Текст книги "Семья Рин"

Автор книги: Алла Мелентьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 9

Гримерная переполнена. Гул голосов. Артисты, ожидающие выхода, играют в карты, беседуют, переодеваются. Я и Вера сидим за столом в группе игроков в покер. Шумно входит актриса, только что закончившая выступление.

– Вы только подумайте! Он хотел засунуть банкноту мне в декольте! – возмущенно обращается она ко всем.

– Что случилось, Элен? – откликается моя соседка по покеру.

– Этот Николя Татаров! Он опять появился! Все те же выходки, что и раньше, – женитьба не пошла ему впрок. Безобразие! Я прихожу сюда работать! Я единственный кормилец в семье! А ко мне относятся как к проститутке!

Присутствующие отлично наслышаны о подвигах Николя.

– Видно, молодая жена ему наскучила…

– Счастье еще, что этих богатых болванов не пускают в служебные помещения!.. Иначе житья бы от них не было…

– Молоденькие дебютантки, берегитесь! – с намеком говорит старичок гример. – В гримерной вы в безопасности, девушки, но ведь всегда можно подстеречь красавицу у входа…

– Да, достойные кавалеры перевелись… Распущенные русские баричи да японцы, – сетует актриса у гримировочного стола. – Однако русские олухи – это полбеды. Вы просто не сталкивались еще с ухаживаниями японцев! Вот с кем вы действительно намучаетесь, пока отвадите!

– О, терпеть их не могу! – восклицает Вера, вспомнив об убийстве молодой китаянки.

Ее тут же одергивают:

– Осторожней, Верочка! Такие слова в наше время не говорят на публике…

– Говорят, у Ирочки намечается именно японский поклонник… – бросает моя соседка по покеру, испытующе глядя на меня – не удастся ли заставить проболтаться про интрижку с японцем.

Я отмахиваюсь.

– Ах, вовсе нет, только этого не хватало! Нет, только не это, иначе мне придется выбираться из клуба через кухонный желоб…

В полуоткрытую дверь стучит мальчишка посыльный. Огромный букет в его руках привлекает общее внимание.

– Ого!.. И, конечно, от месье Татарова! – восклицает актриса у гримировочного стола. – Кому же на этот раз?

– Для мадемуазель Айрини…

Посыльный кладет букет на стол рядом со мной и удаляется. Раздосадованная, я застываю на месте, смотрю на цветы с отвращением. Вера вскакивает, подходит к букету, осматривает его и вытаскивает записку.

– Ну, кто же?! Это подношение от… от А-ки-то Абэ… – Вера пытается прочесть непонятное имя дарителя: – Акито Абэ….

Мы изумленно переглядываемся.

– Мои поздравления, – растерянно говорит Вера. – Ну вот, твой японский поклонник перешел к наступательным действиям. Но по крайней мере следует радоваться, что это не Николя Татаров.

«Лучше бы уж это был Николя Татаров», – думаю я встревоженно, но тут же беру свои слова обратно. Николя Татаров вовсе не лучше. Чего доброго, он начнет шантажировать меня моим происхождением. Внимание обоих этих мужчин равным образом несет угрозу мне, юному наивному созданию с американским гражданством, вообразившему, что можно обмануть судьбу, если плыть по течению.

И очень скоро разразилась катастрофа, поставившая крест на моем коротком преуспевании в военном Шанхае.

Это случилось после представления нового номера.

То наше выступление оказалось очень успешным. К ногам Веры, как всегда, летит куча банкнот. Мне тоже достается несколько конвертов – необычно большое внимание для меня. Я с нервной улыбкой смотрю в зал, пытаясь определить дарителей. Я догадываюсь, кто это может быть. Я настороженно оглядываю публику и вижу своего японского поклонника, сидящего на своем обычном месте с каким-то 6 другим офицером и с двумя девушками, – как и следовало ожидать, он и был одним из тех, кто бросил на сцену деньги. Наш обмен взглядами – краткий и эмоционально насыщенный. Я с вынужденной улыбкой кланяюсь в его сторону, стараясь не встречаться с ним глазами. Из другого конца зала Николя Татаров бросает мне несколько купюр с восклицанием: «Мадемуазель, вы прелесть!» Николя пьян и ведет себя развязно и шумно. Я кланяюсь и ему и поспешно покидаю сцену.

