Текст книги "Не его тип (СИ)"
Автор книги: Алиса Коршунова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)
Глава 8
Под маской послушной жены скрывалась не скромница, а богиня искушения. И она явила ему свой лик
Внешне всё оставалось по-прежнему. Дом функционировал в своём безупречном, безжизненном ритме. Но для Лайама пространство между его кабинетом и восточным крылом превратилось в магнитное поле, незримо искажавшее его восприятие.
Пройти мимо её двери теперь было испытанием. Каждый раз, когда он оказывался в том конце коридора, перед его внутренним взором вспыхивала одна и та же картина: не свет и тени, а живое, дышащее полотно – изгиб позвоночника, напряжение мышц бедра, запрокинутая голова в ореоле растрёпанных волос. И этот запах… Призрачный, но невыносимо реальный.
Воспоминание было настолько ярким, что вызывало немедленную физиологическую реакцию – резкий прилив крови, заставлявший его сжимать челюсти и менять походку, будто пытаясь скрыть внезапную уязвимость. Он ловил себя на том, что замирает у двери, прислушиваясь. Но за тяжёлым дубом теперь царила абсолютная тишина. Ни шёпота, ни музыки, ни намёка на тот сбивчивый ритм дыхания. Она будто ушла ещё глубже внутрь себя, затаилась, став ещё более призрачной.
Сама Элис, когда они изредка пересекались, смотрела на него с холодной, отстранённой подозрительностью. В её взгляде читался немой вопрос: «Когда ты нанесёшь удар?» Она ждала разоблачения, скандала, мести за разрушенную приватность.
Но Лайам играл свою роль, изо всех сил изображая невозмутимость. Он обсуждал с Бернардом график поставок вина, просматривал отчёты в столовой, делал вид, что не замечает, как она отводит взгляд при его появлении. Только когда её спина была к нему, он позволял себе на мгновение закрыть глаза и глубоко, почти болезненно, втянуть воздух, безуспешно пытаясь уловить тот самый, пьянящий аромат роз и кожи. Но теперь от неё исходил лишь нейтральный, дорогой запах мыла и свежего белья. Она намеренно замаскировала все следы.
Эта игра в кошки-мышки, где он теперь был и охотником, и добычей, длилась около недели. Напряжение росло, как давление перед грозой. И в конце концов его терпение лопнуло. Контроль, который он так ценил, дал трещину.
Поздним вечером, под предлогом поиска документов (слабая отговорка даже для него самого), он снова взял дубликат ключа. На этот раз он не стучал. Он просто открыл дверь.
И застыл на пороге, охваченный волной глупого разочарования.
Элис сидела на краю той самой софы, но теперь она была полностью одета – в один из своих унылых, высоко застёгнутых кардиганов и широкие брюки. В руках у неё была книга в потёртом кожаном переплёте. При его появлении она вздрогнула и подняла на него взгляд, в котором вспыхнуло чистое, незамутнённое возмущение.
– Ты же отдал мне ключ! – её голос дрогнул не от страха, а от ярости. – Это воровство. И нарушение всех границ!
Лайам почувствовал себя школьником, пойманным на подглядывании. Он неловко переминался с ноги на ногу, его грандиозный, смутно осознаваемый план рушился.
– У меня остался ещё один дубликат. На всякий случай. Я думал… – он запнулся, чувствуя всю нелепость ситуации. – Я надеялся, что ты… что мы можем… продолжить.
– Продолжить что? – отрезала она, её щёки залил яркий румянец. – Ты ясно дал понять, что считаешь мои увлечения «нормальными». Я приняла твоё молчаливое согласие. А теперь ты врываешься снова, как будто у тебя есть какие-то права на… на моё личное время!
– Я сказал, что это нормально! – выпалил он, раздражение наконец прорвалось сквозь слой смущения. – Но я не сказал, что мне всё равно! Это не нормально для меня, понимаешь? Не нравится мне мысль, что моя жена находит удовольствие в одиночестве, в то время как я… – он резко оборвал, не желая признаваться в собственном вынужденном воздержании и разрыве с Софи.
