Текст книги "Точка невозврата (СИ)"

Автор книги: Альма Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

Глава 9. Первая ласточка

Три дня. Семьдесят два часа новой, непривычной, выстроенной по минутам жизни. Утро начиналось без запаха его кофе. Вечер заканчивался без звука его ключа в замке.

Анна научилась засыпать, прислушиваясь не к шагам на лестнице, а к тиканью часов в коридоре. Это был монотонный, но честный звук. Он не врал.

Она еще не плакала. Казалось, все слезы выжег тот самый ледяной огонь, что горел в ней в отеле и у двери подъезда. Она функционировала: работала удаленно, отвечала на деловые письма, готовила еду, проверяла у Маши уроки. Она была собранна и эффективна, как аварийный генератор после катастрофы.

Телефон молчал. После того как она заблокировала его основной номер, Сергей, видимо, понял бесперспективность звонков. Иногда она ловила себя на том, что все равно смотрит на экран в ожидании сообщения.

Но это была всего лишь старая, отмирающая привычка. Как фантомная боль в ампутированной конечности.

Тишину нарушил звонок Маши. Дочь звонила с подружкиного телефона после репетиции в школе.

– Мам, привет! Папа только что звонил Насте, – ее голос звенел от возбуждения.

– Говорит, скучает по нам ужасно! И что купил мне тот самый свитшот, о котором я говорила, и еще кучу всего! И хочет завтра встретиться, свозить меня в торговый центр и на обед! Можно?

Анна замерла у плиты, сжимая в руке половник. Так вот он какой, первый ход. Не через штурм и агрессию. Через ласку, подарки и самое уязвимое место – их дочь. Он всегда умел находить бреши в обороне.

– Маш, слушай внимательно, – голос Анны звучал спокойно, но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.

– Папа сейчас… в очень сложной ситуации. У нас с ним серьезные разногласия. И его попытки купить тебя подарками – не самый честный способ эти разногласия решить.

На том конце провода повисло недоуменное молчание.

– То есть… нельзя? – в голосе девочки послышалось разочарование.

– Но он же мой папа… И он скучает…

– Он твой папа, и он имеет право скучать, – мягко, но твердо сказала Анна.

– Но встречаться вы будете тогда, когда я буду уверена, что он готов вести себя как взрослый и ответственный человек, а не как Дед Мороз, который за подарки покупает себе хорошее отношение. Поняла?

– Не совсем, – честно призналась Маша.

– Вы что, поссорились навсегда?

– Мы решаем очень важные вопросы. И пока они не решены, нам всем нужно быть осторожными. Обещай, что не будешь с ним встречаться без моего разрешения.

Маша тяжело вздохнула.

– Обещаю. Но он такой грустный был по телефону…

– Я знаю, – промолвила Анна.

– Возвращайся к подруге. Я заеду за тобой в семь.

Она положила трубку и облокотилась о столешницу. Дрожь, которую она так тщательно подавляла все эти дни, наконец прорвалась наружу.

Он не сдавался. Он просто сменил тактику. Перешел от осады крепости к подкупу ее гарнизона.

Телефон снова завибрировал в ее кармане. Незнакомый номер. Но с тем же кодом. Сердце екнуло. Она отключила звук и положила аппарат экраном вниз на стол. Пусть звонит. Она не обязана была отвечать.

Через минуту пришло смс с того же номера.

«Аня, не делай из меня монстра в глазах детей. Я имею право видеться с дочерью. Давай обсудим это цивилизованно».

Она смотрела на строки текста, и в горле вставал горький ком. «Цивилизованно». После двадцати лет обмана и того унизительного спектакля у двери. Он снова пытался диктовать условия, играя на ее материнских чувствах.

Она не ответила. Вместо этого она открыла браузер и вбила в поиск:

«Как регулируется порядок встреч с детьми при раздельном проживании родителей». Сухая юридическая информация показалась ей надежным щитом против его эмоционального шантажа.