Мы с Верой возвращаемся в гримерную. Я иду впереди, в руках сжимаю конверты. Вера, словно ребенок, пытается забежать вперед и вырвать их у меня из рук, чтобы из чисто спортивного интереса узнать, каков мой улов против ее. Я крепко держу конверты, не позволяя Вере их заполучить.

– Дай, ну дай же! Ну покажи же, что там такое!.. О, какая вредная!..

Входя в гримерную, я бросаю полученные от поклонников деньги на стол и сразу начинаю переодеваться. Я пока не готова заниматься подсчетом финансовой выгоды своей популярности. Мне не хочется обдумывать, как теперь лавировать между Николя и японцем. Конверты тут же оказываются в распоряжении Веры. Она без церемоний садится на стол, достает и пересчитывает купюры.

– О – браво! Вот это добыча! Nice pull! Прекрасно… о! Надо же!.. Однако этот японец… посмотри-ка!.. – то и дело вскрикивает она.

Внезапно в дверях появляется мальчишка посыльный.

– Господин Николя Татаров просит госпожу Айрини о встрече в баре… – громко объявляет он на корявом французском.

Все в гримерной заинтригованы.

Я не желаю встречаться с Татаровым.

– Пожалуйста, скажите, что я не могу прийти.

– Господин Татаров настоятельно просит госпожу Ирэн прийти в бар… – настойчиво повторяет посыльный. – Господин Татаров сказал, что если госпожа Ирэн откажется от встречи, он будет ждать ее у выхода из клуба.

Я понимаю, что встречи не избежать.

– Передайте господину Татарову, что я выйду в бар через пять минут.

– Крепись, дорогая… Будь построже, отшей его поскорей – всего пара слов и… и сразу скажи, что у тебя другой кавалер!.. – сочувственно тараторит Вера.

Я иду на эту встречу, не понимая, что мне ни в коем случае не следует этого делать. Если у вас сомнительное положение в глазах общества и властей, вы должны держаться как можно дальше от публичных взглядов и воздерживаться от встреч с теми, кто способен использовать ваши слабые места против вас. Но я расслабилась от хорошей жизни и немного потеряла чувство реальности, которое выручало меня в первый год моего выживания.

Бар – место, где посетители клуба обычно назначают свидание актрисам. Он находится в некотором отдалении от сцены и зала, хотя между ними и нет четкой границы.

Я подхожу к бару и оглядываюсь, отыскивая Николя Татарова. Тот сразу окликает меня, непринужденно улыбается и призывно поднимает руку, приглашая занять место у стойки рядом с ним. Я подхожу и сажусь. Краем глаза вижу, что японский поклонник заметил мое появление в зале и незаметно, но внимательно наблюдает за мной со своего места.

Добрый вечер, мистер Татаров, – сдержанно здороваюсь я.

Николя пьян, но еще контролирует себя.

– Мадемуазель!.. Прошу, садитесь! Что вам заказать? – говорит он по-русски.

Он жестом подзывает официанта.

– Нет, спасибо, я не буду…

– Нет, прошу вас! в=Вы не можете отказаться! Нет! Ради нашей старой дружбы!..

Несколько посетителей оборачиваются и с любопытством смотрят на нас. Я пугаюсь нежелательного внимания.

– Тогда – все равно что, – обреченно говорю я.

Китаец-бартендер наливает мне что-то. Я беру бокал в руки и с безнадежностью ощущаю, как моя воля подавляется, меня уносит течением. Я не в силах сопротивляться ситуации, не знаю, как сдерживать энтузиазм пьяного мужчины. Я слишком поздно вспоминаю, что я – не героиня кинематографа, которая всегда поступает правильно, а всего лишь тихая инфантильная девочка из среднего класса, попавшая в ловушку жизненных обстоятельств.

Николя переходит с русского на табуированный для Шанхая английский, заставляя меня вздрогнуть.

– Не ожидал! – говорит Николя, двусмысленно улыбаясь. – Право, не ожидал вас здесь встретить!.. Вы всегда казались не такой девушкой.

