– Всё в порядке, – отрезала я и поднялась на ноги.
Ноги дрожали, но я стояла – босая, на холодном каменном полу, в одной рваной рубашке. Оглянувшись, я спросила, где моя одежда. Мара махнула на серую тряпку у стены – грубое, потрёпанное платье без пояса, единственное, что у меня было. Я надела его, и пальцы дрожали, когда я затягивала шнуровку. Я чувствовала себя не в своей коже: это тело было маленьким, худым, с бледными руками и тонкими запястьями, а волосы – тёмными, спутанными, как у всех служанок, – не имели ничего общего с моими прежними светлыми локонами цвета спелой пшеницы.
Но глаза остались моими. Глаза никогда не врут. И я знала, что если кто-то посмотрит в них, то увидит не Эйну, а Сафиру.
– Куда ты? – окликнула Мара, когда я направилась к двери.
– Осмотрюсь, – ответила я. – Я ничего не помню.
Она предупредила, чтобы я не ходила далеко – господа не любят, когда слуги шатаются по замку, особенно в день подготовки к свадьбе. Я кивнула и вышла в коридор.
Узкий, низкий, без окон, он пах сыростью и старой штукатуркой, а где-то вдалеке слышались приглушённые, весёлые голоса. Я шла, и каждый шаг отдавался болью в висках, но я узнавала эти стены, эти ступени, эти повороты. Я знала, что за углом – большой зал, что на втором этаже – его покои, а под замком – старые подземелья, где он держал меня перед казнью. Я помнила всё.
Когда я вышла во двор и увидела его – впервые после той ночи – я остановилась. Он стоял на балконе в чёрном камзоле с золотым гербом на груди, его волосы были всё такими же тёмными, а глаза – жёлтыми, как у дракона. Он не изменился ни капли. Всё так же смотрел вдаль, как тогда, на балу, где я впервые его увидела, и в этой красоте читалась та же ледяная отстранённость.
И я ненавидела его за это.
Сердце забилось так быстро, что заложило уши, но я не могла отвести взгляд – странное чувство сковывало меня. Видеть того, кто был моей жизнью и моей смертью, того, кто держал моё сердце в руках и раздавил его. Он повернул голову и посмотрел вниз – прямо на меня. Наши взгляды встретились.
Я замерла, зная, что должна опустить глаза, притвориться безликой служанкой, что я никто, просто Эйна. Но я не могла. Я смотрела на него, и он смотрел на меня – мгновение, второе, третье. Я видела, как бледнеет его лицо, как пальцы впиваются в перила балкона так сильно, что кости белеют. Он почувствовал что-то – узнал что-то, пусть и не осознал.
Но потом он покачал головой, словно отгоняя наваждение, и отвернулся.
Я выдохнула, чувствуя, как воздух возвращается в лёгкие. Он не узнал меня – не мог узнать в этом теле. Но он почувствовал. Этого было достаточно. Я улыбнулась и пошла обратно в людскую, оставляя за спиной смех, крики и пьяные песни – они готовились к свадьбе. К свадьбе лорда, сжегшего меня и обещавшего защищать и любить до конца своих дней. Какой сюр.
Он не женится. Я не позволю.
У входа в людскую я остановилась и посмотрела на свои руки. На кончиках пальцев – чёрный, сухой пепел. Самый настоящий пепел. Я улыбнулась шире.
– Я вернулась, – прошептала я. – Я нашла тебя.
И шагнула в темноту.
Глава 2
Я вернулась в людскую и села на тюфяк.
Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело тряслось, и я не могла с этим ничего сделать. Я сжимала пальцы в кулаки, смотрела на них и ждала, пока дрожь утихнет. Но она не утихала. Она шла изнутри – из той части меня, которая всё ещё горела на костре.
Перед глазами стояло его лицо. Он смотрел на меня с балкона, и я чувствовала, что он меня не узнал.
Не узнал – но почувствовал.
Я сидела на тюфяке, обхватив колени руками, и пыталась дышать. Глубоко. Ровно. Как учила себя когда-то – в те времена, когда меня ещё звали Сафирой, и я боялась только темноты и грозы. Сейчас я боялась другого. Я боялась, что он не узнает меня никогда. И боялась, что узнает слишком быстро.
– Эйна, ты чего? – Мара присела рядом. – Ты белая, как простыня.
– Голова кружится, – ответила я. Я слышала свой голос – чужой, тонкий, слабый. Не мой. Голос Эйны. Голос служанки.