Вечером Маша вернулась домой задумчивой и немного обиженной. Она не подходила обниматься, как обычно, а молча поставил на тумбочку в прихожей маленький подарочный пакет.

– Это тебе. От папы. Через Настину маму передал.

Анна развернула пакет. Внутри лежала коробка дорогого шоколада. Ее любимого сорта. И открытка. На ней его размашистым почерком было написано:

«Прости. Давай начнем все с чистого листа. Для них».

Она стояла с этой коробкой в руках, и ее тошнило от сладкого запаха какао. «Для них». Он снова использовал детей как ширму, как оправдание. Он не просил прощения за боль, причиненную ей. Он просил вернуть себе комфортный доступ к их общей жизни.

Она отнесла шоколад на кухню и поставила на стол.

– Маш, иди ужинать.

– Это от папы? – неодобрительно спросила дочь, садясь за стол.

– Ты что, снова поссорились из-за его подарков?

– Нет, – Анна села напротив и отломила дольку шоколада. Он был горьким и слишком приторным.

– Мы не ссоримся. Мы просто… перестали быть мужем и женой. Но он навсегда останется твоим папой. И я никогда не буду мешать вам любить друг друга. Но сейчас ему нужно научиться делать это правильно. Без подарков и манипуляций.

Маша смотрела на нее широко раскрытыми глазами, в которых плескалась детская боль и непонимание.

– А вы разводитесь?

– Не знаю, – честно ответила Анна.

– Но мы точно не будем больше жить вместе.

Она не стала прятать шоколад. Он лежал на столе, как памятник старой жизни, от которой осталась лишь горькая плитка.

Анна доела свою дольку до конца. Она должна была привыкнуть к этому вкусу. К вкусу правды, который всегда оказывался горше лжи.

Первая ласточка его нового наступления была отбита. Но она знала – за ней последуют другие. И следующей, она чувствовала, будет попытка договориться через Андрея.

Но теперь она была готова. У нее был план, закон и холодная ярость матери, защищающей своих детей.

Глава 10. Урок отцам

Андрей вышел из университета с тяжелой сумкой через плечо, полной книг и конспектов. Голова гудела от формул и теорем, и он уже представлял, как доберется до общаги, заварит крепкий чай и погрузится в подготовку к завтрашнему семинару.

Мысли его были далеки от семейной драмы, пока он не увидел знакомую иномарку, припаркованную у самого тротуара.

Сердце екнуло. Он узнал машину еще за сто метров. Он замедлил шаг, внутренне съеживаясь. Не сейчас. Только не сейчас.

Стекло водительской двери опустилось, и оттуда донесся голос, который он знал с детства, но сейчас он звучал фальшиво-бодро.

– Андрей! Сынок! Подойди на секунду!

Андрей вздохнул, поправил ремень сумки на плече и медленно подошел. Он не стал садиться в машину, а просто остановился у открытого окна.

– Привет, пап.

Сергей выглядел лучше, чем в ту ночь у подъезда, но следы стресса и недосыпа все еще лежали на его лице тёмными тенями.

– Садись, я тебя подброшу. Куда? В общагу? Или домой? – он потянулся к открытию пассажирской двери.

– Я пешком, – холодно остановил его Андрей.

– Разомнусь после пар. И тебе полезно было бы.

Сергей поморщился, почувствовав укол.

– Ладно, как знаешь. Слушай, мне надо с тобой поговорить. Серьёзно.

– Я слушаю, – Андрей упёрся взглядом в капот машины, избегая смотреть отцу в глаза.

– Твоя мать… – Сергей запнулся, подбирая слова.

– Она совсем с катушек съехала. Не пускает меня домой, не отвечает на звонки, настраивает против меня Машу… Это же ненормально! Мы же взрослые люди, мы можем решить всё цивилично.

Андрей молчал, давая ему выговориться.