Я беру себя в руки и сдержанно объясняю, стараясь как можно больше соответствовать стандартам благородной героини из кинокартины:

– Я просто зарабатываю здесь свой хлеб, мистер Татаров. Может, это выглядит со стороны странно, но это единственный заработок, который я смогла найти в сложное военное время.

Николя продолжает неприятно улыбаться. Ему, похоже, наплевать, героиня ли я из кинокартины или опустившаяся потаскушка с улицы.

– Поверьте, мадемуазель, я вовсе не ханжа… Я имел в виду, что вы всегда выглядели так, будто не можете позаботиться о себе. Поверьте, в вашем занятии нет ничего предосудительного!..

Мне нечего сказать, я молчу, отворачиваюсь от барной стойки, смотрю в зал, случайно встречаюсь глазами с японским офицером – поспешно и растерянно поворачиваюсь к стойке.

– Как вы смотрите на то, чтобы поужинать вместе? – спрашивает Николя.

– Думаю, это маловероятно. Уже поздно, пора домой, завтра будет трудный день. Извините меня…

Я делаю попытку уйти, из последних сил прикрывая гордым видом желание поскорей улизнуть от скандала. Николя хватает меня за локоть, не отпускает. Я неохотно возвращаюсь на место. Издалека японский офицер продолжает наблюдать за нашим разговором.

– Так как насчет ужина, мадемуазель?

– Боюсь, что нет. Мне пора. Прошу, позвольте мне уйти.

– Хорошо. Тогда так: сколько вы хотите за вечер?

– Мистер Татаров, помнится, когда я училась в гимназии, ваш тон был немного другим…

– О’кей… – Он ухмыляется. – Но тогда ведь вы учились в гимназии, а не были танцовщицей в ночном клубе…

– Я должна идти, прошу вас… – чуть не плача твержу я.

Николя, ухмыляясь, удерживает меня. Я беспомощно трепыхаюсь, пытаясь вырваться, насколько позволяют приличия, но силы не равны.

– Ну не будьте такой чопорной лицемеркой, Ирэн. Мы же друзья детства.

Я молча пытаюсь освободиться. Николя не пускает, ему нравится чувствовать свое превосходство. Рядом, к моему ужасу, возникает японский офицер. Он все-таки решил вмешаться.

– Отпустите девушку, – говорит японец на приличном английском. – Она не желает с вами оставаться.

Татаров изумлен и задет. У японца ледяной взгляд, и в существующей расстановке сил он не тот человек, чью просьбу можно легко проигнорировать. Николя не хочет давать задний ход, но понимает, что вынужден считаться. Он медленно встает, по-прежнему удерживая меня за руку. Я затравленно перевожу взгляд с него на японца. Я близка к обмороку.

– Офицер, вы неправильно поняли. Эта девушка – моя давняя знакомая. Мы просто разговаривали…

Японец смотрит на меня, пытаясь понять, какие отношения у меня с Татаровым. Я снова пытаюсь высвободиться. Появляется метрдотель, готовый вмешаться в события.

– Господин Татаров…

Николя злобно ухмыляется, продолжая крепко держать меня за руку.

– Между прочим… вы знаете, что защищаете гражданку враждебной нации? Эта девушка – американка!.. – говорит он японцу.

– Вы ошибаетесь… эта дама – из Манилы… – возражает метрдотель.

– Ха-ха – из Манилы!.. она американка! Я знаю ее семью! Это Ирэн Коул, американская гражданка! – Николя пьяно смеется и тут же заявляет громко, на весь зал, указывая на меня: – Господа, у этой дамы – американское гражданство, представляете!..

Внимание всего зала обращено на меня.

Я и японский офицер снова встречаемся взглядами. В моих глазах ужас, японец выглядит ошеломленным. Я наконец освобождаю руку от хватки Николя, неловко кланяюсь в сторону японца и сбегаю из бара.

Минуту спустя я влетаю в полумрак гримерной, где Вера и остальные по-прежнему играют в карты. С грохотом захлопнув дверь, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене – беспомощное испуганное маленькое существо. Я тяжело дышу, нервно прикасаясь ладонями к горящим щекам и губам, словно пытаясь заслониться от невидимого удара, который, я чувствую, судьба скоро нанесет мне.