– У тебя, я полагаю, есть другие источники утешения, – холодно заметила она, возвращаясь к книге, но её пальцы белели, сжимая переплёт. – Какая-нибудь… София.
Её произношение имени было точным, ледяным уколом. Она знала. Конечно, знала. В её мире слухи распространялись со скоростью света.
– Зачем мне кто-то другой, – его голос стал тише, но приобрёл металлический оттенок, – если у меня есть законная жена, которая, как недавно выяснилось, совсем не ребёнок? Если бы я знал это раньше… всё могло бы сложиться иначе.
Она не ответила, лишь губы её чуть дрогнули. Но румянец на щеках стал ещё глубже, почти пурпурным. И вдруг, с внезапной решимостью, она резко встала, отбросила книгу в сторону.
– Ты хочешь это увидеть? Хочешь знать, какая я на самом деле? – её голос звучал уверенно и вызывающе. – Хорошо. Я всё тебе покажу. Но потом оставь меня в покое.
Она стремительно скрылась в соседней комнате – в своей ванной и гардеробной, хлопнув дверью. Лайам остался стоять посреди её запретного святилища, сердце колотилось где-то в горле. Он слышал звуки передвигаемой мебели, лязг металлических вешалок, тихие, быстрые шаги. Ожидание было мучительным и сладостным.
И когда дверь открылась снова, у него перехватило дыхание.
Первой мыслью, дикой и нелепой, было: «Это не она. Это её дерзкий, грешный двойник».
Исчезла хрупкая девушка в мешковатой одежде. Перед ним стояло существо из какого-то смелого, подпольного фантазийного журнала. Крошечные кожаные шорты, сидевшие так низко на бёдрах, что это почти граничило с чудом, обтягивали её округлую, упругую попку. Простая чёрная майка без рукавов подчёркивала тонкость талии и хрупкость плеч. А с ног до самых бёдер вздымались высокие лакированные сапоги на шпильке, придававшие её ногам невероятную, хищную длину.
Это было вульгарно. Это было вызывающе. Это было чертовски, до головокружения, сексуально.
Но самое шокирующее произошло, когда он поднял взгляд на её лицо. Исчезли огромные очки, скрывавшие половину лица. Глаза, теперь подведённые тонкой искусной чертой, оказались огромными и дымчато-серыми, цвета грозового неба перед ливнем. В них не было ни капли застенчивости – только дерзкий, испытующий блеск. Её всегда безупречно собранные волосы были зачёсаны в небрежный, но стильный беспорядок, несколько прядей падали на лоб и щёки. На запястьях звякали тонкие серебряные браслеты, а в идеальном углублении её пупка сверкал крошечный кристалл.
– Элис? – выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым.
– Теперь, – она сделала медленный, нарочитый поворот на каблуке, заставив кожу шорт натянуться ещё сильнее, – можешь звать меня Лиса.
Затем она засмеялась. Это был не тот вежливый, сдержанный звук, что он слышал раньше. Это был звонкий, низкий, немного хрипловатый смех, откровенный и заразительный. Он увидел ровные белые зубы, игривую искорку в глазах. И этот смех, эта трансформация ударили по нему сильнее, чем любой наряд. Его разум отказывался соединить этот образ с той молчаливой, бледной тенью, которая бродила по дому последние полгода.
– Что ты творишь, дьяволёнок? – прошептал он, чувствуя, как знакомое, тяжёлое тепло разливается по низу живота. – Я… У меня сердце не железное. Ты хочешь меня в гроб загнать?
Но она не отвечала. Она играла.
Следующие полчаса стали для Лайама откровением, медленным, мучительным и восхитительным падением в пропащую бездну его собственного невежества.
Она исчезала и появлялась снова, каждый раз в новом обличии. Вот она в кружевных чулках и корсете, подчёркивающем линию талии. Вот в облегающем чёрном трико, делающем её похожей на героиню какого-то футуристического балета. А вот – в розовом сетчатом боди с прозрачными вставками, дополненном меховыми манжетами на запястьях и щиколотках и… заячьими ушками на ободке. Это было нелепо, театрально и безумно возбуждающе.