– Она не понимает, что таким поведением калечит вас, детей! – голос Сергея зазвучал громче, в нём появились знакомые нотки менторского тона.

– Ты же мужчина, ты должен её вразумить. Поговори с ней. Объясни, что я не враг. Что я хочу участвовать в вашей жизни. Нормально, по-человечески.

Андрей медленно перевёл взгляд на отца. Его лицо было невозмутимым, но в глазах стоял лёд.

– И как, по-твоему, «нормально»? – спросил он тихо.

– Приезжать по воскресеньям, делать с Машей уроки, а потом ехать к своей любовнице? Или ты уже с ней порвал, раз хочешь «участвовать»?

Сергей смутился, его уверенность на мгновение дрогнула.

– Это… это не твое дело. Речь не обо мне. Речь о семье.

– Именно что о семье! – голос Андрея оставался тихим, но в нём зазвенела сталь.

– О той семье, которую ты предал. И теперь ты приехал ко мне и просишь, чтобы я уговорил маму простить тебя? Чтобы всё стало как раньше? Чтобы ты мог и дальше тихо трахать свою директоршу, пока мама варит тебе утренний кофе? Это твой вариант «нормально»?

Сергей побледнел. Он не ожидал такой прямой и жестокой атаки от всегда сдержанного сына.

– Андрей! Как ты со мной разговариваешь! Я твой отец!

– А она – моя мать! – парировал Андрей, и его сдержанность наконец треснула.

– Которая двадцать лет покрывала твоё хамство и твои измены! Которая верила твоим сказкам! И которая наконец-то нашла в себе силы сказать «хватит»! И знаешь что? Я ею горжусь. Впервые за долгое время – горжусь.

Он сделал шаг вперёд, и его взгляд стал таким твёрдым, что Сергей невольно отклонился назад.

– Ты хочешь участвовать в нашей жизни? Начни с того, что признай – ты всё просрал. Сам. Без чьей-либо помощи. Ты предал маму, нас, наш дом. И теперь пожинаешь последствия. Не ты решаешь, как и когда мы будем с тобой общаться. Это решаем мы. Понял?

Сергей сидел, прижавшись к спинке кресла, и смотрел на сына расширенными от шока глазами. В них читалось не только потрясение, но и что-то похожее на страх. Страх потерять его. Навсегда.

– Но… я же люблю вас, – выдохнул он, и в его голосе впервые за весь разговор не было ни капли фальши. Только растерянность и боль.

– Любви без уважения не бывает, пап, – Андрей отступил на шаг, его голос снова стал ровным и холодным.

– Ты не уважал маму. Не уважал наш дом. И теперь ты требуешь к себе уважения? Извини, но так не работает.

Он взвалил сумку на плечо.

– Маше ты будешь звонить только с моего или маминого разрешения. И говорить с ней о чём-то, кроме подарков и развлечений. Попробуй для начала спросить, как у неё дела в школе. Попробуй вспомнить, что у неё скоро контрольная по математике. Попробуй вести себя как отец, а не как Дед Мороз. Это будет твой первый шаг. Если, конечно, ты на это способен.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

– Андрей! Подожди! – крикнул ему вслед Сергей, но сын уже не оборачивался.

Сергей сидел в своей дорогой машине посредь шумного города и чувствовал себя абсолютно пустым и разбитым. Только что его отчитал его собственный сын. И отчитал по делу.

Каждое слово било точно в цель, не оставляя камня на камне от его жалких оправданий.

Он смотрел, как прямая спина Андрея растворяется в толпе студентов, и впервые за долгие годы осознал весь масштаб катастрофы.

Он потерял не только жену. Он терял уважение своих детей. И это было больнее, чем захлопнутая дверь собственной квартиры.

Он опустил голову на руль. Гудок пробил тишину салона, заставив вздрогнуть пару прохожих. Но ему было всё равно. Он проиграл. И проиграл с разгромным счётом. Урок, который только что преподал ему сын, был жёстким, честным и окончательным.