Присутствующие изумленно смотрят на меня.

– Дорогая, что с тобой? Что-нибудь случилось?.. – спрашивает Вера.

Я растерянно смотрю на нее, не в силах вымолвить что-нибудь.

Три дня я не находила себе места в ожидании, что японцы придут за мной. Вера смеялась над моими страхами, успокаивала, как могла, и убеждала, что, если бы японцам было нужно, они арестовали бы меня в тот же вечер. На четвертый день после случившегося я стала успокаиваться – как выяснилось, напрасно.

Они уже ждали меня, когда мы с Верой вернулись после прогулки. За углом дома стоял грузовик, но мы не заметили его, потому что подошли с другой стороны улицы.

Мы поднимались по внешней лестнице, и Вера как раз говорила, что пора забыть о скандале с Николя.

– Не дергайся ты больше. Никому ты не нужна, никто не обратил внимания. Японцам сейчас не до тебя.

Вера шла впереди, держа сумку с покупками. Я вела Лорда. Собака внезапно начала рычать и лаять.

– Что с тобой, Лорд?

– Наверное, крысу учуял. Быстрей – надо успеть переодеться и накраситься, – сказала Вера и внезапно резко остановилась, заметив, что дверь в нашу комнату слегка при – открыта.

– Что это?.. Почему?..

Мы переглянулись. И она, и я точно знали, что дверь должна быть заперта.

После небольшого колебания Вера поставила сумку на ступеньки, поднялась на площадку и с опаской распахнула дверь.

В комнате нас ждали несколько японских солдат и Степанида.

– Боже мой! Что, черт возьми, здесь происходит? – сказала Вера, уже понимая, что стряслось.

Я растерянно стояла за ее спиной, сдерживая беснующуюся собаку.

Главный из японцев сделал шаг нам навстречу.

– Ирэн Коул? Ирэн Коул? – Он поочередно указал пальцем на меня и на Веру; он страшно коверкал мое имя.

– Это я, – сказала я.

– Ирэн Коул? Быстрей, быстрей! Вещи! Десять минут!

Наша ленд-леди подскочила ко мне, бормоча вполголоса:

– Они пришли и ждут вас здесь уже час… Что я могла сделать? Дай-ка, я уведу Лорда, а то как бы не пристрелили под горячую руку…

Я отдала ей поводок, и женщина быстро увела собаку на свою половину. С тех пор мы с ней никогда не встречались, и у меня почему-то осталось ощущение, что ее больше заботила судьба Лорда, чем моя.

Я стала испуганно доставать свои вещи, протискиваясь в тесноте между японцами, которые и не подумали выйти на площадку. Японцы ждали, наблюдая за моими сборами молча, не вмешиваясь, не понукая. Может быть, в глубине души они сочувствовали мне.

Вера металась от них ко мне:

– Нет! Нет! Постойте! Как можно! За что же ее? Она просто танцовщица! Мы ничего плохого не делали! Разве нельзя ей остаться здесь?

Увидев, что словами ничего не добиться, она бросилась к свалке своей одежды и стала перерывать ее в поисках вещей, которые могли бы мне пригодиться в лагере.

Она вытащила белье и одежду и стала помогать мне собираться.

– На вот, возьми, пригодится!.. – тихо сказала она и незаметно сунула мне в сумку пачку денег.

По ее лицу текли слезы, но она не обращала на них внимания.

Ей что-то еще пришло в голову. Она быстро вытащила все деньги, которые у нее хранились, и попыталась всунуть их японским солдатам.

– Возьмите! Пожалуйста, возьмите! Бедным солдатам трудно, тяжело сейчас, я знаю, деньги им не помешают… – Она стала всхлипывать. – Обращайтесь с ней хорошо, пожалуйста, прошу вас! Не обижайте ее!..

Солдаты стали отталкивать ее, но не сильно. Один для острастки замахнулся.

Я попыталась ее успокоить:

– Не плачь, со мной все будет хорошо. Они все равно давно должны были меня забрать. Это просто лагерь для интернированных. Это даже не тюрьма. Война ведь когда-то же кончится. Меня выпустят. Не надо так беспокоиться.