Она пританцовывала, изгибалась, ловила его взгляд и тут же отводила его, играя в соблазнение с мастерством, которого он от неё никак не ожидал.
И с каждым новым выходом стена между «Элис» – тихой, удобной женой по договору – и «Лисой» – этой пылкой, таинственной незнакомкой – рушилась всё сильнее. Лайам понимал с растущим, горьким восторгом, каким слепым и самоуверенным идиотом он был. Он купил не просто аристократическую безделушку. Он привёз в свой дом вулкан, тщательно замаскированный под ледник.
И когда она вышла в последнем наряде – том, о котором он позже думал со смесью похоти и благоговейного ужаса, – у Лайама Холта, человека, который считал, что контролирует всё и вся, окончательно снесло крышу.
Мир сузился до размера этой комнаты, до звука её дыхания, до блеска в её глазах и до осознания одной простой, непреложной истины: игра только началась. И на этот раз правила диктовала она.
Глава 9
Она изучила теорию по книгам. Его тело стало её главным практическим руководством
Мир теоретических знаний, почерпнутых из смелых фильмов и откровенной литературы, столкнулся с суровой, ошеломляющей реальностью плоти. Элис – Лиса – внезапно осознала пропасть между созерцанием и участием. Её тело, знакомое лишь с прикосновениями врачей и сухой, формальной гигиеной, а впоследствии – с её собственными одинокими открытиями, дрожало на пороге неизведанного.
Её поцелуйный опыт сводился к нескольким неловким, украдкой обменянным прикосновениям губ с другим таким же запуганным созданием в тенистых уголках закрытого пансиона. Это был язык, который она изучала лишь по книгам.
Когда Лайам притянул её к себе, его большие, тёплые ладони охватили её бёдра сквозь тонкую кожу шорт, и её мир сузился до ощущений. От него исходил запах – не парфюма, а чего-то более глубокого: тёплой кожи, чистого пота, лёгкого, смолистого оттенка хвои от мыла и мужественности, которую невозможно подделать. Она уткнулась лицом в изгиб его шеи, в этот безопасный, мощный угол, и её сознание поплыло, захлёстнутое шквалом сенсорной информации. Его сила, сдерживаемая и контролируемая, была и пугающей, и невероятно притягательной.
– Я хочу тебя потрогать, – прошептала она, и её голос прозвучал чужим, низким, полным решимости, которая рождалась из глубинного любопытства и зарождающегося голода.
Её пальцы, тонкие и обычно такие уверенные с иглой или кистью, дрожали, когда она опустила ладонь на выпуклость в его брюках. Через ткань она ощутила твёрдую, пульсирующую теплоту. Смелость подпитывалась его резким, сдавленным вдохом. Она нашла молнию, расстегнула её медленно, заставляя каждый зубец издавать отдельный, громкий щелчок в тишине комнаты. Затем её рука скользнула внутрь, сквозь мягкую ткань боксеров, и обхватила его.
Лайам аж качнулся назад, будто от удара. Его член был горячим, тяжёлым, живой сталью, обёрнутой в бархат. Прикосновение её прохладных, неуверенных пальцев было одновременно пыткой и благословением. Глаза его потемнели, зрачки расширились, поглощая весь свет.
– Снимай, – её приказ был скорее мольбой, дрожащей от предвкушения. – Всё. Я хочу видеть.
Она хотела сравнить теорию с практикой, картинки в её голове – с живым человеком. Лайам, которого трясло не меньше её, поспешно сбросил с себя рубашку, брюки, последние оковы ткани.
Он стоял перед ней во всей своей мужественной, неприукрашенной реальности. В свете приглушённых ламп его тело было полем битвы и триумфа – широкие плечи, рельефный пресс, шрамы от давно забытых приключений юности, и самое главное – его возбуждение, внушительное и прямое, свидетельство его желания к ней, к этой новой, незнакомой Элис.
– Ого, – выдохнула она, и в этом одном слове был и детский восторг, и почтительное удивление женщины.
Её стеснение испарилось, поглощённое жаждой исследования. Она встала с кровати и медленно обошла его по кругу, как художник, оценивающий натуру. Её взгляд был пристальным, аналитическим, лишённым ложной скромности.