«Любви без уважения не бывает».

Эти слова будут преследовать его ещё очень долго. Гораздо дольше, чем звонок от Ксении, который настойчиво замаячил на экране его телефона. Он на него даже не взглянул.

Глава 11. Тихий вечер

Анна стояла у открытого окна в гостиной. Прохладный вечерний воздух пахёл дождём и влажным асфальтом. Он врывался в квартиру, смывая затхлый запах старых обид и невысказанных претензий.

Она вдыхала его полной грудью, чувствуя, как лёгкие расширяются, а в висках перестаёт стучать тяжёлый, назойливый пульс.

Сзади послышался осторожный скрежет ключа в замке, затем – тихие шаги. Это был Андрей. Он вернулся из университета. Анна не обернулась, но всё её существо напряглось в ожидании. Она боялась его молчания, его закрытого лица, его гнева.

Шаги замерли у порога гостиной.

– Мам?

Голос у него был спокойный, даже усталый. Без намёка на недавнюю ярость.

– Я здесь, у окна.

Он подошёл и встал рядом, прислонившись плечом к косяку. Они молча смотрели на темнеющий город, на зажигающиеся огни, на редкие машины, плывущие в предгрозовой мгле.

– Он подъезжал ко мне у универа, – наконец произнёс Андрей, глядя куда-то вдаль.

– Я знаю, – тихо отозвалась Анна.

– Он мне писал. Говорил, что хочет поговорить с тобой «по-мужски».

Андрей фыркнул. Коротко, беззлобно.

– Ну, мы поговорили. По-мужски.

Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела не гнев, а странную, взрослую усталость.

– Знаешь, самое противное? Что в какой-то момент я смотрел на него и понимал, что он… жалкий. Не страшный, не злой. А именно жалкий. И это почему-то злит ещё сильнее.

Анна кивнула. Она понимала. Гораздо проще ненавидеть сильного и коварного врага, чем жалкого, сломленного предателя, который когда-то был твоим героем.

– Я сказал ему, что любви без уважения не бывает, – добавил Андрей, и его голос дрогнул.

Анна наконец посмотрела на него. На своего мальчика, который за одну неделю стал старше её на десять лет. Она положила руку ему на плечо.

– Ты был жёстким. Но правым. Спасибо, что защитил нас.

– Я не защищал, – он покачал головой.

– Я просто сказал правду. Впервые в жизни сказал ему правду в лицо. И знаешь что? Мне от этого не легче.

Он замолчал, снова уставившись в окно.

– Просто всё рухнуло. Вся картинка. Вся эта… иллюзия идеальной семьи. И теперь надо как-то жить с этим огрызком. Справляться.

– Мы справимся, – твёрдо сказала Анна.

– Мы уже справляемся. По одному дню. Вот сегодня, например, я впервые забила на ужин и заказала пиццу.

Андрей повернулся к ней, и в уголках его глаз дрогнули первые за долгое время морщинки улыбки.

– Серьёзно? А Маша?

– Маша в восторге. Сидит на кухне, вылавливает из своей половины оливки и смотрит сериал. Иди к ней. А я… я ещё постою тут.

Он кивнул и ушёл на кухню. Вскоре оттуда донёсся смех Маши и его спокойный, разборчивый голос. Обычные бытовые звуки. Звуки жизни, которая, вопреки всему, продолжалась.

Анна осталась у окна. На её телефон упало ещё одно сообщение от Сергея. Она увидела превью на заблокированном экране:

«Аня, я всё понял. Прости. Я готов на всё…»

Она не стала читать дальше. Она взяла телефон, вошла в настройки и полностью удалила его номер из списка контактов. Не блокировка. Полное удаление. Стирание человека из цифровой памяти телефона, как она уже стёрла его из своей жизни.