У меня даже получилось улыбнуться.

По-прежнему всхлипывая, Вера стала жать мне руки, прощаясь, совала скомканные деньги. Потом она спохватилась и снова пристала к японцам:

– Куда вы ее везете? Где это место, где оно? Пожалуйста, скажите! Я буду навещать ее!

Один из солдат снова замахнулся, видимо, посчитав ее слишком навязчивой.

– Я готова, – сказала я.

Главный японец жестом показал, чтобы я шла за ним.

Мы все спустились на улицу. Вера улучила момент и обняла меня на прощание.

– Айрини, я найду тебя! Не падай духом, дорогая! Прошу, пожалуйста, держись! Береги себя!

Я помню, что ее лицо было искажено от слез, как у обиженного ребенка.

Когда я забиралась в грузовик, Вера забросила туда вещи, которые она посчитала нужным собрать для меня. Она остановилась неподалеку и с горестным выражением наблюдала за нами. Я села на деревянную скамью и в последний раз помахала ей рукой. Грузовик тронулся.

То и дело вытирая мокрые щеки, Вера махала вслед и что-то кричала мне ободряющим тоном, но слов было уже не разобрать.

Как ни странно, я восприняла интернирование довольно спокойно, может быть, потому что в мыслях давно готовилась к нему. Только воспоминание о слезах, которые без остановки текли по щекам Веры, когда она провожала меня, не давали покоя, больно резали по сердцу. Мне было ужасно жаль ее из-за этих слез, будто она приняла на себя удар моих невзгод. «Как же она, бедняжка, будет теперь выступать без партнерши? – подумала я. – Как же я подвела ее своим глупым американским гражданством!»

Я до сих пор не знаю, по чьей именно воле угодила в лагерь. Могу только предположить, что среди посетителей или служащих клуба нашелся кто-то, кто не пропустил мимо ушей пьяные выкрики Николя. А может быть, сам Николя, протрезвев на следующее утро, счел нужным написать донос властям, чтобы японцы не обвинили его в пособничестве гражданам враждебных стран, в случае если кто-нибудь опередит его. У меня никогда не было никакого желания разбираться в этом вопросе. Это знание бесполезно и не меняет в моей судьбе ровным счетом ничего. Много лет спустя я случайно узнала, что Николя Татаров умер в тюрьме, когда к власти в Китае пришли коммунисты, а его жена и те члены семьи Татаровых, которым удалось получить разрешение покинуть Шанхай в сорок девятом году, обосновались где-то в Австралии.

Глава 10

Меня привезли в один из больших лагерей для гражданских лиц – их много было в те годы в окрестностях Шанхая.

Охрана лагеря обменялась приветствиями с сопровождавшими меня солдатами. Мне велели спуститься с грузовика и провели к главному зданию. Там конвоиры оставили меня у входа, приказав ждать, а сами вошли внутрь. Я простояла около двух часов, пока наконец не появился низенький японец надзиратель, который должен был отвести меня в ту часть лагеря, куда помещали одиноких женщин. Японец держал грязный матрас, который он бесцеремонно водрузил мне на плечо, – я чуть не упала от тяжести.

Лагерь был когда-то частной школой-пансионом. Мы пришли в дальний флигель, где раньше был дормиторий для учеников. Все мои силы уходили на то, чтобы под тяжестью вещей приноровиться к быстрому шагу японца надзирателя, и я лишь мельком успевала присматриваться к новому окружению.

Моими первыми впечатлениями были: грязный коридор ранее респектабельного здания, грязные холлы, окна, выходящие то в тупик, то в небольшой запущенный садик с несколькими деревьями, пара открытых дверей каких-то служб, где работали изможденные женщины в грязной оборванной одежде.

Мы пришли в дормиторий. Он был заполнен не кроватями, а матрасами. С первого же взгляда можно было определить, что они кишат насекомыми. Как мне объяснили позднее, кровати убрали специально, чтобы расширить пространство, – там, где стояли две кровати, можно было положить сразу три-четыре матраса. Помещение было забито женщинами разных возрастов и девочками-подростками.