Потом она коснулась его. Сначала кончиками пальцев, пробежавшись по напряжённым мышцам плеча. Затем – ладонью. Она положила её на грудь, чувствуя бешеный стук его сердца. Её прикосновения были смелыми, но наивными, и каждое из них заставляло его кожу гореть, а мускулы непроизвольно вздрагивать.
Для Лайама это медленное, методичное «издевательство» было невыносимым испытанием. Его терпение, которое он копил полгода, лопнуло, как перетянутая струна. С низким рычанием, в котором смешались торжество и нетерпение, он схватил её, поднял в воздухе (она легонько вскрикнула от неожиданности) и рухнул с ней на бархатное месиво подушек и простыней.
Про себя он строил планы. Он собирался быть нежным, терпеливым, осторожным. Хотел провести её через этот первый раз, как через священный ритуал, с бесконечным вниманием к каждому её вздоху, каждому наморщиванию лба. Но его планы разрушила она сама.
Словно плотина прорвалась. Вся её подавленная страсть, всё любопытство, вся энергия, копившаяся в заточении её прежней жизни, вырвалась наружу. Её губы нашли его с жадностью новообращённого. Её поцелуи были неистовыми, неумелыми, но полными такого огненного энтузиазма, что у него перехватило дыхание.
Её руки исследовали его тело – грудь, живот, бёдра – с лихорадочной торопливостью, будто боялись, что этот миг растворится. А когда он, в свою очередь, коснулся её, провёл ладонью по её шелковистой коже под скандальным боди, она вздрогнула всем телом и издала такой сдавленный, жадный звук, что ему пришлось приложить невероятные усилия, чтобы не потерять контроль сразу.
– Первый раз, малышка, – его голос был хриплым от напряжения, когда он перевернул её на живот, мягко, но неумолимо укладывая на подушки. Он целовал её позвоночник, каждый позвонок, чувствуя, как дрожит её спина под его губами. – Я не хочу причинить тебе боль. Дай мне подготовить тебя. Всё будет хорошо, я обещаю.
Его пальцы, смазанные лубрикантом, который он с рыцарской предусмотрительностью нашёл в тумбочке неделю назад, были бесконечно бережными. Он растягивал её медленно, внимательно следя за малейшим сигналом её тела, заглушая её нетерпеливые всхлипы поцелуями в плечи, шепча слова ободрения, которые больше походили на молитвы. Он думал, что ведёт её.
Но он снова недооценил её.
Внезапно, с ловкостью и силой, которых он от неё не ожидал, она вывернулась в его руках. В следующее мгновение он уже лежал на спине, а она, оседлав его, нависла сверху, её распущенные волосы создавали тёмный шатёр вокруг их лиц. В её дымчатых глазах, таких близких, бушевала буря – страх, решимость, неистовое любопытство.
– Элис, подожди… – начал он, но было уже поздно.
Опираясь руками о его грудь, она медленно, с сосредоточенным видом, опустилась на него. Их глаза были прикованы друг к другу. Он видел, как её зрачки расширились от внезапного, шокирующего ощущения заполненности, как её рот приоткрылся в беззвучном крике. На её лбу выступили капельки пота.
Она замерла, вся её фигура выражала потрясение от перехода из мира теорий в мир неумолимой, преображающей реальности.
И тогда, преодолев первый шок, она сделала едва заметное движение бёдрами. Потом ещё одно. И ещё. Её глаза не отрывались от его лица, будто она читала в нём карту своих новых ощущений.
А потом её веки дрогнули, она запрокинула голову, обнажив длинную изящную линию шеи, и из её груди вырвался долгий, низкий, вибрирующий стон. Это был звук открытия, падения, обретения. Звук, от которого у Лайама помутилось сознание, и он, обхватив её бёдра, позволил себе наконец войти в этот танец, который она так бесстрашно начала.
Теория уступила место практике. Наблюдение – участию. А их брак по расчёту в ту ночь треснул по всем швам, уступая место чему-то хрупкому, новому и невероятно опасному. Чему-то настоящему.