Потом она вернулась к окну. Первые тяжёлые капли дождя упали на подоконник, оставляя тёмные звёздочки на пыльном дереве. Пахло озоном и свежестью.

С кухни донёсся запах горячего теста, сыра и колбасы. Смех Маши стал громче. Андрей что-то рассказывал ей, подражая голосу их строгой учительницы математики.

Анна закрыла глаза и прислушалась к этому звуку. К звуку своего дома. Который, наконец, стал по-настоящему её. Без лжи. Без невысказанного напряжения. Без постоянного ожидания подвоха.

Она больше не ждала звонка. Не ждала извинений. Не ждала, что что-то вернётся на круги своя. Она просто стояла и слушала, как за окном начинается дождь, а на кухне смеются её дети.

Это и была её новая реальность. Не идеальная, не лёгкая, порой невыносимо болезненная. Но – честная. И в этой честности была какая-то дикая, первозданная сила.

Она сделала глубокий вдох и пошла на кухню, к своим детям, к своей пицце, к своей новой, такой непростой, но единственно верной жизни. Один тихий вечер за другим.

Глава 12. Чужая боль

Сообщение пришло с незнакомого номера, но с первой же строчки стало ясно, кто его автор.

«Анна, здравствуйте. Это Ирина, мама Сергея. Очень прошу Вас уделить мне немного времени. Мне есть что сказать Вам. Не как свекровь, а как женщина, которая вас всегда уважала.»

Анна перечитала текст несколько раз. Ирина Михайловна. Всегда корректная, сдержанная, никогда не лезшая в их отношения. Она была из другого времени – из тех, кто терпел, молчал и прощал.

Анна всегда чувствовала её тихую, невысказанную симпатию, скрытую за ширмой старомодной вежливости.

Она не стала игнорировать. Ирина Михайловна этого не заслуживала.

«Здравствуйте. Готова Вас выслушать. Но только не у меня дома.»

Они встретились в тихой кондитерской в центре города. Ирина Михайловна сидела за столиком у окна, прямая и не по годам элегантная, с идеально уложенными седыми волосами. Перед ней стояла нетронутая чашка чая. Она нервно теребила сумочку на коленях.

Анна подошла, и свекровь подняла на неё глаза. В них не было ни упрёка, ни осуждения. Только глубокая, выстраданная печаль.

– Спасибо, что пришли, Анечка.

– Голос у неё был тихим, но твёрдым.

– Я не Анечка для вас уже, Ирина Михайловна. Просто Анна.

– Для меня вы всегда будете Аней. Девочкой, которую мой сын когда-то привёл в наш дом и которую я сразу полюбила.

Анна молча села напротив, заказала эспрессо. Она ждала атаки, просьб, мольбы о прощении. Но старушка молчала, собираясь с мыслями.

– Он мне всё рассказал, – наконец выдохнула она.

– Вернее, не всё, конечно. Он не способен на полную исповедь. Но достаточно, чтобы мне стало стыдно. Стыдно за него. И… за себя.

Анна удивлённо взглянула на неё.

– За себя?

– Да, – Ирина Михайловна кивнула, её взгляд утонул где-то в прошлом за окном.

– Потому что я знала. Я всегда знала, какой он. Ещё с юности. Падкий на внимание, на красивые глазки, на лёгкий флирт. Я видела, как он смотрит на других женщин, ещё когда вы только поженились. И я… я молчала. Я думала, что это пройдёт. Что ответственность, дети… что он остепенится.

Она сделала паузу, чтобы выпить глоток остывшего чая. Рука её чуть заметно дрожала.

– Я покрывала его перед отцом. Выгораживала. Говорила, что он задерживается на работе, что у него важные проекты. А его отец… он был человеком жёстким. Он бы вразумил Серёжу. Но я боялась ссор, скандалов. Я хотела мира в семье. И своим молчанием… я разрешила ему быть таким. Я его испортила.