Кое-где были протянуты веревки, и на них висели одеяла – они играли роль ширм и создавали видимость приватности. На таких же веревках сушилось рваное белье. Везде, где только можно было что-то положить, валялись груды каких-то вещей. Обстановка напоминала сильно скученную палату временного госпиталя. Все выглядело жалким и грязным, и в воздухе стояла сладковатая гнилостная вонь от немытых тел.

При виде сопровождавшего меня японца обитательницы дормитория сразу прекратили разговоры, вскочили со своих мест и дружно поклонились ему. Для меня было очень странным – почти диким – видеть, чтобы белые женщины кланялись азиату на азиатский манер.

Я растерянно стояла у дверей. Японец надзиратель обратился к женщинам по-японски, жестами показывая, чтобы они раздвинули свои матрасы и освободили место для моего. Они поспешно повиновались.

– Быстрей! Сюда! Быстрей! – поторопил он меня на ломаном английском.

Я торопливо расстелила матрас и положила на него часть вещей – кое-что поценней предусмотрительно продолжала держать в руках. Японец еще раз окинул взглядом помещение и вышел. Я осталась на ногах, испуганно осматриваясь.

Поведение женщин сразу переменилось. Они расслабились, снова заговорили. Теперь внимание большинства было направлено на меня.

– Новенькая, совсем молодая, – промолвила одна женщина, обращаясь не ко мне, а к своей соседке.

– Несчастная, как мы все… – откликнулась та и вздохнула.

Они внимательно рассматривали меня – и с особым любопытством мои вещи. Некоторые подошли ко мне, а следом подтянулись другие, и скоро вокруг меня образовалась целая группа интересующихся.

– Ты кто? Откуда? Как ты сюда попала? Как тебя зовут? – наперебой спрашивали по-английски обступившие меня женщины.

Я совсем растерялась от их бесцеремонного внимания.

– Я-я из Шанхая… Меня зовут Ирэн Коул… – испуганно представилась я.

– Сколько тебе лет? Где твоя семья? Ты англичанка? Евразийка?

– Американка…

– У тебя есть что-нибудь для обмена?

– Ну почему, почему ее матрас именно рядом с моим? И без нее тут тесно! – возмущенно выкрикнула внезапно подскочившая сбоку женщина. Ее агрессивность ошеломила меня. Я не могла заставить себя произнести ни слова.

Еще одна женщина пробилась ко мне сквозь толпу.

– Эй, с дороги! Леди, пропустите меня к новенькой!

Она окинула меня острым взглядом серых прозрачных глаз и протянула мне руку.

– Мое имя Джейн Фокс, девочка. Я тут староста. Что же нам делать с тобой? Давай-ка посмотрим, как тебя пристроить здесь получше.

Я начала лепетать что-то в ответ, но она не слушала.

– Чего вы пристали к девчонке? Ей и без вас не сладко. Отойдите, отойдите – что вы все тут стали? – накинулась она на толпившихся вокруг женщин.

Те послушно отступили на пару шагов – было заметно, что Джейн Фокс здесь верховодит.

Она присела у моего матраса и стала разглядывать вещи.

– Ну, что тут у нас?.. Плед… Полотенца… Одеяла у тебя, конечно, нет… – деловито бормотала она себе под нос, а потом обернулась к толпе и крикнула: – Эй, у кого-нибудь есть лишнее одеяло? Кто хочет поменять одеяло на пару чистых свитеров и мыло? У новенькой есть мыло!

Теперь к моему матрасу сбежался весь дормиторий. Женщины возбужденно переговаривались, обсуждая ценность моих вещей.

Видя, что у меня не хватает смелости торговаться самой, Джейн Фокс без колебаний взяла дело в свои руки и проявила себя, как заправский аукционер. По ее требованию я наспех рассортировала вещи на те, с которыми готова была расстаться, и те, которые хотела бы оставить.

– Я готова отдать одеяло – но за два куска! – откликнулась одна женщина.

– Иди сюда, Элси! У новенькой только один кусок, но у нее есть много интересного! – подозвала ее Джейн Фокс.