Глава 10
Она годами жила в тюрьме условностей. И только с ним впервые смогла стать собой
Лайам лежал на спине, раскинувшись на смятых шелковых простынях, и чувствовал себя одновременно разбитым и невероятно живым. Каждая мышца в его теле приятно ныла, а в голове стоял густой, тёплый туман удовлетворения. Он с трудом повернул голову, наблюдая, как Элис – нет, Лиса – грациозно двигалась по комнате, завернувшись в его халат, который болтался на ней, как палатка, но от этого казался ему самым эротичным предметом одежды на свете.
– Ну и тихоня же мне в жены досталась, – произнес он, и его голос звучал непривычно хрипло. – Просто ангел во плоти. Кто бы мог подумать, что за этой маской…
Он сделал паузу, вдыхая воздух. Комната всё ещё была напоена её ароматом, но теперь он изменился, стал глубже, сложнее, смешавшись с его собственным запахом. – Ты пахнешь сейчас… так потрясающе. Совершенно иначе.
Он заметил, как её взгляд скользнул в сторону полки с её скандальной коллекцией, задержавшись на одной особенно сложной композиции у окна. Его глаза округлились в преувеличенном ужасе.
– Нет-нет-нет, солнышко, даже не думай! На ту, у окна, не смотри! Я тебя умоляю! – Он поднял руку в немой мольбе. – Там трое, и поза… чудовищно акробатическая. Я мужчина крепкий, но не резиновый. Дай мне хотя бы сутки на восстановление. А лучше двое.
Элис фыркнула, но поставила фигурку обратно с лёгким, почти слышным вздохом сожаления. В её движении была такая милая, живая досада, что Лайам едва сдержал улыбку.
Слабоват оказался её муж, – читалось в её выразительном взгляде.
Пока он пребывал в состоянии блаженного паралича, она успела совершить маленький подвиг. Исчезла в ванной, откуда вскоре донёсся шум воды и её тихое, совершенно неарийское мурлыкание какой-то мелодии. Потом, уже одетая в простые хлопковые шорты и футболку (которые на ней смотрелись как ещё один скандальный наряд из-за своей простоты и принадлежности ему), она скрылась на кухне.
Теперь она вернулась, неся поднос. На нём дымились жареные куриные ножки с травами, салат из зелени и помидоров и кусок шоколадного торта, который Бернард, должно быть, припрятал для особых случаев. В другой руке она держала бутылку бордо и два бокала, зажатые пальцами.
– Ты ограбила мой погреб? – слабо поинтересовался Лайам, наблюдая, как она ловко, одной рукой, выдёргивает пробку.
– Позаимствовала, – невозмутимо поправила она, наливая вино. – В качестве компенсации за моральный ущерб и нервное потрясение.
Она уселась на край кровати, подобрав под себя ноги, и принялась за еду с аппетитом, которого он у неё никогда не видел. Она обгладывала куриную ножку, не обращая внимания на этикет, отламывала куски торта пальцами и запивала всё это большими глотками вина. Лайам смотрел на это пиршество с немым восхищением. Его бледная, едва прикасающаяся к еде мышь исчезла. Её место заняла жизнелюбивая, земная женщина с блестящими от удовольствия глазами.
– И всё это время, – медленно проговорил он, отпивая из своего бокала, который она ему протянула. – Всё это время ты жила так втайне... Как ты вообще раньше выживала?
Элис отложила кость, вытерла пальцы салфеткой и вздохнула. Этот вздох был полон такой старой, глубокой усталости, что Лайам почувствовал внезапный укол вины.
– Не выживала. Просто существовала. Мои родители…
Она покрутила бокал в руках, глядя на тёмно-рубиновую жидкость.
– Они были сыщиками высшей категории. Рылись в моих вещах, читали дневники, которые я прятала с изобретательностью шпиона. Однажды, лет в шестнадцать, я скопила карманные деньги – те, что давали на «мороженое и книги», – и купила в интернет-магазине нижнее белье. Черное, кружевное. Даже не надела – просто хотела иметь. Его нашли.
Она горько усмехнулась.