Анна слушала, и лёд в её груди понемногу таял, сменяясь горьким пониманием. Вот откуда ноги росли. Вот чьё молчаливое одобрение он чувствовал за своей спиной все эти годы.

– Вы не виноваты, Ирина Михайловна, – тихо сказала Анна.

– Он взрослый человек. Он сам делал свой выбор.

– Виновата! – старушка вдруг стукнула ладонью по столу, и чашки звякнули.

– Виновата, потому что мать – это первый и главный судья для своего ребёнка. А я отказывалась быть судьёй. Я была адвокатом, который знает, что его подзащитный виновен, но всё равно выпрашивает ему помилование.

Она вытерла внезапно навернувшуюся слезу кончиком носового платка.

– И теперь я вижу результат. Я вижу, как он мучает вас. Как теряет детей. И я не могу больше молчать. Я пришла сказать вам одно: вы всё сделали правильно. Вы поступили так, как я должна была поступить сорок лет назад.

Анна ахнула. Она ожидала чего угодно, но только не этого. Не благословения на развод от матери своего мужа.

– Его отец?.. – не удержалась она.

Ирина Михайловна горько улыбнулась.

– Его отец был замечательным человеком. Верным, честным, надёжным. И я прожила с ним всю жизнь, думая, что так и надо. Что долг жены – терпеть. А теперь понимаю, что просто боялась. Боялась остаться одна, боялась осуждения, боялась нищеты. И своим примером я показала сыну, что женщина всё стерпит. И он нашёл такую же – вас. Сильную, терпеливую. Но всё же нашел в себе силы остановить это. А я – нет.

Она открыла сумочку и достала оттуда не конверт с деньгами, как почему-то ожидала Анна, а старую, потрёпанную фотографию. На ней была молодая Ирина с маленьким Серёжей на руках. Она смотрела в объектив с безграничной нежностью и надеждой.

– Я храню это фото. Как напоминание о том, каким он был. Чистым. И каким я хотела его видеть. Но люди не оправдывают наших надежд, Аня. Они просто другие.

Она протянула фотографию Анне.

– Я не прошу вас за него. Я не прошу вас вернуться. Я прошу вас только об одном… не лишайте его детей окончательно. Не делайте их оружием в вашей войне. Он – плохой муж. Возможно, сейчас он и плохой отец. Но он – их кровь. И однажды им захочется понять эту часть себя. Не мешайте им. Когда они будут готовы.

Анна взяла фотографию. Бумага была шершавой, выцветшей. Она смотрела на счастливое лицо молодой женщины, которая ещё не знала, какую боль принесёт ей будущее, и на маленького мальчика, который ещё не стал предателем.

– Я никогда не сделаю этого, – твёрдо сказала Анна.

– Я уже сказала ему, что дети будут общаться с ним, когда будут готовы. И когда он будет готов вести себя достойно.

Ирина Михайловна кивнула, и на её лице появилось что-то вроде облегчения.

– Спасибо. Больше мне от вас ничего не нужно.

– Она поднялась, оставив деньги за чай на столе.

– Я больше не буду вас беспокоить. И… простите меня. Если сможете.

Она повернулась и пошла к выходу своей прямой, гордой походкой. Анна смотрела ей вслед, сжимая в руке старую фотографию. Впервые за весь этот кошмар она почувствовала не злость и не боль.

Она почувствовала жалость. Жалость к нему. К его матери. К этой цепочке ошибок и молчаливого одобрения, которая тянулась через поколения.

Она поняла, что её борьба – это не только борьба за её будущее. Это был разрыв порочного круга. Для себя. Для Андрея. Для Маши. Чтобы они не несли этот груз в свои семьи.

Она аккуратно положила фотографию в кошелёк. Не как память о нём. А как напоминание о том, что у боли нет срока давности. И что иногда самое сильное «прости» звучит не от того, кого предали, а от того, кто молчаливо позволял предавать.