– Ода, теперь все клопы с ее матраса и одеяла Элси прибегут к моим в гости! Отлично! – возмущенно вставила моя агрессивная соседка.

– Заткнись, Люси, будь добра! – зло и выразительно попросила Джейн Фокс. – Может, ты хочешь, чтобы ее вообще не было? Так скажи японцам!

Люси замолчала и с возмущенным видом бухнулась на свой матрас, что-то бормоча под нос.

Выторговав для меня теплое одеяло и еще кое-что необходимое для жизни в лагере, Джейн Фокс ободряюще улыбнулась.

– Ну, теперь-то ты ни за что не пропадешь. Я ведь говорила, деточка, что мы тебя пристроим.

Я помню, что в первую ночь в лагере долго не могла заснуть. Лагерные матрасы кишели клопами, и я беспрерывно ворочалась, пока одна из соседок не отчитала меня шепотом за то, что я мешаю ей спать. Лежать было ужасно неудобно. Мой матрас топорщился и бугрился, потому что злобная Люси потребовала, чтобы я подвернула его, так как его края влезали на ее территорию. Даже повернуться или поменять позу лишний раз было сложно без того, чтобы не потревожить соседок справа или слева.

Я размышляла о своем новом положении и думала о матери, сестрах и брате. В дни клубного благополучия я реже вспоминала о них, но когда жизнь вновь стала суровой, мои мысли опять возвратились к семье. Я лежала на грязном матрасе, укрываясь одеялом, обменянным на кусок мыла и одежду, и думала, что вполне смогу пережить и это испытание. У меня было тяжело на сердце, но все же не настолько тяжело, чтобы заплакать. Главное, говорила я себе, не забывать, что каждый новый день приближает меня к концу войны – к тому моменту, когда я вернусь в свою семью. И тогда не будет человека счастливей меня: пусть мать вечно ворчит и придирается, пусть сестры сколько угодно придумывают поводы для насмешек, а брат не замечает моего присутствия – я все равно буду счастлива просто потому, что они рядом.

Утром я проснулась от воя сирены – сигнала подъема. Я вскинулась на постели, не сразу поняв, где нахожусь. Я с изумлением смотрела, как женщины вокруг вскакивали с мест и мчались куда-то из дормитория со всех ног.

– Новенькая, просыпайся! поторопись! Эй, толкните ее кто-нибудь! – окликнула меня Джейн Фокс с другого конца помещения. – Эй там, кто-нибудь, поднимите новенькую!

– Давай, вставай уже! Если опоздаешь, японцы тебя накажут. – Люси бесцеремонно дернула меня за лодыжку.

Вскочив, я бросилась за остальными во двор, на ходу, как все, приглаживая волосы и поправляя одежду.

Как бы ни спешили обитатели лагеря на построение, они обязательно останавливались и кланялись японским надзирателям, если те встречались на пути. Я тогда еще не понимала, что поклон – это важно, и женщина, случайно оказавшаяся рядом, толкнула меня в спину, принуждая поклониться японцу, стоявшему неподалеку.

– Кланяйся! Кланяйся, дурочка! Хочешь, чтобы тебя избили?

Перекличка проходила перед главным зданием. Там построили весь лагерь: из мужского, женского и «семейного» флигелей. Я боялась что-нибудь напутать и следила за окружающими, пытаясь подражать их поведению. Появились офицеры, проводящие перекличку. Заключенные кланялись всякий раз, когда те проходили мимо или даже случайно поворачивались к ним лицом.

Толстый японец начал называть имена женщин из нашего дормитория, а те с поклоном откликались. Я напряженно ждала, когда назовут меня, но все равно прозевала, потому что не узнала свое имя в искореженном японском произношении. Возникла пауза. Женщина, стоявшая сзади, толкнула меня; я спохватилась, неловко откликнулась и поклонилась. Японец подошел ко мне, что-то выкрикнул и замахнулся, заставив меня сжаться. К счастью, он был, очевидно, не в настроении осуществлять наказание, и я отделалась лишь чувством унижения.