– Я же говорила – лежи, – покачала она головой. – Ты упала с лестницы. У тебя сотрясение. Госпожа целительница сказала, что ты должна отдыхать как минимум три дня. Три дня, Эйна! А ты уже встаёшь и шатаешься по замку.
– Госпожа целительница? – переспросила я. – Кто она?
– Ну, она лечит всех слуг в замке, – пожала плечами Мара. – Живёт в северном крыле, у неё своя лечебница. Она добрая, но строгая. Если она сказала отдыхать – значит, отдыхай. Иначе она рассердится, и тогда нам всем будет плохо.
– Почему?
– Потому что она единственная, кто лечит нас бесплатно, – сказала Мара. – Если она разозлится на тебя, потом придётся платить городскому лекарю, а у нас нет таких денег. Так что лежи и не вставай.
Я смотрела на неё и понимала, что она говорит правду. Эйна была бедной служанкой, у которой не было ни гроша за душой. У неё была только эта комнатушка, этот тюфяк и работа на кухне.
Но я была не Эйной.
Я была Сафирой.
А Сафира никогда не слушалась целительниц.
– Сколько мне лет? – спросила я.
Мара удивлённо моргнула:
– Двадцать два. Ты что, правда ничего не помнишь?
– Почти ничего, – соврала я. – Только то, что упала. И что мне больно. Расскажи мне о замке. О хозяевах. О том, кто здесь живёт.
Она вздохнула, устроилась поудобнее и начала говорить. Я слушала её и пыталась представить, какой была жизнь Эйны до того, как я заняла её тело. Три года на кухне, тяжёлая работа, ранние подъёмы, поздние отбои. Она была незаметной, как все служанки. Её не замечали. Она не жаловалась. Она просто жила.
Я смотрела на свои руки – тонкие, бледные, с мозолями на пальцах. Это были руки человека, который привык работать. Я попыталась вспомнить свои старые руки – нежные, ухоженные, с длинными пальцами, которые никогда не знали тяжести. Это была другая жизнь. Другая женщина.
– А кто хозяин замка? – спросила я – Король Эван, – сказала Мара, как само собой разумеющееся. – Глава клана Пепла. Он правит южными землями. И восточными тоже. Он стал королём очень давно – ещё до того, как моя бабушка родилась. Говорят, он дракон. Настоящий.
Я сжала пальцы в кулак.
– А что с кланом Севера? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Мара понизила голос, хотя вокруг никого не было:
– Они воевали триста лет. Клан Пепла и клан Севера. Говорят, король Эван хотел сжечь их дотла после того, как… – она запнулась, – ну, ты знаешь, после того, что случилось с той женщиной. Его истинной парой. Её сожгли на костре. По приказу короля Севера. И Эван поклялся отомстить. Он почти уничтожил их. А они – почти уничтожили его. Кровопролитие длилось столетиями. Никто уже не помнил, с чего всё началось. Но все помнили, что надо убивать.
Я слушала, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёмное. Я знала. Я помнила, как он смотрел на меня, когда я горела. Он плакал. Он хотел броситься в костёр. Но он не сделал этого. Он решил жить. Он решил мстить.
– А теперь? – спросила я.
– Теперь они устали, – сказала Мара. – Оба клана. Слишком много смертей, слишком много вдов, слишком много сирот. Они почти истребили друг друга. И тогда они решили заключить мир. Политический брак. Король Севера выдаёт свою дочь за главу клана Пепла. И они заключают союз.
Мара говорила это так обыденно, будто рассказывала о погоде. А я стояла и смотрела на неё, и внутри меня всё дрожало. Он женится завтра. На моей сводной сестре. На дочери человека, который приказал сжечь меня заживо. На той, кого они любили по-настоящему.
– Невесту зовут Айлин, – добавила Мара. – Говорят, она очень красивая. И очень молодая. Ей всего восемнадцать. Представляешь? Мне двадцать два, я уже старуха по сравнению с ней.
Она засмеялась, но я не слушала. Я смотрела в одну точку, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Триста лет войны. Триста лет крови. Триста лет, как он мстил за меня. И теперь – он женится на моей сестре. Чтобы остановить кровопролитие. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.
Айлин. Моя сестра. Та, которую они вырастили, пока меня сжигали. Та, которую они любили по-настоящему.
Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.
– Завтра, – сказала я, и улыбнулась уголками губ. – Значит, завтра я увижу свою сестру.
Мара удивлённо моргнула.
– Твою сестру?