– Ты можешь представить сцену? Лаура Вандерлин, размахивающая крошечными кусочками чёрного кружева перед моим отцом, как вещественным доказательством моего морального падения. Мне устроили допрос с пристрастием, неделю не выпускали из комнаты, отключили интернет. А потом… Потом начался тотальный контроль. Каждый мой шаг, каждый звонок, каждая встреча с подругами… Их родителям звонили, чтобы те доложили, о чём мы говорили. Мне читали лекции о долге, чистоте, чести семьи. Они вбивали мне в голову, что любое проявление… интереса к чему-то, выходящему за рамки вышивки гербов, – это удел падших женщин. Я к семнадцати годам искренне считала себя испорченной. Порочной. Просто за мысли.
Лайам слушал, и его первоначальная лёгкость уступала место холодной, нарастающей ярости. Он представлял эту хрупкую, пытливую девочку, загнанную в угол ханжеством и страхом.
– А почему не стала носить то, что нравится, здесь? – спросил он тихо. – У тебя же была полная свобода. И деньги.
Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень той самой, старой неуверенности.
– Боялась. Боялась, что ты посмотришь на меня так же. Что увидишь в этой одежде только похоть и вульгарность. Что будешь считать меня… дешёвкой. Той самой «шалавой», которой меня годами пугали. Я примеряла всё перед зеркалом в своей комнате. Танцевала. Представляла всякое… А потом снимала и прятала в самый дальний ящик. А эти вещи…
Она кивнула на полки и плакаты.
– Это был мой побег. Статуэтки… Когда я впервые увидела подобные работы на сайте одной маленькой студии, я не могла оторваться. В них была не какая-то обыденная пошлость. В них была красота. Изнанка той благопристойности, которую от меня требовали. А эти мужчины на стенах…
Её губы тронула едва заметная улыбка.
– Я искала тех, кто был похож на тебя. Тёмные волосы, определённая линия плеч… Я представляла, как мы… будем вместе. Не просто как супруги, а как… любовники. Как будем гулять, смеяться, ужинать при свечах. Как ты будешь смотреть на меня не как на экспонат, а как на женщину.
Её слова висели в воздухе, тихие и оглушительные. Лайам почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.
– Полгода, – прошептал он с горьким сожалением. – Мы потеряли полгода. И всё из-за моего тупоумия. Из-за того, что я был слишком горд, слишком занят и слишком слеп, чтобы увидеть тебя. А ты тут, бедняжка, мучилась в одиночестве, думая, что я такой же ханжа, как твои родители. – Он потянулся и поймал её руку, прижал ладонь к своей щеке. – Если хочешь, можешь дать мне пощёчину. Только, пожалуйста, не сильно – я, кажется, и так на грани жизненных сил.
Она рассмеялась, и это был счастливый, свободный звук. Она высвободила руку и вместо пощёчины провела пальцами по его взъерошенным волосам, а затем ладонью по его спине, ощущая под кожей усталые, расслабленные мышцы.
– Я тебя вымотала, – сказала она с искренним сочувствием. – Я хотела быть… осторожнее. Но когда ты прикоснулся ко мне… я просто не смогла сдержаться. Ты уж прости. Отдохни сейчас. Я обещаю, пока ты не восстановишься… – она наклонилась, и её губы почти коснулись его уха, а голос стал низким, соблазнительным шёпотом, – я тебя не трону.
Лайам закатил глаза и беззвучно затрясся от смеха, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить собственный хриплый хохот. Его плечи ходили ходуном.
– Маньячка! – наконец выдохнул он, выныривая для глотка воздуха. – Настоящая, безбашенная маньячка!
Он посмотрел на неё, на её сияющие глаза, на разбросанную по комнате одежду, на пустую тарелку от торта, и чувство, которое подступило к горлу, было слишком огромным, чтобы его назвать.
– А я… – Он качнул головой. – Я был полнейшим, непроходимым, самодовольным идиотом.
В её взгляде не было упрёка. Было понимание. И прощение. И что-то ещё – тёплый, живой огонёк общего будущего, которое только что, в этой комнате, пахнущей сексом, жареной курицей и дорогим вином, начало обретать свои первые, шаткие, но невероятно прочные очертания.
Не сделки. Не договора. А будущего.