Я вскоре узнала, что лагерь, в который меня привезли, предназначен для содержания полукровок и лиц смешанного происхождения с гражданством «враждебных стран». Первоначально в него помещали только евразийцев, но позднее японцы стали привозить туда и тех, чье происхождение или гражданство было трудно подвести под какую-либо категорию. Я попала туда из-за того, что, по мнению японцев, с моими русскими корнями могла считаться лишь наполовину американкой. По такой же логике здесь очутились одна полунемка-полуамериканка и одна голландка с британским паспортом. Что касается нашей старосты Джейн Фокс, то она была англичанкой, которая вышла в Шанхае замуж за американца, и это тоже дало японцам повод причислить ее к лицам «смешанного происхождения».

Первые дни жизнь в лагере казалась мне хаотичной. Я была так подавлена суровостью окружения, что долго не могла запомнить лиц и имен соседок. Все эти оборванные худые женщины казались мне одинаковыми. Самое большее, что я могла различить, – кто из них белая, а кто полукровка. Исключением были Джейн Фокс и злобная Люси, лица которых запомнились мне, очевидно, из-за шока первой встречи.

Я довольно долго не могла разобраться в их сложном этикете поклонов. У меня не получалось рассчитать, когда наступает момент, в который нужно поклониться: тогда ли, когда надзиратель входит? Или когда он смотрит в твою сторону? Следует ли кланяться вторично, если уже поклонилась, когда японец был вдалеке, а затем подошел? Когда я спросила одну из своих соседок, как определить, когда пора кланяться, она рассмеялась и сказала, что чем больше кланяешься по любому поводу, тем лучше – так-то уж точно не ошибешься.

В первый день я опоздала на раздачу еды – и осталась без обеда. Моя порция досталась кому-то другому. Порцию, которую я получила на ужин, кто-то ловко украл у меня из-под носа, когда я поставила ее на край стола и наклонилась, чтобы осмотреть оцарапанную о скамью ногу. Этих двух случаев было достаточно, чтобы я научилась всегда быть настороже и не опаздывать к раздаче чего бы то ни было. Я даже научилась отстаивать свое место в очередях за похлебкой, когда меня пытались оттереть.

У меня появились обязанности по дормиторию, и еще меня поставили на дежурства в столовую и на чистку уборных. В лагере у всех были какие-то обязанности. Здесь все работали, даже дети – иначе не выжить. Самые обычные для мирной жизни бытовые действия превратились в условиях лагеря в долгий утомительный труд.

Однажды, вернувшись с дежурства по кухне, я обнаружила, что у меня украли часть вещей, которые лежали у моей постели. Воры забрали все, что невозможно было опознать и потребовать обратно. Я растерянно перебирала оставшиеся пожитки и размышляла, как защититься от воровства. Я несколько раз сталкивалась с уличным воровством в голодном Шанхае, но кражи в герметичных условиях лагеря оказались гораздо более страшной угрозой. Я ведь не могла сторожить свои вещи, не отходя от них, или таскать повсюду, держа при себе. Я не могла даже попросить какую-нибудь из соседок за ними приглядеть, пока меня нет, – я не имела представления, не является ли при здешних порядках такая просьба чем-то из ряда вон выходящим.

Я стала украдкой присматриваться к женщинам, которые находились в это время в дормитории, и прислушиваться к их разговорам, пытаясь понять, что за люди меня окружают и нет ли среди них той, кто обокрала меня и сейчас незаметно наблюдает со своего места, как я собираюсь вести себя, обнаружив кражу.

Справа от меня девочка-подросток сосредоточенно пыталась отчистить юбку от грязи, а рядом с ней ее старшая сестра делилась со своей соседкой какими-то местными сплетнями.

Чуть подальше две обитательницы дормитория, понизив голоса, разговаривали о чем-то, что имело отношение к лагерному черному рынку:

– …Спроси его, нельзя ли раздобыть свиного сала… Всегда можно обменять на рис… И оно такое калорийное…

Все, на кого ни поглядишь, казались безобидными и вполне приличными. Кто же из них украл мои вещи? Неужели придется подозревать всех подряд и жить в постоянном напряжении?

На другом конце помещения Джейн Фокс зычно крикнула кому-то:

– Эй, Мэри! Ты, помнится, задолжала мне мыльной воды для стирки. Я собираюсь стирать! Где моя мыльная вода?