Я промолчала. Я просто смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри меня закипает то, что я носила в себе триста лет. Ненависть. Боль. Жажда мести. Он мстил за меня триста лет. Он почти уничтожил их. А теперь женится на дочери моего врага. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.
– Завтра, – повторила я.
У меня было время до завтра. пол.
– Я хочу на кухню, – сказала я.
– Ты уверена? Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня. Она сказала, что голова должна отдохнуть.
– Мне нужно привыкнуть, – сказала я. – Я ничего не помню. Мне нужно, чтобы тело вспомнило, кто я. Если я буду лежать, я никогда не вспомню.
Мара с сомнением посмотрела на меня, но кивнула.
– Хорошо. Но если тебе станет плохо – сразу скажи. Я отведу тебя к госпоже целительнице, даже если она будет ругаться.
На кухне было шумно и жарко. Пахло жареным мясом, хлебом и потом. Кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то бил ножом по разделочной доске так, что щепки летели во все стороны. Повариха – огромная женщина с красным лицом и громким голосом – командовала служанками, как генерал на поле боя.
Я села в углу на низкую скамейку и взяла нож. Мара принесла ведро с картошкой и поставила передо мной.
– Чисти, – сказала она. – Как обычно. Помнишь, как?
Я не помнила. Но руки помнили. Они сами взяли картошку, сами нашли правильный угол, сами начали срезать кожуру тонкой, ровной полоской. Тело знало то, чего не знала моя голова.
Я смотрела на свои руки и удивлялась. Они двигались быстро, уверенно, почти без моей воли. Три года. Три года Эйна чистила картошку на этой кухне, и её руки запомнили каждое движение.
Я чистила и смотрела в окно. За окном был внутренний двор. Там суетились слуги, бегали лошади, кто-то таскал дрова. А за всем этим – высокие стены, сложенные из серого камня. Такие же, как триста лет назад. Я вспомнила, как бегала по этому двору, когда была маленькой. Как смеялась. Как играла с другими детьми – до того, как меня отдали в дом восточного лорда.
Это было так давно. Так страшно давно.
– Ты картошку чистишь или рисуешь? – окликнула меня повариха. – Давай быстрее, у нас ужин через два часа.
– Чищу, – ответила я и опустила голову.
Я чистила картошку и думала о нём. О том, как он стоял у окна и смотрел в темноту. О том, как он был один всё это время. О том, что он ждал меня. О том, что он сжёг моих врагов. И о том, что завтра он женится на дочери одного из них.
Я хотела понять. Я хотела знать, почему он это делает. Политика? Власть? Или он просто сдался?
Дверь кухни открылась, и вошёл стражник. Высокий, широкоплечий, в чёрном плаще с золотым гербом. Он оглядел кухню и остановился на поварихе.
– Повариха, – сказал он. – Король требует ужин в свои покои. На двоих.
На двоих.
Я сжала нож так, что побелели костяшки. Повариха засуетилась, закричала на служанок, начала собирать корзину.
– Маришка, тарелки! Тина, кубки! Хлеб! Мясо! Сыр! Быстрее, быстрее!
Они бегали вокруг неё, как муравьи, складывая всё в корзину. Я смотрела на них и не могла двинуться.
– Я понесу, – сказала я.
Повариха удивлённо моргнула:
– Ты? Ты же только очнулась. Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня! А у тебя голова не кружится? Ты упадешь, разобьешь посуду, а потом нам из твоей зарплаты вычтут.
– Я в порядке, – сказала я. – Я хочу помочь. Мне нужно привыкнуть к работе. Иначе я никогда не вспомню, как здесь всё устроено.
Она посмотрела на меня с сомнением, потом пожала плечами и махнула рукой:
– Неси. Но если уронишь – вычту из твоего жалованья. Ты знаешь правила.
Я взяла корзину. В ней были тарелки, кубки, хлеб, мясо, сыр, масло. И бутылка вина – дорогого, в резной стеклянной бутылке. Я чувствовала его запах даже через пробку. Тёмное, терпкое, с нотками дыма и мёда. Он любил такое вино. Он всегда любил его.
– Иди, – сказала повариха. – Только быстро. И не останавливайся по пути. Если у тебя закружится голова, ты не стой, а садись. Но посуду не урони.
Я кивнула и вышла из кухни.
Коридоры были пустыми. Слуги разбежались, готовясь к завтрашнему празднику. Где-то вдалеке слышались голоса – приглушённые, весёлые. Люди смеялись. Они готовились к свадьбе.
А я шла по коридору и чувствовала, как моя ярость растёт с каждым шагом.
Я знала эту дорогу. Я помнила каждый поворот, каждую ступеньку, каждую трещину в камне. Я бы могла пройти с закрытыми глазами. Я помнила, как мы шли здесь с ним – я смеялась, он держал меня за руку, и я думала, что это будет длиться вечно.
Это длилось не вечно. Это длилось всего год. А потом он пришёл ко мне в камеру и сказал «прости».
Я остановилась перед большой дубовой дверью. На ней был золотой герб – дракон, сжимающий в лапах рубин. Раньше на этом месте был просто дракон. Теперь он стал королём.
Я постучала.
– Войдите, – сказал его голос.
Я толкнула дверь и вошла.
Он стоял у окна. Спиной ко мне. В руке – кубок с вином. Он смотрел в темноту и не оборачивался. За окном сгущались сумерки, и его силуэт казался чёрным на фоне багрового заката.
Я поставила корзину на стол и хотела уйти.
Но не ушла.
Я стояла и смотрела на него. На его плечи. На его руки. На его тёмные волосы, в которых я не видела седины. Он не изменился. Ни капли. Только стал старше. Тяжелее. Опаснее.
– Я сказал, поставь и уходи, – сказал он. Голос был холодным, чужим. Я помнила его другим. Тёплым. Дрожащим от чувств.
Я не ушла.
Он медленно повернулся.
Наши глаза встретились.
Я видела, как он смотрит на меня. Как его взгляд скользит по моему лицу, по моим волосам, по моему платью. Он искал что-то. Что-то, что он сам не понимал.
– Ты не служанка из моей людской, – сказал он. – Я не видел тебя раньше.
– Я работаю на кухне, – ответила я. – Я упала с лестницы. Долго лежала без памяти. Госпожа целительница сказала, что я должна отдыхать три дня, но я не могла лежать. Я хотела работать.
– Три дня, – повторил он. – Значит, у тебя сотрясение. Упала с лестницы. Как это случилось?
– Я не помню, – сказала я. – Я помню только, что очнулась в людской. Мара сказала, что я упала.
– Мара, – он нахмурился. – Твоя подруга?
– Мы работаем вместе на кухне, – сказала я. – Она добрая. Она помогла мне встать.
Он шагнул ко мне. На один шаг. Ближе. Я чувствовала его запах – тот же запах, что триста лет назад. Смесь вина, кожи и драконьего огня. Этот запах я помнила лучше всего. Я вдыхала его, когда он обнимал меня. Я чувствовала его, когда он стоял у двери моей камеры в ту ночь.
– Твои глаза, – сказал он. – Я не видел таких глаз.
Я смотрела на него и молчала. Внутри меня боролись две Сафиры. Одна хотела крикнуть ему, что это я. Что я вернулась. Что я помню всё. Что я люблю его до сих пор, как любила тогда, и это чувство разрывает меня на части. Другая – холодная, как пепел, который покрывал мои руки, – хотела сказать: «Я ненавижу вас. Я хочу убить это чувство в себе. Я хочу убить вас за то, что вы сделали».
Я ненавидела его. Я любила его. Я хотела сжечь его заживо, как он сжёг меня. Много лет я была мертва, а он жил. Он стал королём. Он мстил за меня. И теперь он собирался жениться на другой.
Я хотела закричать. Я хотела броситься на него и бить кулаками в грудь, пока он не поймёт, что я – та, кого он потерял. Пока он не увидит во мне Сафиру.
Но я молчала.
Он стоял передо мной, смотрел в мои глаза, и я видела, как он мучается. Как он пытается понять, что его так тревожит. Как его рука почти тянется к моему лицу, но он останавливает себя. Как его дыхание становится глубже, быстрее.
– Ты не помнишь, как упала? – спросил он.
– Нет, – ответила я. – Я помню только боль. И темноту. А потом свет. И голос Мары.
– Ты боишься? – спросил он.
Я посмотрела на него. В его глаза. В его лицо. На его руки, которые сжимали кубок так, что кости белели.
– Нет, – сказала я. – Я не боюсь.
Он смотрел на меня долго. Очень долго. Я чувствовала, как он пытается разглядеть во мне что-то. Что-то, что он потерял. Что-то, что он искал сто лет.
Или двести.
Или больше.
– Ты знаешь, – сказал он. – Ты помнишь, кто я?
– Вы король, – сказала я. – Рубиновый король. Вы правите южными и восточными землями. Вы сожгли восточные земли. Вы отомстили за женщину, которую любили. Вы женитесь завтра на дочери Ледяного короля.
